Сергей Зверев.

Принцип мести

(страница 3 из 26)

скачать книгу бесплатно

– Нет такой награды, которой бы вы не заслужили, нет таких денег, которых бы вы не заработали, и нет таких комплиментов, которых бы вы не были достойны.

По-видимому, она рассчитывала на продолжение и была готова уединиться со мной в ближайшем кабинете среди банковской отчетности и нагромождения компьютеров, но продолжения не последовало – служебные романы не моя специальность.

Надо было видеть ее злое и расстроенное личико, когда я, сопровождая Светлану, уходил с банкета. Впрочем, меня это уже не трогало.

Следующим пунктом нашей программы был ночной клуб «Кристалл», арендованный группой видных бизнесменов города для официального празднования «конца света». На входе в зал так и было написано: «Да здравствует апокалипсис! Ура, товарищи!»

– Если у тебя будут спрашивать, кто ты такой, отвечай: друг семьи, – предупредила меня Светлана. – Итак, кто ты такой?

– Друг семьи.

– Чем занимаешься?

– Дружу с женой друга.

– Намекни, что имеешь свой собственный бизнес в Испании, но не более того, в подробности не вдавайся.

После краткого инструктажа я занял место по правую руку от Светланы. Тем временем тамада, в котором я с удивлением узнал вора в законе Каху Кутаисского, провозгласил очередной тост. Я налил в бокал минералку. Мой жест не ускользнул от внимания наблюдательного кавказца.

– Э, дорогой, обижаешь! Пить так пить, никакой симуляции, да?

– Прошу меня извинить. Мне нельзя.

– Это почему?

– Патологоанатом не советует. Дело в том, что я завещал свою печень клинической больнице, – попытался смягчить свой отказ я. Но Каха не унимался. Шуток он не понимал.

– Ты нанесешь мне и моим друзьям смертельную обиду! Пей!

– Не буду.

– Светочка, это ты его привела? Он не уважает грузинское застолье. Ты, конечно, можешь думать обо мне плохо, но я заставлю его уважать наши обычаи.

Он подошел ко мне и крепко перехватил мою руку в запястье. За его спиной тут же выросли два исполина – в готовности вмешаться в случае оказания сопротивления. Когда до мордобоя оставалось всего одно мгновение тоньше папиросной бумаги, Светлана вмешалась, причем сразу и безговорочно приняв сторону Кахи:

– Пей, тебе говорят. Или нам придется расстаться.

– Я вынужден подчиниться.

Даже друг семьи не сказал бы лучше. Она, кажется, оценила это. Я выпил налитый Кахой бокал вина. Мое уважительное отношение к застолью было принято Светланой благосклонно. Я пьянел и думал: «На сей раз все обошлось. Но почему все складывается именно так? Если мне и разбивали в кровь лицо, то не во имя любви, а по недоразумению... Здесь едва не повторилось то же самое».

Тамада выстреливал один тост за другим: речи его становились все бессвязнее, он, как и все участники «пира во время чумы», включая и меня, стремительно надирался. «Если кто-нибудь задумает убрать ее сегодня, я ничего не смогу предпринять». Этот неутешительный вывод пришел мне в голову после того, как лицо Кахи самым чудесным образом раздвоилось.

Я почувствовал нечто вроде умиления. Подозрительные личности из кремового «жигуленка», преследовавшие нас все эти дни, казались мне уже чуть ли не ближайшими родственниками. Вздумай они сейчас появиться в зале, мы бы выпили с ними на брудершафт. Светлана, обвив мою шею руками, висела у меня на груди и мычала что-то насчет надбавки к моему жалованью.

– Я тобой довольна. Ты справляешься. Вот что я тебе скажу – ты достоин большего. Тысячу баксов в месяц!

Ее язык заплетался в косичку, но мысль она не теряла.

– За старание, проявленное при исполнении...

Она сделала паузу и отпила из моего бокала четверть его содержимого.

– ... я объявляю тебе благодарность. Три поцелуя в щечку и один в ушко. Пользуйся, пока я добрая. Завтра не позволю.

Я чмокнул Светлану куда-то в макушку и деликатно высвободился из ее объятий. На нас никто не обращал внимания – Каха куда-то пропал, его окружение пело грузинские песни, гости, не знающие языка Мтацминды, были заняты разговорами и выпивкой, а также лобзанием своих подруг. Пир смрадно догорал, о конце света уже никто не заикался.

– Мне кажется, нам пора, – сказал я.

– Куда пора? – всполошилась Светлана.

– Не куда, а просто пора.

Я был предельно лаконичен.

Идти самостоятельно Светлана не могла, поэтому мне пришлось тащить ее чуть не волоком. Вдруг откуда ни возьмись, передо мной вырос Каха. Настроен он был весьма агрессивно.

– Почему уходишь? Разве так уходят с грузинского застолья?

Откуда мне было знать, как уходят с грузинского застолья? Одно я мог сказать теперь с уверенностью: не по-английски. Однако вперед ногами под песню Нани Брегвадзе «Снегопад» покидать ночной клуб мне тоже не хотелось. Поэтому в целях личной безопасности, а следовательно, в интересах безопасности моего «объекта», я остановился и выразил готовность обсудить этот вопрос.

– Ты не произнес тост, – укоризненно покачал головой Каха. – Вайме, разве так делают настоящие друзья? Постой, а где я тебя видел?

Я не стал напоминать ему об обстоятельствах, при которых мы едва не познакомились – а было это во время круиза на злополучном «Гермесе», где его едва не замочили бандиты из вайнахской группировки и где он в очередной раз упал в лестничный пролет, – и клятвенно обещал тут же, не сходя с этого самого места, произнести тост «за дружбу народов».

– Зачем не сходя? Давай сядем за стол, как люди.

Наверное, это был самый политкорректный, самый продолжительный и самый путаный тост в моей жизни – по-видимому, сказывалось то немереное количество московской «кристаллической» водки, которое я вкупе с вином принял на грудь. Смысл моей речи, вероятно, сводился к тому, что русские и грузины – братья навек. Это совершенно очевидно, и вот почему: между нами больше сходства, нежели различий. Русские по широте своей души – это равнинные грузины, а грузины по своей широте душевной – это горные русские.

– А кто такие армяне? – заинтересовался Каха.

– Армяне, – нашелся я, – это горные евреи. А евреи – это разбежавшиеся по всему свету армяне.

Тост был встречен бурей оваций. Не знаю, что понравилось вору в законе больше: сравнение с русскими или история происхождения армян, однако в дополнение к моему тосту он сказал:

– Когда армянин родился, еврей три дня плакал. Мой друг знает что говорит!

Меня и Светлану едва ли не на руках вынесли из ночного клуба и усадили в «Крайслер». Благо не перепутали автомобиль и не втолкнули в «Феррари», иначе не миновать нам скандала и судебных разбирательств: я уже с трудом передвигался и не мог отвечать за свою наклюкавшуюся подругу, но еще был способен крутить баранку. Возле ее дома я врезался в арку и вдребезги разбил правую фару. Мы еще дешево отделались, могло быть гораздо хуже: в таком состоянии я был вполне способен взять на абордаж встречный трейлер и пересчитать все сваи железнодорожного моста, под которым мы проезжали. Наверное, судьба хранила меня в эту ночь – мою дурищу мог выкрасть или подстрелить даже дилетант, вооруженный малокалиберной винтовкой, не говоря уже о профессионале с «СВД». Хотя кому она нужна, кроме своего мужа и состоящего у нее на службе телохранителя?

Кое-как я поставил автомобиль в гараж, с помощью вахтера затащил Светлану в квартиру и положил ее на кровать, по своим размерам сравнимую с палубой авианосца. Обессиленный, я плюхнулся в кресло, чтобы немного передохнуть, и вдруг услышал ее голос:

– Раздень меня и отнеси в ванную.

Я мучительно долго соображал, явь это или галлюцинации. И когда окончательно утвердился в мысли, что у меня проблемы со слухом, Светлана повторила:

– Я хочу принять ванную.

«С гипоталамусом у нее, пожалуй, все в порядке», – осенило меня. Ситуация приобретала небывалую остроту и пикантность и, как я ни был пьян, показалась мне достаточно серьезной. Я должен был принять соломоново решение, исключающее две крайности: секс со Светланой и конфронтация с ней же по причине отказа от секса, с непременным хлопаньем дверью и неминучим увольнением со службы. Прикинуться импотентом я не мог, поскольку им не был, а интимную близость без любви считал преступлением против человечности.

– Я зайчик, у меня пушистый хвостик, – игриво пропела Светлана, не открывая глаз, и повертела своим аппетитным задом. – Угостишь меня морковкой?

Я уронил голову на спинку кресла и демонстративно захрапел. Расчет был прост: как только она отключится, незаметно улизнуть из квартиры. Утро вечера мудренее. Быть может, она постарается забыть этот эпизод и впредь воздержится от поступков, о которых могла бы впоследствии пожалеть.

– Я девочка, возьми меня...

Оглушенный собственным богатырским храпом, я едва расслышал ее призывное мурлыканье. Мне давно следовало насторожиться. После сцены с раздеванием, устроенной в первый же мой рабочий день, я больше ни разу не видел раскосую подругу Светланы и девицу с инфантильным личиком – моя дурища больше не «показывала меня» им, очевидно, приберегая для себя. Никогда бы не подумал, что буду пользоваться у жен нуворишей таким спросом; быть может, всему виной был мой криминальный шарм, который помог мне сделать первые шаги в служебной карьере? Однако у меня были основания опасаться, не послужит ли тот же криминальный шарм косвенной причиной моего полного фиаско, а первые шаги не станут ли последними?

Светлана, повозившись с подушками, заснула. Возможно, ей снилось, что она зайчик или юных лет хмельная дева, мне некогда было предаваться размышлениям на эту тему. Я поспешил ретироваться, оставив ее в объятиях Морфея, и пешком отправился домой. В тот рассветный час мне казалось, что у меня есть дом.

В пять часов утра я уже вставлял ключ в замочную скважину. Ключ никак не хотел попадать в отведенное ему отверстие и всячески уклонялся от заданного моей твердой уверенной рукой направления. Давно я так не набирался, прости господи.

Но тут произошло почти невероятное: дверь открылась сама и передо мной возникло зыбкое видение – моя бледная невыспавшаяся жена. По тому, как она была одета, я понял: спать она сегодня не ложилась. Я почему-то потупил глаза и боком протиснулся в прихожую. Мой кот встретил меня более приветливо. Как славно, возвращаясь домой после трудной ночной смены, поиграть хвостом друга. Но я не был настроен на проявления дружеских чувств и отодвинул его ногой в сторону. Кот обиделся и выскользнул на лестничную клетку. «Зачем мне такая жизнь?» – наверное, подумал он. Пожалуй, мой кот впервые столкнулся с такой черной неблагодарностью со стороны хозяина. Но и я столкнулся с ней впервые – правда, со стороны жены: Светлана, моя супруга, смотрела на меня как на врага.

– Ну что скажешь? – спросила она многозначительно, когда я снял обувь и уселся на кухонную табуретку.

– В свое оправдание? Ничего. Мне не в чем перед тобой оправдываться.

– Пить – это тоже твоя работа?

– Это по необходимости. И по договоренности. Если бы я не выпил, меня избили бы до полусмерти.

– Лучше прийти домой вусмерть пьяным, – скаламбурила жена.

Наверное, я был противен ей. Но чувствовать себя виноватым?

– Лучше гипс и кроватка, чем гранит и оградка. Из двух зол приходится выбирать меньшее.

– Ты мог вообще, между прочим, не приходить, – с дрожью в голосе проговорила Светлана.

Семейная сцена. Это что-то новое.

– Для тебя супружеская верность – это разменная монета. Это когда ты изменяешь со стопроцентной уверенностью, что тот, кому ты изменяешь, об этом не узнает. Я не могу больше так!

Я впервые видел ее такой. Истеричка. Обыкновенная истеричка. Но мне не хотелось с ней ссориться – во всяком случае, с утра пораньше. И уж тем более неуместными в столь ранний час были ее слезы.

– Прекрати, – сказал я устало. – Ничего же не произошло.

– Ах, не произошло! – буквально взвилась Светлана. – Он заявляется домой в пьяном виде, где ночевал – неизвестно, с кем – непонятно, и говорит, что ничего не произошло! Да ты знаешь, кто ты после этого?

– Ну кто?

– Да, кто ты после этого?

– Ну негодяй. Ну сволочь. И как все нормальные негодяи и сволочи, я хочу спать.

Я поднялся с табуретки, чтобы уйти.

– Нет, ты все-таки послушай, – остановила меня жена, чуть ли не силой усадив на место.

Ее лицо полыхало, как бензиновое пятно на асфальте, глаза горели пронзительным огнем. Я не знал, что моя кроткая, всегда покорная Светлана может быть такой неистовой. Меня это даже немного испугало.

– Когда я разговариваю с тобой, – начала она длинную, очевидно, заученную в ожидании моего прихода фразу, – мне кажется, что я нахожусь в темной комнате и говорю в пустоту, я не вижу тебя, я не знаю даже, здесь ли ты. Мне становится страшно, но я говорю, говорю, потому что молчать еще страшнее. Ты никогда не спрашиваешь, чем я живу, о чем думаю, ты занят только собой и своими проблемами. Когда мы в последний раз были вместе? Тебе и это уже не нужно, потому что ты находишь все это там, с ней или с ними, не знаю. Как я от всего этого устала...

Действительно, согласился про себя я, мы отдалились друг от друга и не последнюю роль в этом вынужденном отчуждении сыграла моя работа. Проклятая работа. Но вслух я сказал совсем другое.

– Ладно. Хватит. Поговорим об этом после.

– Нет, сейчас, – храбро ринулась во встречный бой Светлана. – Почему все важные решения в семье принимаешь ты? Почему ты диктуешь мне свою волю? Домострой какой-то, концлагерь...

А я-то думал, что она счастлива...

– Ты даже не подозреваешь, что рядом с тобой находится живой человек, и у него тоже есть сердце...

Где-то в глубине души я понимал ее: она боролась за меня как могла. Но она боролась за меня со мной, тогда как усилия свои ей нужно было направить на себя, чтобы победить свою ревность, свои страхи, свои навязчивые идеи. Это был вопрос доверия. Конечно, у меня и в мыслях не было причинить ей боль – наверное, я любил свою жену по-русски, то есть попросту жалел ее, но вольно или невольно наша размолвка стремительно превращалась в ссору. Это было завораживающее зрелище: мелкая трещинка между нами расширилась до размеров пропасти, и мы уже не могли и не хотели предпринимать что-либо для примирения – пропасть между нами росла до тех пор, пока мы потеряли друг друга из виду. Я так и не понял, как это вышло.

– Замолчи, наконец! – вырвалось у меня. – Ребенка разбудишь.

– Наконец-то ты вспомнил о ребенке!

Нет, мне не следовало на нее давить, но сила привычки заставила меня действовать по годами выработанному шаблону. Она посмотрела на меня так внимательно, словно видела впервые и хотела мысленно проникнуть под мою черепную коробку, чтобы раскрутить серпантин, на котором прописаны все мои дальнейшие намерения. Я не учел одного: она дочь офицера и у нее тоже есть характер. Когда ее отец после девяти лет службы в Тикси получил назначение в Судан, из вечной мерзлоты в жаркую Африку, ее мать сказала: «Езжай. Но только после развода». И он поехал.

– Завтра же меня и Насти здесь не будет.

– В этом нет никакой необходимости. Я уйду сам.

Выйдя из дома, я направился в сторону исторического центра города. Я с детства любил эти готические башенки, эти кривые улочки с булыжной мостовой, маленькие окошки-бойницы, глубоко сидящие в старинных, сложенных из тесаного камня стенах. Мне давно хотелось побродить по любимому городу на рассвете, когда город спит, и эта мечта неожиданно для меня самого осуществилась. Утренняя свежесть помогла мне избавиться от похмельного синдрома, и, хотя о полном восстановлении после столь мощного винно-водочного наката не могло быть и речи, я вновь обрел способность мыслить трезво и логически последовательно. Ссора со Светланой, моей женой, воспринималась как удар средней степени тяжести. Ощущения, что все летит к чертовой матери, не было. Но и желания возвратиться к ней я тоже не испытывал: после нашего ночного разговора что-то в наших отношениях было безвозвратно потеряно. Возможно, наш брак с самого начала был ошибкой, не знаю: не может любовь регулироваться, как газовая конфорка, а отсутствие настоящей близости рано или поздно оборачивается взаимной неприязнью. А может, ничего этого не было, и я просто поддался минутному настроению.

Но была, была женщина, которую я любил по-прежнему, – моя солнечная женщина. Звали ее Анюта. Я познакомился с ней, когда работал в службе безопасности Левы Баянова, бывшего комсомольского активиста, ныне предпринимателя и в некотором роде политического деятеля. Произошло это возле костела, к которому я, как человек, ведомый лунатизмом, направлялся.

Помнится, я остановился возле чугунной ограды. Да, это было здесь. С тех пор прошло три года. «Женщина-фрегат» растаяла в туманной дали, как мираж. Перед нашим расставанием она сказала мне, что ей предстоит длительная загранкомандировка. Где она сейчас? С тех пор от нее ни весточки. Она лишь намекнула, что работает в ФСБ, и от дальнейших расспросов уклонилась. У нас была всего одна ночь но это была сказочная ночь, и один день, и это был волшебный день. Ялта. Маленькое кафе. Прощальный гудок теплохода, отчаливающего от пристани. И душераздирающая тоска по Анюте...

Я прислушался к себе, как бы вопрошая, не кроится ли за моими воспоминаниями о ней каким-то чудом сохранившаяся и до сих пор не изжитая до конца любовь к другой женщине, бывшей у меня до нее, и не пытаюсь ли я таким образом предохранить себя (конечно, бессознательно) от еще более безнадежного чувства, пережитого мной в юности и не раз дававшего о себе знать рецидивами забытой боли гораздо позже, когда я уже считал себя свободным от него, от памяти о нем. Но нет, ничего подобного в отношении Валерии – мне нелегко было решиться произнести это имя даже про себя – я не испытывал, все мои печали были навеяны разлукой с красавицей Анютой, все помыслы обращены к ней. Я не понимал, как мы могли встретиться среди тысяч случайностей и вероятностей, и иногда, пугаясь собственной дерзости, даже сомневался, была ли она в моей жизни или я выдумал ее всю – от улыбки до жеста. Я не понимал при условии, конечно, что понимание не иллюзия, а реально существующая вещь, как вообще возможна в нашем мире любовь, где ее источник. Трудно себе представить, как она зарождается – словно жизнь на необитаемой планете, затерянной в космосе, и еще труднее – как умирает. Страшное подозрение порой закрадывалось в мою душу – любовь, подлинная любовь, наверное, невозможна, и подтверждение этому я находил буквально на каждом шагу. Но может быть, она невозможна здесь и сейчас, в пределах длящегося ныне эона? И если Бог есть любовь, то люди, как множественные параллельные прямые, по законам некоей божественной геометрии, искривляющей земное пространство, когда-нибудь пересекутся в нем? Преодолевая очарование возвышенных истин, я убеждался: возрастание любви при нашем несовершенстве влечет за собой возрастание мук и всякое, даже самое светлое душевное движение сопряжено со страданием – если не тотчас же, то непременно в будущем. Мы лишь прельщаемся любовью, а не любим.

О Светлане я не думал. Меня занимала моя внезапно открывшаяся свобода: всецело поглощенный ею, я не испытывал запоздалых сожалений и угрызений совести по поводу своего ухода из семьи, хотя и знал, что они придут. Для меня это было очевидно: мы должны побыть вдали друг от друга и окончательно определиться, как нам быть, прежде чем кто-то из нас решится сделать шаг навстречу.

Я побродил вокруг костела и отправился на вокзал – мне было некуда больше идти. Беспокоить своих немногочисленных друзей ни свет ни заря не хотелось; в отличие от большинства людей я называл друзьями не тех, к кому в случае необходимости мог обратиться за помощью, а тех, кого старался оградить от таких обращений и чей покой мне был дороже собственного беспокойства. Но я не мог не сознавать, что рано или поздно мне все-таки придется столкнуться с проблемой выбора места жительства и эту проблему мне в одиночку не решить. Бомж в качестве телохранителя – это, пожалуй, чересчур даже для такой экстравагантной особы, как жена банкира.

Вспоминая о ней под стук вагонных колес и гудки маневровых тепловозов, снующих по железнодорожным путям, я неожиданно подумал о ее муже. До сих пор моя дурища вела себя так, будто его не существует вовсе. Даже мое присутствие в ее спальне не воспринималось как намек на адюльтер – создавалось впечатление, что их брак имеет чисто коммерческую основу и личная жизнь супругов протекает обособленно. Впрочем, меня это не касалось. Даже если бы это было так, я под угрозой увольнения не согласился бы жить в апартаментах Светланы и являться на палубу ее «авианосца» по первому зову.

Бесконечно долгая ночь, такая же бесконечная, как бесконечно долгая жизнь, подошла к концу. Кажется, вчера должен был состояться конец света, но по независящим от нас причинам он был отменен. Что ж, уж коли не удалось низринуться в бездну вместе, придется пропадать поодиночке. «Если же скажут тебе: „Куда нам идти?“, то скажи им: так говорит Господь: кто о б р е ч е н на смерть, иди на смерть, и кто под меч, – под меч; и кто на голод, – на голод; и кто в плен, – в плен». Строки из библии всплывали в моей памяти сами собой, словно готовые ответы, являющиеся из инобытия, из той божественной пустоты, которую мы именуем Богом.

Я не знал, чего хочет от меня эта божественная пустота, но чувствовал себя целиком в ее власти. Возможно, библейскими речениями говорило со мной мое будущее, возможно, меня пытался предупредить о чем-то мой внутренний голос, звучащий особенно отчетливо в самые судьбоносные моменты жизни, но я не умел правильно истолковать его красноречивые умолчания, его немой крик и лишь смутно ощущал приближение каких-то грозных перемен. Все наши проблемы проистекают из того, что мы не умеем обращаться со временем. Поэтому, наверное, ждать и догонять – наше проклятие и вечный удел. Если бы я мог по тонкой паутинке времени подняться до высот ясновидения, узнать, какие испытания мне уготованы, а затем вернуться обратно, в настоящее, мне удалось бы избежать многих опасностей и бед. Но перед лицом этого непрерывного секундопада, застилающего сплошной пеленой дождя будущее, я был бессилен.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

Поделиться ссылкой на выделенное