Константин Симонов.

Жди меня (сборник)

(страница 3 из 16)

скачать книгу бесплатно

     Не те, с которыми мы брили
     Едва заметные усы.


     Мы с ними не пивали чая,
     Хлеб не делили пополам,
     Они, меня не замечая,
     Идут по собственным делам.


     Но будет день – и по разверстке
     В окоп мы рядом попадем,
     Поделим хлеб и на завертку
     Углы от писем оторвем.


     Пустой консервною жестянкой
     Воды для друга зачерпнем
     И запасной его портянкой
     Больную ногу подвернем.


     Под Кенигсбергом на рассвете
     Мы будем ранены вдвоем,
     Отбудем месяц в лазарете,
     И выживем, и в бой пойдем.


     Святая ярость наступленья,
     Боев жестокая страда
     Завяжут наше поколенье
     В железный узел, навсегда.


     1938



   Испанским республиканцам


     Нет больше родины. Нет неба, нет земли.
     Нет хлеба, нет воды. Все взято.
     Земля. Он даже не успел в слезах, в пыли
     Припасть к ней пересохшим ртом солдата.


     Чужое море билось за кормой,
     В чужое небо пену волн швыряя.
     Чужие люди ехали «домой»,
     Над ухом это слово повторяя.


     Он знал язык. Они его жалели вслух
     За костыли и за потертый ранец,
     А он, к несчастью, не был глух,
     Бездомная собака, иностранец.


     Он высадился в Лондоне. Семь дней
     Искал он комнату. Еще бы!
     Ведь он искал чердак, чтоб был бедней
     Последней лондонской трущобы.


     И наконец нашел. В нем потолки текли,
     На плитах пола промокали туфли,
     Он на ночь у стены поставил костыли —
     Они к утру от сырости разбухли.


     Два раза в день спускался он в подвал
     И медленно, скрывая нетерпенье,
     Ел черствый здешний хлеб и запивал
     Вонючим пивом за два пенни.


     Он по ночам смотрел на потолок
     И удивлялся, ничего не слыша:
     Где «юнкерсы», где неба черный клок
     И звезды сквозь разодранную крышу?


     На третий месяц здесь, на чердаке,
     Его нашел старик, прибывший с юга;
     Старик был в штатском платье, в котелке,
     Они едва смогли узнать друг друга.


     Старик спешил.
Он выложил на стол
     Приказ и деньги – это означало,
     Что первый час отчаянья прошел,
     Пора домой, чтоб все начать сначала.


     Но он не может. – Слышишь, не могу! —
     Он показал на раненую ногу.
     Старик молчал. – Ей-богу, я не лгу,
     Я должен отдохнуть еще немного.


     Старик молчал. – Еще хоть месяц так,
     А там – пускай опять штыки, застенки, мавры. —
     Старик с улыбкой расстегнул пиджак
     И вынул из кармана ветку лавра.


     Три лавровых листка. Кто он такой,
     Чтоб забывать на родину дорогу?
     Он их смотрел на свет. Он гладил их рукой,
     Губами осторожно трогал.


     Как он посмел забыть? Три лавровых листка.
     Что может быть прочней и проще?
     Не все еще потеряно, пока
     Там не завяли лавровые рощи.


     Он в полночь выехал. Как родина близка,
     Как долго пароход идет в тумане…
     . . . . . . . . . .
     Когда он был убит, три лавровых листка
     Среди бумаг нашли в его кармане.


     1939



   Памяти Амундсена


     Весь дом пенькой проконопачен прочно,
     Как корабельное сухое дно,
     И в кабинете – круглое нарочно —
     На океан прорублено окно.


     Тут все кругом привычное, морское,
     Такое, чтобы, вставши на причал,
     Свой переход к свирепому покою
     Хозяин дома реже замечал.


     Он стар. Под старость странствия опасны,
     Король ему назначил пенсион,
     И с королем на этот раз согласны
     Его шофер, кухарка, почтальон.


     Следят, чтоб ночью угли не потухли,
     И сплетничают разным докторам,
     И по утрам подогревают туфли,
     И пива не дают по вечерам.


     Все подвиги его давно известны,
     К бессмертной славе он приговорен,
     И ни одной душе не интересно,
     Что этой славой недоволен он.


     Она не стоит одного ночлега
     Под спальным шерстью пахнущим мешком,
     Одной щепотки тающего снега,
     Одной затяжки крепким табаком.


     Ночь напролет камин ревет в столовой,
     И, кочергой помешивая в нем,
     Хозяин, как орел белоголовый,
     Нахохлившись, сидит перед огнем.


     По радио всю ночь бюро погоды
     Предупреждает, что кругом шторма, —
     Пускай в портах швартуют пароходы
     И запирают накрепко дома.


     В разрядах молний слышимость все глуше,
     И вдруг из тыщеверстной темноты
     Предсмертный крик: «Спасите наши души!»
     И градусы примерной широты.


     В шкафу висят забытые одежды —
     Комбинезоны, спальные мешки…
     Он никогда бы не подумал прежде,
     Что могут так заржаветь все крючки…


     Как трудно их застегивать с отвычки!
     Дождь бьет по стеклам мокрою листвой.
     В резиновый карман – табак и спички,
     Револьвер – в задний, компас – в боковой.


     Уже с огнем забегали по дому,
     Но, заревев и прыгнув из ворот,
     Машина по пути к аэродрому
     Давно ушла за первый поворот.


     В лесу дубы под молнией, как свечи,
     Над головой сгибаются, треща,
     И дождь, ломаясь на лету о плечи,
     Стекает в черный капюшон плаща.


     Под осень, накануне ледостава,
     Рыбачий бот, уйдя на промысла,
     Найдет кусок его бессмертной славы —
     Обломок обгоревшего крыла.
     1939




     Уж сотый день врезаются гранаты
     В Малахов окровавленный курган,
     И рыжие британские солдаты
     Идут на штурм под хриплый барабан.


     А крепость Петропавловск-на-Камчатке
     Погружена в привычный мирный сон.
     Хромой поручик, натянув перчатки,
     С утра обходит местный гарнизон.


     Седой солдат, откозыряв неловко,
     Трет рукавом ленивые глаза,
     И возле пушек бродит на веревке
     Худая гарнизонная коза.


     Ни писем, ни вестей. Как ни проси их,
     Они забыли там, за семь морей,
     Что здесь, на самом кончике России,
     Живет поручик с ротой егерей…


     Поручик, долго щурясь против света,
     Смотрел на юг, на море, где вдали —
     Неужто нынче будет эстафета? —
     Маячили в тумане корабли.


     Он взял трубу. По зыби, то зеленой,
     То белой от волнения, сюда,
     Построившись кильватерной колонной,
     Шли к берегу британские суда.


     Зачем пришли они из Альбиона?
     Что нужно им? Донесся дальний гром,
     И волны у подножья бастиона
     Вскипели, обожженные ядром.


     Полдня они палили наудачу,
     Грозя весь город обратить в костер.
     Держа в кармане требованье сдачи,
     На бастион взошел парламентер.


     Поручик, в хромоте своей увидя
     Опасность для достоинства страны,
     Надменно принимал британца, сидя
     На лавочке у крепостной стены.


     Что защищать? Заржавленные пушки,
     Две улицы то в лужах, то в пыли,
     Косые гарнизонные избушки,
     Клочок не нужной никому земли?


     Но все-таки ведь что-то есть такое,
     Что жаль отдать британцу с корабля?
     Он горсточку земли растер рукою:
     Забытая, а все-таки земля.


     Дырявые, обветренные флаги
     Над крышами шумят среди ветвей…
     «Нет, я не подпишу твоей бумаги,
     Так и скажи Виктории своей!»
     . . . . . . .


     Уже давно британцев оттеснили,
     На крышах залатали все листы,
     Уже давно всех мертвых схоронили,
     Поставили сосновые кресты,


     Когда санкт-петербургские курьеры
     Вдруг привезли, на год застряв в пути,
     Приказ принять решительные меры
     И гарнизон к присяге привести.


     Для боевого действия к отряду
     Был прислан в крепость новый капитан,
     А старому поручику в награду
     Был полный отпуск с пенсиею дан!


     Он все ходил по крепости, бедняга,
     Все медлил лезть на сходни корабля.
     Холодная казенная бумага,
     Нелепая любимая земля…


     1939




     Здесь нет ни остролистника, ни тиса.
     Чужие камни и солончаки,
     Проржавленные солнцем кипарисы
     Как воткнутые в землю тесаки.


     И спрятаны под их худые кроны
     В земле, под серым слоем плитняка,
     Побатальонно и поэскадронно
     Построены британские войска.


     Шумят тяжелые кусты сирени,
     Раскачивая неба синеву,
     И сторож, опустившись на колени,
     На aнглийский манер стрижет траву.


     К солдатам на последние квартиры
     Корабль привез из Англии цветы,
     Груз красных черепиц из Девоншира,
     Колючие терновые кусты.


     Солдатам на чужбине лучше спится,
     Когда холмы у них над головой
     Обложены английской черепицей,
     Обсажены английскою травой.


     На медных досках, на камнях надгробных,
     На пыльных пирамидах из гранат
     Английский гравер вырезал подробно
     Число солдат и номера бригад.


     Но прежде чем на судно погрузить их,
     Боясь превратностей чужой земли,
     Все надписи о горестных событьях
     На русский второпях перевели.


     Бродяга-переводчик неуклюже
     Переиначил русские слова,
     В которых о почтенье к праху мужа
     Просила безутешная вдова:


     «Сержант покойный спит здесь. Ради бога,
     С почтением склонись пред этот крест!»
     Как много миль от Англии, как много
     Морских узлов от жен и от невест.


     В чужом краю его обидеть могут,
     И землю распахать, и гроб сломать.
     Вы слышите! Не смейте, ради бога!
     Об этом просят вас жена и мать!


     Напрасный страх. Уже дряхлеют даты
     На памятниках дедам и отцам.
     Спокойно спят британские солдаты.
     Мы никогда не мстили мертвецам.


     1939




     Недавно тост я слышал на пиру,
     И вот он здесь записан на бумагу.


     – Приснилось мне, – сказал нам тамада,
     Что умер я, и все-таки не умер,
     Что я не жив, и все-таки лежит
     Передо мной последняя дорога.
     Я шел по ней без хлеба, без огня,
     Кругом качалась белая равнина,
     Присевшие на корточки холмы
     На согнутых хребтах держали небо.
     Я шел по ней, весь день я не видал
     Ни дыма, ни жилья, ни перекрестка,
     Торчали вместо верстовых столбов
     Могильные обломанные плиты —
     Я надписи истертые читал,
     Здесь были похоронены младенцы,
     По две недели от роду, по три,
     Умершие, едва успев родиться.
     К полуночи я встретил старика,
     Седой, как лунь, сидел он у дороги
     И пил из рога черное вино,
     Пахучим козьим сыром заедая.
     «Скажи, отец, – спросил я у него, —
     Ты сыр жуешь, ты пьешь вино из рога,
     Как дожил ты до старости такой
     Здесь, где никто не доживал до года?»
     Старик, погладив мокрые усы,
     Сказал: «Ты ошибаешься, прохожий,
     Здесь до глубокой старости живут,
     Здесь сверстники мои лежат в могилах,
     Ты надписи неправильно прочел —
     У нас другое летоисчисленье:
     Мы измеряем, долго ли ты жил,
     Не днями жизни, а часами дружбы».
     И тамада поднялся над столом:


     – «Так выпьем же, друзья, за годы дружбы!»
     Но мы молчали. Если так считать —
     Боюсь, не каждый доживет до года!


     1939




     Как много чемодан потертый может
     Сказать нам о хозяине своем,
     Где он бывал и как им век свой прожит,
     Тяжел он или легок на подъем!


     Мы в юности отправились в дорогу,
     Наш чемодан едва набит на треть,
     Но стоит нам немного постареть,
     Он начинает пухнуть понемногу.


     Его мы все нежнее бережем,
     Мы обрастаем и вторым и третьим,
     В окно давно уж некогда смотреть нам,
     Нам только б уследить за багажом.


     Свистят столбы, летят года и даты.
     Чужие лица, с бляхой на груди,
     Кряхтя, за нами тащат позади
     Наш скарб, так мало весивший когда-то.


     1938–1939




     Всегда назад столбы летят в окне.
     Ты можешь уезжать и возвращаться,
     Они опять по той же стороне
     К нам в прошлое обратно будут мчаться.


     Я в детстве мог часами напролет
     Смотреть, как телеграммы пролетают:
     Телеграфист их в трубочку скатает,
     На провод их наденет и пошлет.


     В холодный тамбур выйдя нараспашку,
     Я и теперь, смотря на провода,
     Слежу, как пролетает иногда
     Закрученная в трубочку бумажка.


     1938–1939




     – Что ты затосковал?
     – Она ушла.
     – Кто?
     – Женщина.
     И не вернется,
     Не сядет рядом у стола,
     Не разольет нам чай, не улыбнется;
     Пока не отыщу ее следа —
     Ни есть, ни спать спокойно не смогу я…
     – Брось тосковать!
     Что за беда?
     Поищем —
     И найдем другую.
     . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     – Что ты затосковал?
     – Она ушла!
     – Кто?
     – Муза.
     Все сидела рядом.
     И вдруг ушла и даже не могла
     Предупредить хоть словом или взглядом.
     Что ни пишу с тех пор – все бестолочь, вода,
     Чернильные расплывчатые пятна…
     – Брось тосковать!
     Что за беда?
     Догоним, приведем обратно.
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     – Что ты затосковал?
     – Да так…
     Вот фотография прибита косо.
     Дождь на дворе,
     Забыл купить табак,
     Обшарил стол – нигде ни папиросы.
     Ни день, ни ночь, —
     Какой-то средний час.
     И скучно, и не знаешь, что такое…
     – Ну что ж, тоскуй,
     На этот раз
     Ты пойман настоящею тоскою…


     1938–1939




     Он, мельком оглядев свою каморку,
     Создаст командировочный уют.
     На стол положит старую «Вечерку»,
     На ней и чай, а то и водку пьют.


     Открыв свой чемоданчик из клеенки,
     Пришпилит кнопкой посреди стены
     Большую фотографию ребенка
     И маленькую карточку жены.


     Не замечая местную природу,
     Скупой на внеслужебные слова,
     Не хныча, проживет он здесь полгода,


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

Поделиться ссылкой на выделенное