Константин Симонов.

Жди меня (сборник)

(страница 2 из 16)

скачать книгу бесплатно

     И Черный пошел, довольный, в клубный театр лагпункта,
     Где только что все затихло и начался третий акт.


     Главный герой на сцене в роль вошел моментально,
     Воры с неподдельным чувством играли себя самих.
     Автор, как все блатные, немножко сентиментальный,
     Умел добраться до сердца таких же, как он, блатных.


     Герой, под влияньем любимой бросивший блат навеки,
     Работает на заводе, где она секретарь.
     Злодей – кулацкий сыночек – крадет бумаги и чеки,
     С расчетом, что бывшего вора заподозрят, как встарь.


     Зал обижен за вора, в зале не дышат даже…
     Герой, ничего не зная, приводит своих корешков,
     Он им рекомендует тотчас же бросить кражи
     И, по его примеру, честно встать у станков.


     Но герой заподозрен. Приезжает угрозыск.
     Герою с его друзьями грозит арест и тюрьма.
     Друзья при виде агентов кричат герою с угрозой:
     «Ты нас завел в ловушку!» – а в зале сходят с ума.


     В зале столпотворенье достигает предела,
     Иоська вскочив со стула, кричит герою: «Скажись,
     Скажись им, Коля, в чем дело!» И тот говорит, в чем дело,
     И приходит развязка и счастливая жизнь.


     В зале вздох облегченья, в зале – за добродетель:
     Пускай у слепой фортуны не плутуют весы!
     Зал заметно растроган, воры рыдают, как дети,
     И нежные девичьи слезы капают на усы.


     1933–1937




     Тяжкий запах добра смешан с вонью эфира.
     Мир завешен гардиной, и прочная мгла
     От сотворенья мира
     Стоит в четырех углах.
     Оно создавалось не сразу, надежное здешнее счастье.
     Оно начиналось с дощечки: «Прием с двух до десяти».
     Здесь продавалась помощь, рознятая на части:
     От висмута – до сальварсана
     От целкового – до десяти.
     И люди дурно болели, и дом обрастал вещами.
     Он распухал, как лягушка, опившаяся водой.
     Скрипела кровать ночами,
     И между обедом и чаем
     В новый рояль, скучая,
     Стучали по среднему «до».
     Так с большими трудами, с помощью провиденья
     Была создана симметрия, прочный семейный квадрат.
     Здесь вещи стоили денег
     И дети стоили денег,
     Не считая моральных затрат.
     Над городом грохнула осень, но врач затворил окошко.
     Приделал на дверь четыре давно припасенных замка.
     Припрятал столовые ложки,
     Котик сменил на кошку
     И высморкался без платка.
     Он брал за визиты натурой: шубами и часами,
     Старыми орденами, воблою и мукой,
     Он прятал и ел глазами,
     И умные вещи сами
     Ластились под рукой.
     Он долго жил как властитель,
     Он хвастал, что сто миллионов
     Войн и переворотов
     Дверь не откроют в дом.
     Сын станет опорой трона,
     А дочь…
     Но гадкий утенок,
     Чтоб он, не родившись, сдох!
     Так часто бывает: в доме,
     Пропахшем столетним хламом,
     Растет молчаливый ребенок,
     Чуждый отцовской лжи.
     Девчонка рвалась из дома
     И бредила океаном.
     Ей племя пыльных диванов
     Мешало дышать и жить.
     Она подросла и стала девушкой первого сорта.
     А мир изменился – грохочут дальние поезда,
     Она решила уехать,
     Понюхать соленого пота,
     Лучше куда угодно,
     Чем обратно – сюда!
     Отец обругал наше время,
     Отец был кряжистым дубом.
     Он проклял меня, который дал руку ей, чтоб уйти.
     Он даже попробовал спорить,
     Но я показал ему зубы.
     Он съежился
     И пропустил.




     Так я с собой на север привез хорошего друга.
     Мы спали на жестких досках
     И ели неважный хлеб.
     Да, жить приходилось туго,
     Паршивый, холодный угол.
     Но мы сговорились друг с другом,
     Что счастье не в барахле.
     Она училась работать, молча и спотыкаясь,
     Упрямая, как ребенок, пробующий ходить.
     Девчонка так исхудала, что, взяв большими руками
     Ее, как больную птицу,
     Я согревал на груди.
     Я начал видеть всю правду,
     Да видно, что поздно начал.
     Ей с детства кутали шейку,
     А здесь мороз и вода,
     Я знал, что девчонка плачет,
     Но я не видал, как плачет,
     А это не значит – плачет,
     Раз никто не видал.
     Я почернел от горя, когда она умирала.
     Я проклял себя, который взял и не уберег.
     Эх, если бы смерть как взятку
     Мои потроха забрала,
     Я б сунул ей взятку в зубы —
     Черт с ней, пускай берет!
     И вот я стоял, как наследник,
     Над худеньким мертвым телом,
     Я мог говорить с собою и мог кричать в потолок,
     Я мог, наконец, как собака (кому до этого дело?),
     Страшно завыть по хозяйке,
     Скорчившись под столом…
     На память остались вещи.
     Но я вещей не боялся.
     Кто сиротел – тот знает, как можно с вещами дружить.
     Я ушел из поселка
     И долго работал и шлялся,
     Каждый по-своему лечит свою захворавшую жизнь.




     Прошло, наверно, три года, и черт меня дернул приехать.
     Я много страдал, я думал – меня не узнать в лицо…
     И встретился на тротуаре с глухим деревянным смехом,
     С хитрым стуком подметок —
     Словом, с ее отцом.
     Он постарел и согнулся, но видел еще отлично.
     Он встал поперек дороги, и на его лице
     Выстроились в порядке все чувства, коим прилично
     Быть в удрученном отце.
     Я был благородным жестом введен в его старую крепость.
     Дом разрушался.
Глухо, по-старчески били часы.
     Дочь его, как живая, глядела с большого портрета,
     На кончике стула, как мертвый,
     Сидел единственный сын.
     Старик рассуждал о прошлом,
     Он где-то выведал даже,
     Как плохо мы пили и ели,
     Как нам жилось и спалось.
     Чем я становился суше,
     Тем он умильней и глаже.
     И было мне непонятно, что на него нашло.
     Тогда я вспомнил про сына:
     «Так вот причина радушью!
     Пусть я расскажу побольше,
     Пусть сын разглядит порок.
     – Гляди на него и бойся продать ему свою душу,
     Гляди на него и бойся переступить порог!»
     И сын молчал и боялся.
     Я встал и надвинул шапку.
     Девчонка мне улыбалась так, что больно смотреть.
     Я вспомнил ее живую
     И сгреб со стены в охапку:
     «Довольно!
     Какого черта висит здесь ее портрет?»
     Только у самой двери
     Я поглядел на сына:
     И этот унылый заморыш – брат своей сестры?
     О, будь в нем хоть капля жизни,
     Я б разогнул ему спину.
     Я б вывел его из дому
     И дверь бы за ним закрыл.
     Но дверь наотрез замкнулась.
     Дом заскрипел
     И замер.
     На лестнице пыль и темень, я долго искал огня.
     И сверху раздался топот,
     И вновь загремели замками.
     Нет, я ошибся в мальчишке – он догонял меня!




     Сейчас наш поезд трясется
     Где-то под Кустанаем…
     Мальчишка уснул на полке.
     А я вспоминаю отца:
     Он скоро умрет от удушья,
     И дом четырьмя стенами
     Сомкнется и с грохотом рухнет
     На труп своего творца.


     1935





     Им пятый день давали есть
     Соленую треску.
     Тюремный повар вырезал
     Им лучшие куски —
     На ужин, завтрак и обед
     По жирному куску
     Отборной, розовой, насквозь
     Просоленной трески.
     Начальник клялся, что стократ
     Сытнее всех его солдат
     Два красных арестанта
     В его тюрьме едят.
     А если им нужна вода,
     То это блажь и ерунда:
     Пускай в окно на дождик,
     Разиня рот глядят.


     Они валялись на полу,
     Холодном и пустом.
     Две одиночки дали им,
     Двоим на всю тюрьму,
     Чтоб в одиночестве они
     Припомнили о том,
     Известном только им двоим
     И больше никому…
     А чтоб помочь им вспоминать,
     Пришлось топтать их и пинать,
     По спинам их гуляли
     Дубинки и ремни,
     К ним возвращалась память, но
     Они не вспомнили одно:
     Где спрятано оружье —
     Не вспомнили они.


     Однажды старшего из них
     Под вечер взял конвой.
     Он шел сквозь двор и жадным ртом
     Пытался дождь глотать.
     Но мелкий дождик пролетал,
     Крутясь над головой,
     И пересохший рот не мог
     Ни капельки поймать.
     Его втолкнули в кабинет.
     – Ну как, припомнил или нет? —
     Спросил его начальник.
     А посреди стола,
     Зовя его ответить «да»,
     Стояла свежая вода
     За ледяною стенкой
     Вспотевшего стекла.


     Сухие губы облизав,
     Он выговорил: – Да,
     Я вспомнил. Где-то под землей
     Его зарыли мы,
     Одно не помню только: где? —
     А чертова вода
     Над ним смеялась со стола
     Начальника тюрьмы.
     Начальник, прекратив допрос,
     Ему стакан воды поднес
     К сухим губам вплотную
     И… выплеснул в окно!
     – Забыл? Но через пять минут
     Сюда другого приведут.
     Не ты, так твой товарищ
     Припомнит все равно!


     Начальник вышел. Арестант
     Услышал скрип дверной,
     И в дверь ввалился тот, другой,
     Оковами звеня.
     Со стоном прислонясь к стене
     Распухшею спиной,
     Он прошептал: – Я не могу…
     Они ведь бьют меня…
     Я скоро сдамся, и тогда
     Язык мой сам подскажет «да»…
     Я знаю: в сером доме,
     В подвале, в глубине…
     – Молчи! – Еще молчу… пока… —
     А двери скрипнули слегка,
     И в них вошел начальник:
     – Ну, кто ж расскажет мне?


     И старший арестант шепнул
     С усмешкою кривой:
     – Черт с ним, с оружьем! Все равно
     Дела к концу идут.
     Я все скажу вам, но пускай
     Сначала ваш конвой
     Того, другого, уведет:
     Он будет лишним тут. —
     Солдаты, отодрав с земли
     Того, другого, унесли,
     Локтями молча тыча
     В его кричащий рот.
     Тот ничего не понял, но
     Кричал и рвался; все равно
     Он знал, что снова будут
     Бить в ребра и в живот.


     – Кричит! – заметил арестант
     И, побледнев едва,
     За все, что выдаст, попросил
     Себе награды три:
     Стакан воды сейчас же – раз,
     Свободу завтра – два,
     И сделать так, чтоб тот, другой,
     Молчал об этом – три.
     Начальник рассмеялся: – Мы
     Его не пустим из тюрьмы.
     И, слово кабальеро,
     Что завтра к двум часам…


     – Нет, я хочу не в два, не в час —
     Пускай он замолчит сейчас!
     Я на слово не верю, я должен видеть сам. —
     Начальник твердою рукой
     Придвинул телефон:
     – Алло! Сейчас же номер семь
     Отправить в карцер, но
     Весьма возможно, что бежать
     Пытаться будет он…
     Тогда стреляйте так, чтоб я
     Видал через окно… —
     Он с маху бросил трубку: – Ну? —
     И арестант побрел к окну
     И толстую решетку
     Тряхнул одной рукой.
     Тюремный двор и гол и пуст,
     Торчит какой-то жалкий куст,
     А через двор понуро
     Плетется тот, другой.


     Конвой отстал на пять шагов.
     Настала тишина.
     Уже винтовки поднялись,
     А тот бредет сквозь двор…
     Раздался залп. И арестант
     Отпрянул от окна:
     – Вам про оружье рассказать,
     Не правда ли, сеньор?
     Мы спрятали его давно.
     Мы двое знали, где оно.
     Товарищ мог бы выдать
     Под пыткой палачу.


     Ему, который мог сказать,
     Мне удалось язык связать.
     Он умер и не скажет.
     Я жив, и я молчу!


     1936



   Памяти Мате Залки


     В горах этой ночью прохладно.
     В разведке намаявшись днем,
     Он греет холодные руки
     Над желтым походным огнем.


     В кофейнике кофе клокочет,
     Солдаты усталые спят.
     Над ним арагонские лавры
     Тяжелой листвой шелестят.


     И кажется вдруг генералу,
     Что это зеленой листвой
     Родные венгерские липы
     Шумят над его головой.


     Давно уж он в Венгрии не был —
     С тех пор, как попал на войну,
     С тех пор, как он стал коммунистом
     В далеком сибирском плену.


     Он знал уже грохот тачанок
     И дважды был ранен, когда
     На запад, к горящей отчизне,
     Мадьяр повезли поезда.


     Зачем в Будапешт он вернулся?
     Чтоб драться за каждую пядь,
     Чтоб плакать, чтоб, стиснувши зубы,
     Бежать за границу опять?


     Он этот приезд не считает,
     Он помнит все эти года,
     Что должен задолго до смерти
     Вернуться домой навсегда.


     С тех пор он повсюду воюет:
     Он в Гамбурге был под огнем,
     В Чапее о нем говорили,
     В Хараме слыхали о нем.


     Давно уж он в Венгрии не был,
     Но где бы он ни был – над ним
     Венгерское синее небо,
     Венгерская почва под ним.


     Венгерское красное знамя
     Его освящает в бою.
     И где б он ни бился – он всюду
     За Венгрию бьется свою.


     Недавно в Москве говорили,
     Я слышал от многих, что он
     Осколком немецкой гранаты
     В бою под Уэской сражен.


     Но я никому не поверю:
     Он должен еще воевать,
     Он должен в своем Будапеште
     До смерти еще побывать.


     Пока еще в небе испанском
     Германские птицы видны,
     Не верьте: ни письма, ни слухи
     О смерти его неверны.


     Он жив. Он сейчас под Уэской.
     Солдаты усталые спят.
     Над ним арагонские лавры
     Тяжелой листвой шелестят.


     И кажется вдруг генералу,
     Что это зеленой листвой
     Родные венгерские липы
     Шумят над его головой.


     1937




     Как будто мы уже в походе,
     Военным шагом, как и я,
     По многим улицам проходят
     Мои ближайшие друзья;


     Не те, с которыми зубрили
     За партой первые азы,


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

Поделиться ссылкой на выделенное