Ант Скаландис.

Спроси у Ясеня

(страница 8 из 45)

скачать книгу бесплатно

   Все новые и новые страны охватывал он своим контролем, а там, где контроль был в принципе невозможен (в СССР, например) агенты Базотти просто наводили мосты, готовили почву для будущего, устанавливали горизонтальные связи, в частности для перекрестного контроля тех государств, где их позиции были не слишком сильны. Конечно, с Политбюро ЦК КПСС Базотти разговаривать было не о чем, но с советскими резидентами и даже с их начальством диалог получался зачастую весьма продуктивным. Ведь на каком-то уровне профессионализма именно профессиональная общность оказывается превыше всего: исчезают не только языковые и культурные барьеры – стираются национальные, религиозные, классовые, идеологические противоречия. "Грушнику" гораздо легче понять "цээрушника", чем американскому журналисту американского же полицейского, или итальянскому священнику итальянского же бандита с католическим крестиком на груди. В общем о чем-то они там договорились – служба ИКС и советские бойцы невидимого фронта – еще в шестидесятых, при Хрущеве, но главные события были, конечно, впереди.
   Чем, собственно, занималась служба ИКС (или для непосвященных фонд Би-Би-Эс)? Да, ничем. Самосозиданием, расширением своей агентурной сети, укреплением собственной власти, научными разработками, статистическими и социологическими исследованиями. Занимался ли Фонд собственно контролем, собственно борьбой со злоупотреблениями властью, с неогестаповским беспределом спецслужб, с коррупцией, с массовым бандитизмом? Нет. Во всяком случае, в первые десять лет было явно не до этого.
   Балаш периодически начинал чувствовать себя попавшим в ловушку. "Боже! – восклицал он патетически. – Известный правозащитник и гуманист опутывает мир какой-то фашистско-бандитской сетью! До чего я докатился!" Базотти успокаивал его, объясняя, что приступать к серьезной работе, можно лишь тогда, когда ты уверен в своих силах. "Нас еще слишком мало, – убеждал он Балаша, – мы еще слишком молоды как организация. Знаешь, почему наши "подконтрольные", а на самом деле наши конкуренты и даже злейшие враги, не трогают нас? Да потому, что не принимают всерьез. Мы им не мешаем. Любая организация предпочитает, чтобы ее контролировали, не вмешиваясь в ее дела. А мы так и поступаем. И такой контроль все любят и уважают. Им выгодно иметь такой контроль, и только такой контроль. Пусть думают, что мы всегда будем вести себя именно по-сегодняшнему. И тогда они помогут нам набрать силу, полную силу. Тут-то мы и остановим всех одновременно, весь чудовищный процесс разрушения нашей планеты прекратим одним точным ударом, с легким едва заметным поворотом корпуса в сторону противника и упором на толчковую ногу! Ты понимаешь, Дьоро, что я хочу сказать?"
   Так, на итальянский манер произносил он имя Балаша, когда начинал нервничать.
   Балаш понимал, но не очень-то верил в эту грядущую победу. А вести свою игру он бы, может, и рад был, но чувствовал, что не по силам ему тягаться с Базотти.
Теперь-то он уже хорошо знал с кем вместе учредил величайший в истории благотворительный фонд. Базотти был циничен, он особо и не скрывал свое бандитское прошлое. Если портрет откровенного фашиста Франко чеканят на монетах вполне демократической теперь Испании, которой он благополучно управляет по-прежнему, почему бы откровенному мафиози Фернандо Базотти не возглавить международный гуманистический фонд?
   Бывшие подельники и конкуренты, увидев до боли знакомую фамилию на первых полосах крупнейших газет, должны были проникнуться священным трепетом или животным страхом перед могуществом Хозяина. Интерполовцы и прочая полицейская шелупонь, естественно, уже смекнули, что им до Базотти теперь не дотянуться. Спецслужбы всех стран по определению должны уважать учредителя Фонда Би-Би-Эс. А остальные… Остальные ничего не знают о прошлом Базотти. Узнают по слухам, по скандальным публикациям, а это лишь добавляет дутой славы в массах и грозного авторитета у посвященных.
   Шли годы, сменялись президенты и правительства, где мирным, а где и не очень мирным путем, начинались и заканчивались войны, перекраивалась помаленьку политическая карта мира, мигрировали народы, делались эпохальные открытия, неуклонно возрастал жизненный уровень, осваивался космос – людьми и глобальными ракетами – медленно но верно гибла природа, американцы испытывали новейшее химическое оружие на вьетнамцах, а русские как всегда издевались над своими: плодили уродов в районе Семипалатинского ядерного полигона, жгли в адском пламени неудачных запусков обслуживающий персонал Байконура, пытали инакомыслящих в Казанской спецпсихушке и принудительно кормили всемирно известного академика в Горьком. Весь мир куда-то стремительно катился, сходя с ума, изламываясь, взрываясь, трескаясь по всем швам, меняясь с непривычной ошеломляющей быстротой. И только Фернандо Базотти со своей службой ИКС, со своим пресловутым Фондом, оставался все тем же – холоден, спокоен и неколебим, как скала, он взирал на кошмар и хаос цивилизации с отрешенностью буддийского монаха. А щупальца его меж тем вытягивались, ветвились и проникали все глубже, глубже, глубже…
   Балаш устал от этого процесса. Собственно, он давно отошел от активных дел и был не очень в курсе последних акций службы ИКС. Сам иногда, пользуясь положением, помогал братьям-диссидентам в коммунистических странах и прочим порядочным людям, а в большую политику лезть остерегался. Несколько раз он подкатывал к Базотти с просьбой предотвратить ту или иную войну, тот или иной приход к власти жестокой хунты, но Базотти только отмахивался: "Я же объяснял: нельзя историю по-топорному исправлять. Войну не остановишь, только отодвинешь чуть-чуть, а службу нашу погубим".
   Дьордь Балаш умер в конце восьмидесятого. От сердечного приступа. Тяжелый выдался год: Афганистан, Польша…
   А в восемьдесят втором, по слухам, Базотти встречался с Андроповым. Ни подтвердить, ни опровергнуть эту информацию до сих пор не удалось. Фернандо – человек скрытный, и есть вещи, которых он не рассказывает никому. Но важнее другое. В том же восемьдесят втором Базотти познакомился с Малиным, от которого и получил прозвище "Дедушка". Но только это уже совсем другая история.

   Вот такой краткий курс истории партии, то бишь спецслужбы Базотти, изложил мне Тополь солнечным утром двадцать первого августа в дороге, по ходу тренировки на спецбазе, во время обеда и после, в перерывах между инструктажом и многократными проверками моих физических возможностей. Уровень мастера по самбо, бросившего активные занятия семь лет назад, оказался, конечно, слабоват, рядом с его блестящим владением кон-фу и двухлетним опытом службы в отдельном батальоне спецназа. Даже разница в годах не выручала. И все-таки Тополь меня похвалил.
   – Думаю, – сказал он, – месяца три плотных занятий с тренером, и тебя можно будет отправлять на серьезную операцию. Остальное придет с опытом.
   Беда заключалась в том, что на операцию, и притом весьма серьезную, меня отправляли не через три месяца, а прямо нынче же вечером. Они не могли отменить эту операцию и не могли взять никого вместо меня. Это была какая-то очередная подставка. Может быть, очередной психологический тест. Но мне уже было все равно. Для всех родных и друзей я умер. Оставалось умереть для Вербы и Тополя. Что ж, я был готов, хотя и не хотелось.
   Ближе к вечеру приехал гример и долго делал что-то с моим лицом и прической. С прической было особенно интересно, потому что под занавес мне хорошенько попрыскали голову из спрэя. Я думал, это лак для волос, а оказалось – зеленая нитрокраска.
   – Так страшнее, – загадочно пояснил Тополь на мой недоуменный вопрос.
   Потом появился психолог, Кедр – тот самый мужичина из "Жигулей" с большой дороги. Было довольно трудно привыкать к его новой роли. Но я все-таки смирился с тем, что этот боксер-тяжеловес дает мне советы, внимательно выслушал все рекомендации, и даже вполне сносно научился воспроизводить характерные жесты и типичную мимику Сергея Малина. Потом мне подробно объяснили, как управляться с тяжеленным четырехствольным "браунингом", заряженным какой-то усыпляющей химией, и на этом экспресс-подготовка закончилась.
   Пора было выдвигаться в район проведения операции. Уже стемнело, и начал накрапывать дождь.


   В мокрых после дождя кустах было не то чтобы холодно, а как-то очень неуютно, и когда Кирилл из бригады наружного наблюдения, наконец, позволил нам с Тополем перейти в машину, я облегченно вздохнул.
   – Мы только что получили подтверждение, – сказал Кирилл. – Он уже двадцать минут торчит на восемьдесят девятом километре. Похоже, ждет кого-то.
   – А может быть, с машиной что, – предположил я.
   – У Золтана? – хмыкнул Кирилл. – Вряд ли. Он же не на "Москвиче" ездит.
   – На самом деле может быть все что угодно, – раздумчиво проговорил Тополь. – Допустим, он сидит там сейчас и решает, ехать ему сюда или не ехать.
   – А если не приедет? – поинтересовался я.
   – Не приедет, значит перенесем встречу в другое место. Куда он от нас денется? Но вообще-то у этого парня удивительное чутье на ловушки. Потому и жив до сих пор.
   Мы уже сидели в "ниссане", где на заднем сидении, уютно свернувшись, дремала Татьяна.
   – Что, поймали? – спросила она, едва приоткрыв глаза.
   – Угу, – сказал Тополь. – Восемь комаров и одну чудовищного вида жабу, бородавчатую, как смертный грех.
   – А-а-а, – сонно протянула Татьяна.
   – Показать? – спросил Тополь.
   – Кого?
   – Ну, жабу, конечно, комаров-то я уже по щекам размазал.
   – Не надо, – сказала Татьяна. – Я их не боюсь.
   – А кого ты боишься, Танюшка? – это уже я спросил.
   Она призадумалась и ответила как-то очень серьезно:
   – На этом свете я боюсь только одного человека – Седого.
   – А кто такой Седов?
   – А, значит, я тебе еще не рассказывала. Ну, во-первых, он не Седов, а Седой…
   – А во-вторых, – перебил Тополь, – он вообще лысый, как коленка. Ребята, о чем вы говорите? Нет на свете никакого Седого. Ерунда это все.
   – Вот мы и говорим о ерунде, – поймал я его на слове. – Согласно пункту шесть Инструкции Горбовского для сотрудников Службы ИКС полагается: "Во время выполнения задания разговаривать между собой только о ничего не значащих вещах, шутить, рассказывать анекдоты"!
   – Курсант Разгонов! Объявляю вам благодарность за примерное знание уставов. А ты, Вербочка, нарушаешь!
   – А я, Тополечек мой, нарушаю, – она зевнула и снова легла.
   До меня не совсем дошел смысл этого короткого диалога, и мы помолчали, слушая, как барабанят по крыше "ниссана" капли дождя, срывающиеся с деревьев.
   – Тополь, – предложил я, – а давай ты тоже нарушишь?
   – В каком смысле?
   – Расскажи о себе. Как дошел до жизни такой и вообще выдай краткую биографическую справку. Ну, типа информации к размышлению. Ладно? А то сегодня утром не успел, хоть и обещал. Это будет не слишком серьезный разговор?
   – Да ну, что ты! Это будет ужасно смешная история, почти анекдот – обхохочешься. О том, как еврей стал генералом КГБ, молодой перспективный ученый отказался защищать готовую докторскую диссертацию, а освобожденный от армии по состоянию здоровья командовал батальоном спецназа… Короче, слушай.
   Вайсберг Леонид Андреевич, 1946 года рождения, уроженец Москвы. Мать – еврейка, отец – юрист. Или наоборот. Потому что оба они евреи и юристы. Отец – член Московской коллегии адвокатов, мать – следователь районной прокуратуры. Сын по стопам родителей не пошел. Здоровье с детства имел слабое, а интеллект выдающийся. Поэтому рано начал заниматься спортом, а в школе учился плохо. Зато поступил в Физтех и с успехом его окончил, несмотря на занятия футболом (первый разряд), боксом (кандидат в мастера) и дзюдо (мастер). Совокупность травм, полученных во всех этих видах, позволяла уже не служить в армии. По жизни такая справка не понадобилась, но родители, панически боявшиеся армии и не понаслышке знавшие изобретательность наших законотворцев, считали, что береженого Бог бережет. В общем освобождение от армии у меня было, но в восемьдесят первом, сам понимаешь, куда я его засунул. Матери уже не было в живых. Отец понимал меня прекрасно. А с женой я развелся. Однако не буду забегать вперед.
   Распределили меня на жутко секретный оборонный ящик. И пятнадцать лучших лет жизни занимался я системами связи. Напоминаю, интеллект у меня выдающийся. Отсюда: двадцать восемь изобретений, защищенных авторскими свидетельствами и кандидатская диссертация в двадцать пять лет. А еще через три года была готова докторская. Но тут-то и появились симпатичные такие и очень таинственные граждане с неординарными предложениями. Тематика была моя, и они переманили меня в другой институт не столько деньгами, сколько этими увлекательными инженерными задачами. Я просто балдел от таких неразрешимых задач. И разрешал их в итоге и балдел еще сильнее. Я так увлекся самим процессом, что поначалу даже и не понял: уплыла навсегда моя докторская, а работаю я теперь в "восьмерке" – в Главном техническом управлении КГБ СССР.
   Параллельно продолжалась спортивная жизнь. Я забыл рассказать об одном значительном персонаже в моей биографии. Университетский друг Чжоу цзе Линь (звал я его, конечно, просто Линь, а иногда просто Карась). Линь остался в Союзе после событий шестидесятых. Это он приобщил меня к кон-фу. Именно кон-фу помогло мне вылечить все мои травмы и по сей день сохранить отличную форму.
   Наверно, до какого-то момента я был очень правильным человеком: спортом занимался не для рекордов, а для здоровья, науку двигал из чистого энтузиазма, женился, только защитив диссертацию, а ребенка мы позволили себе вообще лишь с моим переходом на новую хорошо оплачиваемую работу. Костик родился в семьдесят пятом. А уже в восьмидесятом я перестал быть правильным мужем и отцом. Нет, бабником я никогда не считался, и адюльтер у меня был только с работой, да только работа становилась все более своенравной, а, по понятиям Вали – так просто гнусной. Валя вышла из типичной диссидентской среды: врачи, литературоведы, физики-лирики, в общем, любители поэзии, гитары у костра и самиздата. Я это тоже все любил, а на работу угодил известно куда. Противоречие это не могло не выстрелить рано или поздно. Восьмидесятый год стал решающим. Уж больно все обострилось: Польша, Афган, Иран, бойкот Олимпиады, стрельба по Римскому Папе, интеллигенция валом повалила за океан… И Валя заявила, что не хочет больше жить с кагэбистом под одной крышей. Я вяло отбивался, объясняя, что политическим сыском не занимаюсь и в покушении на Папу лично участия не принимал, напомнил что деньги в семью приношу. Деньги ее еще больше разозлили. Привязанности между нами тогда уже не было, сына я любил, конечно, но устраивать из-за него спор считал безнравственным. Граждане судьи удовлетворились формулировкой "не сошлись характерами", а в действительности расторжение брака получилось все-таки политическим, хоть это и может показаться смешным.
   Развод подействовал на меня сильнее, чем я думал. Жить было где, и было чем заниматься, но я утратил самоуважение. Вот что удручало. И тут предлагают командировку в Афган. Никто, разумеется, не рвется. Все просто хотят остаться живыми и отлынивают под любым предлогом. А я отлынивать не стал. Личная жизнь не сложилась – значит, надо делать карьеру, ну, а гэбэшную, так гэбэшную. Гадостей я никому не подстраивал, доносов не писал, а система – она везде система, только здесь я непонятно чем занимаюсь, а там, на войне хоть кому-нибудь нужен буду, да и звания на фронте быстрее идут. Ну, и поехал. Больше двух лет проектировал линии связи, осваивал новую аппаратуру, руководил радиоперехватом, и конечно, пули свистели, и снаряды рвались, и живых "духов" видел, как тебя сейчас, и на поле боя оказывался не раз и не два. И однажды во время страшной мясорубки под Асадобадом, когда уже никто не понимал, в Пакистане мы, или все-таки в Афганистане и чья авиация ревет над нашими головами так низко, да в общем-то это было и неважно, ракеты и бомбы убивают без разбора своих и чужих, а так хотелось выжить – так вот, в той мясорубке на границе я, связист, вдруг оказался единственным офицером в отдельной роте спецназа, и пришлось принять командование на себя. Никто не верил, что можно стать боевым офицером без специальной подготовки в тридцать семь лет, а я стал. И даже научился командовать батальоном. Чудес тут никаких: просто почти два года я наблюдал, как это делают другие, а такая, брат, школа похлеще всех "академиев".
   И еще один опыт дал мне Афган. Я лишь там, вдали от Москвы, где принято безумно тосковать по Родине (а я, кстати, и тосковал по ней) – я лишь там, лишь тогда словно проснулся и понял, в какой ужасной стране мы живем. Короче, из спецназа Леня Вайсберг вернулся законченным антисоветчиком. И с удивлением обнаружил, что в теперешнем КГБ через одного такие люди. Открытие это настолько потрясло меня, что я фактически не хотел и не мог больше работать по специальности. Да в общем-то было уже и не надо.
   Меня перевели во Второе главное управление (контрразведка и все такое прочее), звание дали теперь подполковник, и фамилию дали новую – Горбовский, а подчиненных было – видимо-невидимо, вот только на кого и зачем работать, сделалось окончательно непонятным.
   Так завершилась моя научная карьера и началась карьера политическая. И тут на сцене появляется Ясень. Ясень всегда и всюду появлялся вовремя. Был уже 1988 год. И познакомились мы на Девятнадцатой партконференции. Смехота. Я там за всю технику отвечал, а он уже был начальником сверхсекретного Двадцать первого главка, о котором мы даже и не слыхивали. Представился же мне Малин личным представителем генсека по вопросам безопасности – этакая странная новая должность. Но при Горби много новых должностей появилось, так что удивляться было нечему. Ну, мы и разговорились. Будущие сотрудники службы ИКС узнавали друг друга всегда безошибочно. Если речь шла о высшей категории причастности. Потому что высшая категория – это уже нечто мистическое. Это как те самые браки, которые совершаются на небесах. Мы чувствуем предопределенность. Тревожный, холодноватый ветерок судьбы. Дуновение вечности. Ты понимаешь, о чем я говорю, Разгонов? Ты нечто подобное чувствуешь?
   – Я?.. – (В этот момент в полумраке за стеклом замаячила фигура Кирилла.) – Я чувствую, что пора заканчивать разговоры, даже самые смешные и приступать к действиям.
   Тополь посмотрел на меня долгим и грустным взглядом, потом произнес загадочно:
   – Наверное, юмор в чем-то выше поэзии. И это правильно…
   – Готовность номер два, товарищ генерал, – сообщил нам Кирилл, наклонившись к приоткрытому окошку и обращаясь персонально ко мне, – объект выдвинулся в направлении цели. В машине он один. В доме двое – они блокированы. Скорость движения объекта позволяет предположить его прибытие через шесть-семь минут.
   – Вас понял, лейтенант, мы заступаем, – откликнулся я входя в роль, и добавил, повернувшись к Тополю: – Вставай, Леонид, пора.
   И мы снова затаились в уже изрядно поднадоевших мокрых кустах жасмина. Ах, каким долгим было это ожидание. И, ах, какой скоротечной получилась операция "ЗОЛТАН"!
   Личная охрана киллера нас не заметила – это представлялось однозначным. Двое головорезов не обучались хитростям – они просто стреляли без предупреждения при малейшей опасности. А точка наблюдения в кустах подобрана была с умом: максимально далеко от главной входной двери и максимально близко к окну в спальне Золтана. Оставалось только надеяться, что окно это окажется не бронированным, потому что мой путь к победе пролегал именно через стекло.
   – Пора, – одними губами шепнул мне Тополь, когда на его часах мигнула крошечная красная точка светодиода. Сигнал, означающий, что Золтан прошел в дом, поздоровался с обоими охранниками и теперь остался один, во всех смыслах один – и в комнате, и в доме. Охранников "сняли" ребята Тополя. Не насмерть, но никакой роли в дальнейшей операции они уже играть не могли.
   – Пора, – сказал я сам себе и, сделав три широких шага, нырнул в окно, как в омут, выбросив вперед сжатые в кулаки руки в перчатках.
   Я так и не понял, отчего разбилось стекло: от моего удара или от его выстрела. Все-таки Золтан был профессионалом высочайшего класса. Услышать меня он не успевал чисто физически. Увидеть? Крайне маловероятно. И, наконец, при любой выучке ведь сколько-то секунд все равно требуется, чтобы выхватить оружие, поднять руку и спустить курок. И, тем не менее он выстрелил навстречу моему прыжку. Он почувствовал опасность. Именно это умение отличает настоящего профессионала от просто хорошо обученного бойца.
   А мне просто сказочно повезло, что Золтан промахнулся.
   Я выполнил кульбит, выхватывая "браунинг" в процессе кувырка и автоматически наводя его в сторону прозвучавшего выстрела. Но Золтана там уже не было, он метнулся в сторону, разворачиваясь и держа в двух руках какую-то небольшую, но убойную штуку, кажется, "беретту". Но второго залпа не случилось. Золтан застыл в совершенной ошарашенности и сказал как-то совсем по-детски:
   – Чур меня, чур!
   Этой паузы вполне хватило бы для ответной атаки, но по сценарию я должен был сначала проорать дурным голосом заученные слова. И я их проорал, срываясь на хрип и крик:
   – Тебе конец, Золтан! Бросай оружие!
   А дальше пошло не по сценарию. Началась просто какая-то чертовщина. Словно взрывом, причем абсолютно бесшумным меня подбросило в воздух. Но уже в следующее мгновение я понял, что это не взрыв, а землетрясение, потому что в воздух я полетел вместе с полом комнаты, на котором стоял. Теперь-то уж я, конечно, выстрелил, вот только заряд ушел в потолок, не причинив Золтану никакого вреда. Падая назад, я видел, как Золтан прыгает вниз, в образовавшийся разлом и одновременно отстреливается непонятно от кого, посылая пули из своего автоматического пистолета веером в противоположную мне сторону. Потом раздались еще два хлопка, видимо это ребята из группы поддержки палили с той стороны дома. И в этот момент я понял, какого рода землетрясение мне довелось пережить: движимая потайным устройством, подо мною вздыбилась специальная во всю ширину комнаты плита, словно приоткрылась гигантская крышка погреба. Не дожидаясь, пока эта крышка примет вертикальное положение и расплющит меня о стену, я вскарабкался на ее край и успел увидеть, как Золтан, выпустив последний заряд огневого прикрытия (теперь уже вверх и почти в меня), захлопывает со звонким щелчком металлическую дверь в стенке погреба. Затем послышалось низкое трансформаторное гудение, словно удравший киллер отправился в преисподнюю на тяжелом грузовом лифте, а уже в следующую секунду меня настигло ядовитое облако собственного выстрела, которое, расплывшись вначале под потолком, теперь стекало зыбкими клочьями вниз. Я поперхнулся на вдохе, закашлялся, и разжав пальцы, свалился на руки Тополя, уже стоявшего внизу. А проклятая крышка погреба была заклинена старинной и могучей дубовой тумбочкой, которую Тополь успел уронить между стеной и полом.
   – Я проиграл! – выдохнул я и закашлялся еще сильнее, теряя сознание.

   – Ты не проиграл, – сказал Тополь.
   Мы уже сидели на траве возле "ниссана", продышавшиеся, промывшие глаза и даже закурившие.
   – Ты не проиграл, Ясень. Ты все сделал как надо. Большего от тебя никто не ожидал. Просто сработал "вариант два" – опознание, испуг, бегство. Честно тебе скажу на "вариант один", то есть захват, я вообще мало надеялся. А "вариант три" – бегство от неизвестного противника – был бы самым бестолковым.
   – А "вариант четыре", – поинтересовался я, – повторное убийство Ясеня?
   – Не предусматривался, – спокойно ответил Тополь.
   – Но ведь такое могло случиться!
   – Могло. Мы на работе, Ясень, давай о морали подискутируем в другой раз.
   Я понял вдруг, что он прав, и так и сказал ему:
   – Я понял, Тополь, ты прав.
   Потом посмотрел на длинную сигарету "Мор" в его длинных пальцах, догоревшую уже почти до фильтра, и словно проснулся:
   – А мы что уже никуда не торопимся?
   – Пока никуда. Наш этап операция "ЗОЛТАН" завершен, а ловить человека, ушедшего через секретный туннель, – это задача совсем других людей.
   – Почему? Что такое секретный туннель?


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Поделиться ссылкой на выделенное