Константин Симонов.

Жди меня (сборник)

(страница 4 из 16)

скачать книгу бесплатно

     А если надо, так и год и два.


     Пожалуй, только письма бы почаще,
     Да он ведь терпеливый адресат.
     Должно быть, далеко почтовый ящик
     И сына утром надо в детский сад…


     Все хорошо, и разве что с отвычки
     Затосковав под самый Новый год,
     В сенях исчиркав все, что были, спички,
     Он москвича другого приведет.


     По чайным чашкам разольет зубровку,
     Покажет гостю карточку – жена,
     Сам понимаешь, я в командировках…
     А все-таки хорошая она.


     И, хлопая друг друга по коленям,
     Припомнят Разгуляй, коровий брод,
     Две комнаты – одну в Кривоколенном,
     Другую у Кропоткинских ворот.


     Зачем-то вдруг начнут считать трамваи,
     Все станции метро переберут,
     Друг друга второпях перебивая,
     Заведомо с три короба наврут.


     Тайком от захмелевшего соседа
     Смахнут слезу без видимых причин.
     Смешная полунощная беседа
     Двух очень стосковавшихся мужчин.
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     Когда-нибудь, отмеченный в приказе,
     Последний раз по россыпи снежка
     Проедет он на кашляющем ГАЗе
     По будущим проспектам городка.


     Другой москвич зайдет в его каморку,
     Займет ее на месяц или год,
     На стол положит старую «Вечерку»
     И над кроватью карточки прибьет.


     1938–1939




     У этого поезда плакать не принято. Штраф.
     Я им говорил, чтоб они догадались повесить.
     Нет, не десять рублей. Я иначе хотел, я был прав, —
     Чтобы плачущих жен удаляли с платформы за десять…


     Понимаете вы, десять самых последних минут,
     Те, в которые что ни скажи – недослышат,
     Те, в которые жены перчатки отчаянно мнут,
     Бестолковые буквы по стеклам навыворот пишут.


     Эти десять минут взять у них, пригрозить, что возьмут, —
     Они насухо вытрут глаза еще дома, в передней.
     Может, наше тиранство не все они сразу поймут,
     Но на десять минут подчинятся нам все до последней.


     Да, пускай улыбнется! Она через силу должна,
     Чтоб надолго запомнить лицо ее очень спокойным.
     Как охранная грамота, эта улыбка нужна
     Всем, кто хочет привыкнуть к далеким дорогам и войнам.


     Вот конверты, в пути пожелтевшие, как сувенир, —
     Над почтовым вагоном семь раз изменялась погода, —
     Шахматисты по почте играют заочный турнир,
     По два месяца ждут от партнера ответного хода.


     Надо просто запомнить глаза ее, голос, пальто —
     Все, что любишь давно, пусть хоть даже ни за что ни про что,
     Надо просто запомнить и больше уже ни на что
     Не ворчать, когда снова застрянет в распутицу почта.


     И, домой возвращаясь, считая все вздохи колес,
     Чтоб с ума не сойти, сдав соседям себя на поруки,
     Помнить это лицо без кровинки, зато и без слез,
     Эту самую трудную маску спокойной разлуки.


     На обратном пути будем приступом брать телеграф.
     Сыпать молнии на Ярославский вокзал, в управленье.
     У этого поезда плакать не принято.
Штраф.
     – Мы вернулись! Пусть плачут. Снимите свое объявленье.


     1939

 //-- * * * --// 

     Слишком трудно писать из такой оглушительной дали.
     Мать придет и увидит конвертов клочки:
     – Все ли есть у него, все ли зимнее дали? —
     И, на счастье твое, позабудет очки.


     Да, скажи ей – все есть. Есть белье из оранжевой байки.
     Как в Москве – если болен – по вызову ездят врачи,
     Под шинель в холода есть у нас забайкальские майки —
     Меховые жилеты из монгольской каракульчи.


     Есть столовка в степи, иногда вдруг запляшет посуда,
     Когда близко бомбежка… Но подробности ей не нужны.
     Есть простудные ветры. Но московское слово «простуда»
     Ей всегда почему-то казалось страшнее войны.


     Впрочем, все хорошо, пусть посылки не собирает.
     Но тебе я скажу: в этой маминой мирной стране,
     Где приезжие вдруг от внезапных простуд умирают,
     Есть не все, что им надо, не все, что им снится во сне.


     Не хватает им малости: комнаты с темною шторой,
     Где сидеть бы сейчас, расстояния все истребя.
     Словом, им не хватает той самой, которой…
     Им – не знаю кого. Мне – тебя.


     Наше время еще занесут на скрижали.
     В толстых книгах напишут о людях тридцатых годов.
     Удивятся тому, как легко мы от жен уезжали,
     Как легко отвыкали от дыма родных городов.


     Все опишут, как было… Вот только едва ли
     Они вспомнят, что мы, так легко обходясь без жены,
     День за днем, как мальчишки, нелепо ее ревновали,
     Ночь за ночью видали все те же тревожные сны.


     1939




     Там, где им приказали командиры,
     С пустыми карабинами в руках
     Они лежали мертвые, в мундирах,
     В заморских неуклюжих башмаках.


     Еще отбой приказом отдан не был,
     Земля с усталым грохотом тряслась,
     Ждя похорон, они смотрели в небо;
     Им птицы не выклевывали глаз.


     Тень от крыла орлиного ни разу
     Еще по лицам мертвых не прошла.
     Над всею степью, сколько видно глазу,
     Я не встречал ни одного орла.


     Еще вчера в батальные картины
     Художники по памяти отцов
     Вписали полунощные равнины
     И стаи птиц над грудой мертвецов.


     Но этот день я не сравню с вчерашним,
     Мы, люди, привыкаем ко всему,
     Но поле боя было слишком страшным:
     Орлы боялись подлетать к нему.


     У пыльных юрт второго эшелона,
     Легко привыкнув к тыловым огням,
     На вешках полевого телефона
     Они теперь сидят по целым дням.


     Восточный ветер, вешками колыша,
     У них ерошит перья на спине,
     И кажется: орлы дрожат, заслыша
     Одно напоминанье о войне.


     1939




     Мы довольно близко видели смерть
     и, пожалуй, сами могли умереть,
     мы ходили везде, где можно ходить,
     и смотрели на все, на что можно смотреть.
     Мы влезали в окопы,
     пропахшие креозотом
     и пролитым в песок сакэ,
     где только что наши
     кололи тех
     и кровь не засохла еще на штыке.
     Мы напрасно искали домашнюю жалость,
     забытую нами у очага,
     мы здесь привыкали, что быть убитым —
     входит в обязанность врага.
     Мы сначала взяли это на веру,
     но вера вошла нам в кровь и плоть;
     мы так и писали:
     «Если он не сдается —
     надо его заколоть!»


     И честное слово, нам ничего не снилось,
     когда, свернувшись в углу,
     мы дремали в летящей без фар машине
     или на твердом полу.


     У нас была чистая совесть людей,
     посмотревших в глаза войне.
     И мы слишком много видели днем,
     чтобы видеть еще во сне.


     Мы спали, как дети,
     с открытыми ртами,
     кое-как прикорнув на тычке…
     Но я хотел рассказать не об этом.
     Я хотел рассказать о сверчке.


     Сверчок жил у нас под самой крышей
     между войлоком и холстом.
     Он был рыжий и толстый,
     с большими усами
     и кривым, как сабля хвостом.


     Он знал, когда петь и когда молчать,
     он не спутал бы никогда;
     он молча ползал в жаркие дни
     и грустно свистел в холода.
     Мы хотели поближе его разглядеть
     и утром вынесли за порог,
     и он, как шофер, растерялся, увидев
     сразу столько дорог.
     Он удивленно двигал усами,
     как и мы, он не знал почему
     большой человек из соседней юрты
     подошел вплотную к нему.
     Я повторяю:
     сверчок был толстый,
     с кривым, как сабля, хвостом,
     но всего его, маленького,
     можно было
     накрыть дубовым листом.
     А сапог был большой —
     сорок третий номер,
     с гвоздями на каблуке,
     и мы не успели еще подумать,
     как он стоял на сверчке.


     Мы решили, что было б смешно сердиться,
     и завели разговор о другом,
     но человек из соседней юрты
     был молча объявлен нашим врагом.


     Я, как в жизни, спутал в своем рассказе
     и важное и пустяки,
     но товарищи скажут,
     что все это правда
     от первой до последней строки.


     1939



   E. Л.


     Я твоих фотографий в дорогу не брал:
     Все равно и без них – если вспомним – приедем.
     На четвертые сутки, давно переехав Урал,
     Я в тоске не показывал их любопытным соседям.


     Никогда не забуду после боя палатку в тылу,
     Между сумками, саблями и термосами,
     В груде ржавых трофеев, на пыльном полу,
     Фотографии женщин с чужими косыми глазами.


     Они молча стояли у картонных домов для любви,
     У цветных абажуров с черным чертиком, с шелковой рыбкой:
     И на всех фотографиях, даже на тех, что в крови,
     Снизу вверх улыбались запоздалой бумажной улыбкой.


     Взяв из груды одну, равнодушно сказать: «Недурна»,
     Уронить, чтоб опять из-под ног, улыбаясь, глядела.
     Нет, не черствое сердце, а просто война:
     До чужих сувениров нам не было дела.


     Я не брал фотографий. В дороге на что они мне?
     И опять не возьму их. А ты, не ревнуя,
     На минуту попробуй увидеть, хотя бы во сне,
     Пыльный пол под ногами, чужую палатку штабную.


     1939




     Мы сняли куклу со штабной машины.
     Спасая жизнь, ссылаясь на войну,
     Три офицера – храбрые мужчины —
     Ее в машине бросили одну.


     Привязанная ниточкой за шею,
     Она, бежать отчаявшись давно,
     Смотрела на разбитые траншеи,
     Дрожа в своем холодном кимоно.


     Земли и бревен взорванные глыбы;
     Кто не был мертв, тот был у нас в плену.
     В тот день они и женщину могли бы,
     Как эту куклу, бросить здесь одну…


     Когда я вспоминаю пораженье,
     Всю горечь их отчаянья и страх,
     Я вижу не воронки в три сажени,
     Не трупы на дымящихся кострах, —


     Я вижу глаз ее косые щелки,
     Пучок волос, затянутый узлом,
     Я вижу куклу, на крученом шелке
     Висящую за выбитым стеклом.


     1939




     Вот здесь он шел. Окопов три ряда.
     Цепь волчьих ям с дубовою щетиной.
     Вот след, где он попятился, когда
     Ему взорвали гусеницы миной.


     Но под рукою не было врача,
     И он привстал, от хромоты страдая,
     Разбитое железо волоча,
     На раненую ногу припадая.


     Вот здесь он, все ломая, как таран,
     Кругами полз по собственному следу
     И рухнул, обессилевший от ран,
     Купив пехоте трудную победу.


     Уже к рассвету, в копоти, в пыли,
     Пришли еще дымящиеся танки
     И сообща решили в глубь земли
     Зарыть его железные останки.


     Он словно не закапывать просил,
     Еще сквозь сон он видел бой вчерашний,
     Он упирался, он что было сил
     Еще грозил своей разбитой башней.


     Чтоб видно было далеко окрест,
     Мы холм над ним насыпали могильный,
     Прибив звезду фанерную на шест —
     Над полем боя памятник посильный.


     Когда бы монумент велели мне
     Воздвигнуть всем погибшим здесь, в пустыне,
     Я б на гранитной тесаной стене
     Поставил танк с глазницами пустыми;


     Я выкопал его бы, как он есть,
     В пробоинах, в листах железа рваных, —
     Невянущая воинская честь
     Есть в этих шрамах, в обгорелых ранах.


     На постамент взобравшись высоко,
     Пусть как свидетель подтвердит по праву:
     Да, нам далась победа нелегко.
     Да, враг был храбр.
     Тем больше наша слава.


     1939

 //-- * * * --// 

     Всю жизнь любил он рисовать войну.
     Беззвездной ночью наскочив на мину,
     Он вместе с кораблем пошел ко дну,
     Не дописав последнюю картину.


     Всю жизнь лечиться люди шли к нему,
     Всю жизнь он смерть преследовал жестоко
     И умер, сам привив себе чуму,
     Последний опыт кончив раньше срока.


     Всю жизнь привык он пробовать сердца.
     Начав еще мальчишкою с «ньюпора»,
     Он в сорок лет разбился, до конца
     Не испытав последнего мотора.


     Никак не можем помириться с тем,
     Что люди умирают не в постели,
     Что гибнут вдруг, не дописав поэм,
     Не долечив, не долетев до цели.


     Как будто есть последние дела,
     Как будто можно, кончив все заботы,
     В кругу семьи усесться у стола
     И отдыхать под старость от работы…


     1939




     На голубом и мокроватом
     Чудскум потрескивавшем льду
     В шесть тыщ семьсот пятидесятом
     От сотворения году,


     В субботу, пятого апреля,
     Сырой рассветною порой
     Передовые рассмотрели
     Идущих немцев темный строй.


     На шапках – перья птиц веселых,
     На шлемах – конские хвосты.


     Над ними на древках тяжелых
     Качались черные кресты.


     Оруженосцы сзади гордо
     Везли фамильные шиты,
     На них гербов медвежьи морды,
     Оружье, башни и цветы.


     Все было дьявольски красиво,
     Как будто эти господа,
     Уже сломивши нашу силу,
     Гулять отправились сюда.


     Ну что ж, сведем полки с полками,
     Довольно с нас посольств, измен,
     Ошую нас Вороний Камень
     И одесную нас Узмень.


     Под нами лед, над нами небо,
     За нами наши города,
     Ни леса, ни земли, ни хлеба
     Не взять вам больше никогда.


     Всю ночь, треща смолой, горели
     За нами красные костры.
     Мы перед боем руки грели,
     Чтоб не скользили топоры.


     Углом вперед, от всех особо,
     Одеты в шубы, в армяки,
     Стояли темные от злобы
     Псковские пешие полки.


     Их немцы доняли железом,
     Угнали их детей и жен,
     Их двор пограблен, скот порезан,
     Посев потоптан, дом сожжен.


     Их князь поставил в середину,
     Чтоб первый приняли напор, —
     Надежен в черную годину
     Мужицкий кованый топор!


     Князь перед русскими полками
     Коня с разлета повернул,
     Закованными в сталь руками
     Под облака сердито ткнул.


     «Пусть с немцами нас бог рассудит
     Без проволочек тут, на льду,
     При нас мечи, и, будь что будет,
     Поможем божьему суду!»


     Князь поскакал к прибрежным скалам,
     На них вскарабкавшись с трудом,
     Высокий выступ отыскал он,
     Откуда видно все кругом.


     И оглянулся. Где-то сзади,
     Среди деревьев и камней,
     Его полки стоят в засаде,


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

Поделиться ссылкой на выделенное