Станислав Буркин.

До свидания, Сима

(страница 4 из 24)

скачать книгу бесплатно

   «Не уходи», – промелькнула в уме обычная грустная фраза, которую я говорил про себя в тысяче других случаев, когда она хоть ненадолго оставляла меня. «До свидания, Симочка! До свидания, моя милая!»
   Я аккуратно сел на лед и закрылся рукой от ямы и от всего неотвратимого, всего настоящего и страшного. Секунд через двадцать или двести медленно подкатились два больших человека на прямых, словно деревянных, ногах и замерли на большом от меня расстоянии. Лица у них были как в театре пантомимы, белые, с румянцем и совершенно одинаковые. Они жестами, чуть подавшись вперед, с мольбой на лицах подзывали меня к себе. Но я плакал и не хотел слушать их.
   Когда слух вернулся ко мне, на месте двух возникла уже целая компания, и первые два, расставляя руки, никому не позволяли подойти ко мне. Женщины галдели как на базаре и препирались с мужчинами. Казалось, вот-вот расплачутся. Я лег на жесткий студеный лед, вытянувшись во весь рост, зажмурился, нос у меня тут же горько заложило, и я широко раскрыл рот. Падали редкие мелкие и колкие снежинки. Они липли под носом к верхней губе, превращались в щекочущую влагу, холодившую веки и остужавшую слезы, прохладно скользившие по вискам.
   Мне кажется, я никогда не прощу себе. Ни того, что я тогда ничего не смог сделать, ни того, что пишу это. Ведь я так любил и люблю ее. И с ней ушло столько всего моего. Словно внезапно оборвавшаяся мелодия, словно лопнувшая кинолента. Прости меня! Но я все равно обязательно напишу обо всем этом. Потому что иначе твоя черная вода однажды захлестнет меня, и я никогда из нее не выберусь.
   Хотя иногда этот страх оставляет меня, кажется навсегда исчезнувшим, и тогда я представляю себе, как прыгаю за тобой, захлебываюсь в твоих объятиях и навсегда остаюсь в твоем медлительном подледном царстве, где ты, безучастно замерев, как зачарованная, увлекаешься молчаливым течением. И когда я сознательно представляю это, страх подолгу не возвращается. И это даже хорошо, что тебя не нашли и по весне ты сможешь всплыть в какой-нибудь чирикающей глуши из ослепительной солнечной мути, где вьются пчелы над травами, блестят паутинки и бесшумно порхают белые весенние бабочки.


 //-- 1 --// 
   Глупо рассказывать теперь, в каком я был шоке, и как это все отразилось на мне и на всей семье, и что было в первые дни. Все и так понятно. Дом погрузился в траурное безмолвие. Мой мир был расщеплен. Прежние поиски в дебрях дома, в завалах книг, покрытых пылью и плесенью, вызывали у меня отвращение. Как только появлялась мысль о чердаке, сразу же приходил образ дохлой крысы, найденной на дне сундука. Я чуял присутствие этой крысы в каждой комнате. Вечера без Симы осиротели. Я так привык к ней, к ее голосу, что родной дом без нее был мне странен. Но в то же время казалось, Сима вот-вот войдет и запросто, конечно, какой-нибудь гадостью, рассеет все мои видения и отчаяния.
Я по-прежнему живо любил и ненавидел все ее штуки.
   Пару недель я не мог прийти в себя. Первые дни даже не мог спать один и перебрался с раскладушкой к бабушке. В школу опять не ходил – новые пропуски списали на ту же корь и повели в халупу через дорогу отливать воском к какой-то сухой старухе. Правда, потом один священник надавал маме по ушам за это бесовское предприятие. Да мне и самому, честно говоря, не понравилось. Когда поняли, что отливание не помогло, повели к психиатру.
   – Уэл, уэл, уэл, Александр Васильевич, – говорит мне пожилой врач, не глядя на меня, а листая какие-то бумажечки (возможно, мою легендарную автобиографическую историю болезни). – Давайте займемся вашим случаем. – И только тут поднимает сонливый взгляд, вздыхает, мнет и переплетает пальцы решеточкой.
   Весь какой-то долговязый, лысый, изломанный, в огромных выпуклых очках, делающих его похожим на филина. Пальцы длинные, костистые, ломкие, он играет ими, то выгибая, то силясь дотронуться средним пальцем до предплечья, словно желая показать вам, какое он все-таки удивительное чудовище.
   – Давайте рассказывайте мне свои приключения.
   «Я что тебе, сказителем нанялся, гундосый козел?» – подумал я, но не сказал, так как на кушетке, хоть раньше я и думал, что беседы с психиатром проходят исключительно конфиденциально, сидела мама, и мне пришлось как-то выкручиваться.
   – Видите ли, у меня умерла тетушка.
   – Что вы, совсем-совсем? – спрашивает доктор взволнованно и озадаченно. Короче, уже тут я понял, что ему самому диагноз пора устанавливать.
   – Под лед провалилась на глазах у нашего мальчика, – подсказывает мама сзади. – Сестра моя младшая.
   – Замечательно, – говорит доктор и чмокает ртом над бумажками. – Что же поделаешь? Психологическая травма. А как себя сейчас чувствуете? Что-нибудь беспокоит?
   – В смысле? – спрашиваю.
   – Ну, вообще, что-нибудь беспокоит?
   – Здоровье родителей, – говорю.
   – Восхитительно. А что конкретно вас беспокоит в здоровье родителей?
   – Ну, чтобы не болели. Жили долго. Чтобы наших с Лизкой детей увидели.
   – А что у вас с Лизкой? – внезапно оживился доктор.
   – Ничего, – отзываюсь, уже подергиваясь от смеха. – Это сестра моя младшая. – Что болтать-то, давайте я вам лучше принесу свои психоанализы. Как вам угодно, в коробочке или в баночке?
   – Остряк, остряк, – цокнув зубом, заключил доктор и начал что-то искать в своих папочках.
   – Знаете, доктор, – вмешивается мама взволнованным кротким голосом, – мы несколько недель назад застали нашего мальчика в одной кровати с покойной девочкой. А потом они еще баловались презервативами. Это тоже могло каким-то образом оставить след на его психике?
   Доктор еще более оживляется, а я уже тихо покатываюсь. Не хочу, а хихикаю.
   – Значит, выходит, – крайне озабоченно сдвинув косматые брови, говорит доктор, – тут целый букет. М-да. И были ли у вас какие-нибудь соития?
   – Какие именно? – глухо переспрашиваю я, специально, конечно, едва сдерживая смех.
   – Ну, касались ли вы ее с перевозбуждением, проявляли ли интерес к ее половым органам?
   – Да, я только и делал, что думал о ее органах.
   И тут я уже начинаю ржать не понарошку. Я ржу так, как ржут, когда нельзя даже улыбаться, я ржу так, как ржут, когда вокруг серьезные лица, на которых темнеет суровое осуждение. Я уже ржу как бешеный, как сумасшедший псих из обитой войлоком комнаты. Глаза у меня наполнены слезами, и я боюсь, что, если через минуту наваждение не кончится, я либо задохнусь, либо все обратится в рыдание, и тогда меня точно запрут с психами.
   – Вы, молодой человек, держите себя в руках. Успокойтесь. А она проявляла какой-нибудь интерес к вашему телу или поведению?
   – Никогда! – говорю я, утирая слезы и отчаянно борясь с приступом.
   – А вам когда-нибудь удавалось дойти с ней до полового слияния?
   – Какого-какого слияния? Гы, гы, гы, гы, гы…
   – Ну, постельного сближения?
   – Ну конечно! Она же моя тетушка, – кошу под дурака. – Но мы с ней ни разу не целовались, если вас это интересует.
   – Могла ли она быть беременна?
   – Она говорила… Говорила, что беременна.
   Опять меня начинает разбирать нездоровый хохот. Бедная моя мамочка.
   – Так, – озадаченно говорит доктор. – Скорее всего, это было суицидальное действие.
   – Доктор! – едва не падая в обморок, говорит мама. – Разве она могла зачать от нашего м-мальчика?
   – Здесь все, знаете ли, зависит от фазы полового созревания, – пускается в рассуждения доктор, устраивая целый спектакль летающими кистями рук с ломкими пальцами. – А она, как известно, у всех людей разная. Очень редко, но бывает, что и к шести годам мальчики уже способны к зачатию. У человека возрастные рамки полового созревания подвержены индивидуальным колебаниям. У девочек от восьми до семнадцати, у мальчиков обычно от десяти до двадцати лет. Но бывает и раньше, много раньше. И вы знаете, я заметил, что чем поспешней у человека приближается фаза сексуальной зрелости, тем чаще у него встречаются психические отклонения. Вот вы когда именно начали замечать у своего сына эрекцию?
   – Что-что замечать? – испуганно переспросила мама.
   – Ну, стояк, подъем, мужское возбуждение…
   Ой, сдохну, боюсь…
   – Я не знаю, – бледнея, говорит мама.
   – Может быть, вы, – обращается ко мне, щурясь и поигрывая длинными пальцами из фильма «Чужие», – помните, когда у вас начались эти мокренькие снишки, маленькие, но столь неудобные неприятности, аварии с нашей затвердевающей пушечкой…
   И после этого он еще думает, что я сумасшедший, и пытается применить ко мне свои горе– теории. Наконец я не выдерживаю и говорю:
   – Знаете, доктор, я прекрасно помню все ваши фрейдовские штучки и для меня давно уже не секрет, что каждая приличная девочка мечтает о сексе с отцом и жестоком групповом изнасиловании. Однако давайте говорить с вами на языке здорового человеческого общения, а не этого, простите, айболитовского сюсюканья – снишки, пушечки…
   Долговязый доктор молча грызет дужку очков, смотрит на меня с апатией, как бы надеясь, что тормозов у меня не хватит, меня заклинит, и я еще раз выскажусь по второму кругу или упаду, забьюсь в конвульсиях.
   – Ну что ж, – говорит после паузы, – давайте попробуем, – и только тут слегка меняет позицию длинного туловища. – Когда вы впервые вошли в нее?
   – Куда? – спрашиваю.
   – В тетушку.
   Идиот! Осел! Шарлатан! Бездарный хиромант!
   – Как я мог войти в свою тетушку? Это что-то из области религиоведения? Я что, злой дух или еще какое-нибудь бестелесное привидение?
   Внезапно доктор потемнел и строго спросил:
   – Вы с ней занимались сексом? Ну… Трахались? – Очевидно, это была последняя капля его клинического мастерства.
   – Конечно, нет! – говорю, вскакиваю со стула и возмущенно оглядываюсь на белую как стена мать.
   – Так чего же вы мне голову здесь морочите?! – говорит доктор все еще раздраженно, но сразу немного расслабившись.
   – Малыш, – жалостно пищит с кушетки мама, – а от кого же она тогда могла быть беременна?
   – Она говорила, от фавна.
   Доктор отклоняется от меня в сторону, чтобы задать вопрос маме:
   – Кто это?
   – Ей-богу, не знаю, – открещивается мама.
   – Как это не знаете?
   – Впервые слышу! Я не следила за всеми ее знакомствами. Она была довольно трудной. Поздней в нашей семье и к тому же рано потеряла родителей…
   Доктор хмурится, как прокурор. Наверное, у него было две профессии. Нет, три – он еще подрабатывает позером у скульпторов, любящих помпезно неправильные тела.
   – Ну-ка, колитесь, голубчик, что вы о нем знаете, об этом фавне?
   И какое это может иметь отношение к моему здоровью? Я же говорю – озабоченный. Старый блудник!
   – Да ничего я о нем не знаю!
   – А все-таки?
   – Понятия не имею.
   – А она что-нибудь еще говорила о нем?
   – Однажды я спросил про него, а она почему-то ответила, что во Фландрии, или в Гландрии, фавны не водятся.
   – Так-так-так-так-так! – оживился доктор, потирая подбородок, словно догадываясь, о чем речь. – Что-нибудь еще?
   – Ничего.
   – Замечательно, просто замечательно. Ну что ж, – говорит он, хлопает и потирает ладоши, – подведем итоги. Это классическая преждевременная стадия полового созревания. Я как педиатр и гомеопат, – кто же ты еще, старый осел, как не педиатр и гомеопат? – советую вам не сильно, как сегодня говорят, париться по поводу психического здоровья мальчика. Об этом будете задумываться, когда он совершит что-нибудь действительно страшное и непоправимое. Я понимаю, как тяжела для него утрата столь близкой и горячо любимой всеми вами тетушки, однако дети крайне успешны в смысле психологической регенерации. Намного успешнее, чем мы, взрослые. И я думаю, что все у вашего мальчика в скором времени встанет на круги своя. Обо всех подозрительных поступках не стоит сразу оповещать психиатров, а лучше записывать их в отдельную тетрадочку, которую мы потом сможем приколоть к истории болезни пациента. Если же выздоровление наступит все-таки окончательно, то мы с вами сможем поздравить друг друга с замечательно проделанной работой и больше никогда не возвращаться к нехорошим воспоминаниям, чего я вам, как говорится, желаю и советую. Кстати, как у вас сейчас обстоят дела с семейным бюджетом?
   Мама, как загипнотизированная, быстро закивала, нырнула рукой в сумочку и вытащила футляроподобный кошелек и замяла его в руках с полной решимостью.
   – Вы меня неправильно поняли, сударыня, – сморщившись, отмахнулся бессребреник. – Я хотел предложить для вашего мальчика одну очень действенную, но довольно дорогостоящую профилактику.
   – Какую, доктор? – подпрыгивая на твердой кушетке, отозвалась мама с еще большей готовностью.
   – В качестве профилактики можно было бы отправить мальчика за границу по семейному обмену, – выдал доктор. – Это поможет ему не только сменить обстановку, избавиться от нехороших воспоминаний, но и даст ему возможность неплохо развеяться с новыми объектами его столь раннего, но вполне здорового интереса. У меня вот здесь есть несколько телефончиков.
   – Нам придется подкопить немножечко, доктор, – виновато мнется мама, а я ему уже мысленно аплодирую. – Видите ли, мы тут ремонт затеяли. Дом очень старый, большой, а денег у нас таких нет…
   – Что, ремонт в кредит? – строго спросил врач и посмотрел на маму исподлобья.
   – В кредит, – тихо призналась мама и, не выдержав его взора, уставилась в угол комнаты. – Вы понимаете, мы сами теперь не знаем, когда расплатимся.
   Вот так новости. Говорила им Ба подождать с ремонтом, пока она в доски не уйдет. Но где там, не послушались.
   – Это уже, как говорится, в зависимости от вас и от ситуации. А вы, голубчик, – опять ко мне обращается, – если начнете видеть какие-нибудь странные сны или видения, ну там утопленниц, струи крови или летающих далматинцев, – рисует в воздухе, – то не стоит особо беспокоиться. Ведь всем нам может иногда что-то показаться или привидеться. Лучше всего постараться не обращать на это внимания. У вас папа случайно не писатель, не собирается в зимнее уединение?
   – Он старший преподаватель, – крепче сдвинув коленки, отозвалась мама. – Но иногда пописывает.
   – Ну вот и замечательно. – Он американским жестом соединил концы своих длинных пальцев и откинулся на спинку кресла. – Значит, наберитесь терпения и приготовьтесь к долгому зимнему отдыху, где-нибудь в отдалении.
   – Но ведь зима кончается, доктор.
   – Разве? – нахмурился он и поскреб шершавую щеку. – Действительно. Тогда ладно. В общем, случай у вас известный, волноваться до поры до времени не о чем.
   Мы с мамой одновременно встали и начали, пятясь к дверям, откланиваться.
   – А вы напишете мне освобождение от физкультуры до конца года? – Ну хоть какая-то польза, думаю, должна быть от этого шута горохового.
   – А в связи с чем это? – произнес он с визгливым возмущением, и голова у него вместе с переливающимися в линзах безумными глазами вопросительно повернулась ко мне в полупрофиль.
   – Как в связи с чем? В связи с болезнью мозга.
   – Ваш мозг, молодой человек, – перекатив голову и отвалив ее набок, – прослужит вам и нам еще не одно десятилетие. Так что можете за него не беспокоиться.
   Вот так вот и сидел этот филин в белом халате, важно хлопая глазами и скрещивая пальцы противотанковым ежом.

   Вот тогда-то я и переселился к бабушке. Там рядом с ней я безвылазно провел недель пять. В то время она мне и рассказала все те странные длиннющие истории. Каждый вечер я не давал ей спать и просил рассказывать что-нибудь еще – она всегда очень любила рассказывать всякие истории, – и одна из этих баек едва не перетекла в настоящую доктороживаговскую эпопею, если бы я вовремя ее не пресек. Дело в том, что когда-то, еще в девятнадцатом веке, на томском Кузнечном взвозе…
 //-- 2 --// 
   – Жила в нашем доме еврейская семья по фамилии Шиндеры, – рассказывала мне бабушка. – И было у них трое ребятишек – малыш сынишка и две дочери, старшая из которых потом вышла замуж за директора Мариинской гимназии и родила будущего митрополита Арсения. Средняя, Ева, во время первой германской была сестрой милосердия и погибла при обстреле военного госпиталя. А младшенький, Яков, стал моим отцом и твоим прадедушкой.
   – Ба, а почему ты тогда Санна, а не Яковлевна?
   – Дело в том, что моему отцу пришлось сменить в свой век немало имен и фамилий, – объяснила бабушка.
   – Значит, у нас и фамилия тоже ненастоящая?
   – Нет, фамилия у нас дедушкина. То есть настоящая, так же как и у меня. Но было время в моей молодости, когда я действительно носила вместо фамилии одну из очередных папиных выдумок. Были среди них и Дранозайцевы, и Лободуловы, и даже Искросеровы. Папа почему-то полагал, что чем дурнее у нас фамилия, тем меньше мы вызываем подозрения.
   А все дело в том, что прадедушка ваш был настоящим контрабандистом и заядлым картежником. Как-то раз он проиграл в карты весь свой гардероб и был вынужден сидеть голым дома и спускать через окно веревочку знакомому трактирщику, чтобы тот привязал к ней бутылку пива и узелок со снедью. Однако иногда он внезапно становился богат и тогда не упускал случая, чтобы отправиться в какое-нибудь приключение или заморское путешествие. Об одном из таких случаев я и собираюсь тебе рассказать.
   В Софии они с мамой полтора года прожили в скверном мрачноватом номере портовой гостиницы и зарабатывали на жизнь, показывая на базаре карточные фокусы. Но однажды отцу несказанно повезло. Ему достался удачный лотерейный билет, и он выиграл целое состояние в три тысячи лир.
   Первым делом он пошел на базар и купил молодой жене чудесных красных яблок, а вторым делом выпил портвейну и отправился играть в карты в подвал моряцкого заведения. Когда к полудню папа проиграл все до последней копейки, он вернулся домой, сел в качалку возле окна и начал подбрасывать большое красное в крапинку яблоко. И вот он все подбрасывал плод в солнечную пыль комнаты и ловил, производя им беззаботный шлепающий звук, а моя бедная совсем еще юная мама лежала на кровати и тихо, но горько плакала.
   – Слушай, Ба, надоело уже, – говорю. – Грустно все это. Расскажи лучше о себе что– нибудь. Ну как ты молодая была, красивая.
   Бабушка замолчала, о чем-то задумалась и вздохнула:
   – Ну, слушай тогда…
   Я знал, что она не обиделась. Она никогда не обижалась и всегда говорила, что обижаются дураки.
 //-- 3 --// 
   Мой отец отступал на Восток вместе с белыми и слишком надолго застрял в Китае из-за каких-то там приключений, связанных с контрабандой, или, как сейчас сказали бы, бриллиантовым трафиком. Поэтому я родилась в Маньчжоу-Го, в небольшой марионеточной и уже не существующей ныне стране в Маньчжурии, а в день, когда мне исполнилось семнадцать лет, нас освободила от японцев Красная армия. Тогда-то мне и передали мою белочку от убитого капитана японской кавалерии. (Так вот с кем он рубился – так ему и надо!) Ах, что это была за трагедия. У него были кривые ноги, громадные очки в роговой оправе и два торчащих передних зуба. Но он любил меня как свою богиню войны, а я принимала его подарки и позволяла пробираться по ночам в свою обшитую шелками и порфирой комнату. Впрочем, я тут же поднимала крик и выгоняла его, но мне очень льстило, что капитан кавалерии самурай Сикоцу Идзу, как обезьяна по пальме, карабкается ко мне по водосточной трубе.
   Он рассказывал мне о своем родовом замке под чудесно выгнутой крышей с драконьими гребнями, обещал сделать меня его владычицей. Еще он якобы владел верфью и двумя рыбацкими деревнями. Врал, конечно. Я частенько расплачивалась за него в ресторане и снимала для нас дешевые номера в гостинице. Но однажды город окружили красные, и мой возлюбленный отправился на войну. Рассказывали, что когда его корпус попал в капкан краснознаменной конницы, он поднял свой самурайский меч и прокричал по-японски: «Да здравствует Раисасанна! Банзай!» Рубили его буденовцы молча затупившимися о немецкие танки шашками до тех пор, пока не осталась от бедного капитана Сикоцу Идзу одна требуха вперемежку с медалями и лохмотьями, да огромное трепещущее от любви сердце.
   В общем, нам с папенькой пришлось возвращаться на родину. Вскоре мой бриллиантовый отец скончался на станции Приисковая от лихорадки и хронического недоедания. Тогда-то я и познакомилась с дядюшкой Румом, как я называла своего принца-старателя. Никакого белого коня, в отличие от покойного капитана, у него, конечно, не было, да и звали его на самом деле Румул Петрович Маркеев. Но что это был за мужчина! Боже, какие глаза! Какие ноги! Какие воспоминания! Мне и до сих пор кажется, что этот лихой человек лишь по ошибке оказался среди советских граждан того времени. Ибо на деле он принадлежал к числу тех неслабых духом мужчин, которые свирепствовали в кровавых морских предприятиях прошлого.
   Я сразу же поняла, что с этим мужчиной мне будет что рассказать внукам и правнукам. Я даже боялась себе представить, скольких женщин он покорил своими голубыми, как Байкал, глазами, скольких удивил своими повадками и нравом, скольких придушил своими мускулистыми волосатыми ручищами. У меня оставалось от папы небольшое серебряное наследство из вилок, ножей и ложек, так что мы почти сразу же сыграли с ним скромную свадьбу. На третий год нашего счастливого супружества он пропал на две недели, а когда вернулся в наш уютный старательский вагончик, сказал с порога: «Теперь, старуха, одно из двух: либо мы умрем, либо будем богатыми!»
   – Но, Ба, ты же была еще молодой?
   – Это так говорят настоящие мужчины своим женщинам. Потому что, если мужчина настоящий, он не будет называть тебя «душенькой» или бросаться в какие-нибудь другие щенячьи нежности. Настоящий мужчина говорит коротко, ясно и всегда крепко держит тебя за задницу.
   – И тебя он тоже крепко держал за задницу?
   – Тоже. Но дядюшка Рум любил меня почти как вино и родину. Был он, кажется, молдаванином. Мы тогда занимались тем, что добывали авиационный металл из гнилых водоемов, куда побросали сбитые во время войны самолеты. Помню, стоишь босиком по пояс в рыжей воде и чувствуешь под ногами клепаное крыло. Мы жили в будках-вагончиках и называли себя гордо – амурские старатели. Как те, что просеивают песок в поисках золота. Среди нас не было робких, но дядюшка Рум был самым отчаянным.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

Поделиться ссылкой на выделенное