Сергей Самаров.

Особо секретное оружие

(страница 4 из 26)

скачать книгу бесплатно

– Тем не менее мы просто не имеем права не сообщить о вашем интересе российским контролирующим органам. Я понимаю, что вам это выслушивать неприятно, так же как и мне это говорить. Все-таки между нашими группами установилось взаимопонимание, которым стоит дорожить. Однако ситуация такова. С другой стороны, я могу с уверенностью процентов на десять предположить и иное развитие событий. Может быть, наше сообщение сыграет положительную роль, если ФСБ самостоятельно возьмется за решение этого вопроса. Я даже не могу дать гарантию, что она категорично откажется подпустить вашу группу к своим мероприятиям. Но я согласен на всякий случай попробовать совместить необходимое и полезное, – говорит Басаргин и вздыхает, потому что сам оценивает задачу, которую ставит перед собой. – Я попрошу генерала Астахова из штаба «Альфы» встретиться с вами и выслушать ваши опасения.

– Это ни к чему, – после тяжелого и звучного вздоха говорит младший Ангел. И встает, показывая, что разочарован произошедшим непониманием. – Мы с Владимиром Васильевичем встречались сегодня утром и имели двухчасовую беседу, которая ни к чему, как вы понимаете, не привела. Он заинтересовался сообщением только на уровне любопытной информации, процентов на пятьдесят похожей на правду. И не более... Так внешне казалось... Хотя я вполне допускаю, что это только какая-то уловка, чтобы не подпустить нашу группу к расследованию, как у вас здесь все готовы считать, внутреннего российского вопроса. Но как вы не понимаете, что все вопросы технологической оснащенности террористов перестают быть национальными, как только попадают им в руки...

– Это мы понимаем... Но я предлагаю не обсуждать дальше неприятную для обеих сторон тему, потому что мы своей позиции менять не имеем права, а убедить вас в обратном не представляется нам возможным. Во всех других вопросах, касающихся охоты на Талгата Абдукадырова, мы готовы с вами сотрудничать, если на это даст «добро» наше руководство в Лионе.

– А не может ваше руководство приказать вам включиться в работу нашей группы? – спрашивает японка Таку. – Это, мне кажется, сняло бы некие этические проблемы... Мы, пожалуй, с некоторыми усилиями могли бы попробовать оказать необходимое давление на Лион...

– Наше руководство не может так поступить, поскольку знает, что при получении такого приказа вся группа немедленно подает документы на увольнение. Мы служим по найму и чувствуем себя вполне свободными людьми. – Басаргин говорит строго, чтобы японка поняла всю бесполезность увещеваний и принципиальность вопроса обсуждения.

– Жалко, что мы не договорились, – снова вздыхает младший Ангел и смотрит на старшего Ангела, словно надеется в его лице найти поддержку. Но лицо отца хмуро и непроницаемо. Очевидно, что он полностью поддерживает в этом сложном вопросе Басаргина.

Телефонный звонок звучит спасительным вариантом для того, чтобы можно было прекратить разговор без обоюдной обиды.

– Это Астахов, – говорит Доктор Смерть, глянув на определитель номера, и включает спикерфон. – Добрый день, товарищ генерал.

Это Гагарин. Мы вас слушаем.

– Здравствуйте все... У меня вопрос. Случаем к вам не заглянули ребята из «Пирамиды»?

– Случаем, Владимир Васильевич, заглянули. Они и сейчас у нас. С тем же результатом, что получили и в вашем кабинете. Неприветливо их встречают в нашей стране, нечего сказать...

– Я готов стать более приветливым... Попросите Сергея Алексеевича Ангелова сразу от вас пожаловать ко мне. Я заказал на него пропуск. Если есть возможность, пусть и Александр Игоревич с ним пожалует. Поскольку вопрос, с которым пирамидовцы к нам приехали, оказывается уже в стадии развернутого действия...

– Я еду, товарищ генерал, – через стол, и потому громко, говорит Сережа.

– И я тоже... – тоже громко добавляет Басаргин.

2

Утро чистое, роса звенит в траве. Тонко... Едва слышно... Только камнеголовые скороспелые вояки, каких сейчас кругом оказалось множество – с одной и с другой стороны, говорят, что роса никогда не звенит. Надо уметь слышать, как она звенит, если ты человек настолько же, насколько ты воин. В древности любой настоящий воин обязан был быть поэтом, иначе он превращался в простого убийцу. Нет, он не обязан был писать стихи, хотя лучше, чтобы он умел это делать. Но он обязан все окружающее видеть и понимать, как поэт, чувствовать, как поэт. Так старые рукописи рассказывают, переводы из которых когда-то читал Талгату старый Алимхан. Он и тогда уже был старый... Так казалось мальчишке Талгату... Казалось, что Алимхан был старым всегда...

Воин обязан быть поэтом... К сожалению, это дано отнюдь не каждому. Вот Талгату, к счастью, к его личному счастью, это дано. И потому он слышит, как звенит роса, когда ветерок колышет утреннюю траву и листья кустов. Он понимает, что его состояние и ощущение можно назвать чисто ностальгическими ассоциациями, и не более. Наверное, и это будет тоже правильным. Сами жители родного села не умеют слышать этот звон, хотя верят, что он существует. Так одна из старинных местных сказок рассказывает, которая до рукописей не дошла, оставшись только в народной памяти, – и ее тоже Алимхан рассказывал. Но Талгат уверен: земляки не умеют этого только до тех пор, пока не уедут из родных краев надолго. Он же сам вообще думал, что уезжает навсегда. Думал, что сумеет перебороть тугую как струна тягу в эти места. А приходится возвращаться. Сначала это происходило только мысленно, но очень часто, почти каждый вечер, стоило только Талгату остаться в одиночестве. Начинал вспоминать и ощущать родную долину, село, вытянувшееся вдоль этой долины и прикрытое с двух сторон отрогами хребтов и в дальнем своем конце стремительно, как птица, взмахивающая крылом, взлетающее на горный склон домами и тремя старинными каменными башнями. С этого склона когда-то, в глубокую старину, село и начиналось. Это потом оно вытянулось вдоль долины – наступили времена, когда можно было не ждать нападения врагов и строить там, где жить удобнее, но не безопаснее. В воспоминаниях, именно в воспоминаниях Талгат начинал слышать, как звенит утренняя роса, потому что только это почему-то запало в голову. Вернее, в первую очередь это, а потом уже все остальное...

А потом он вернулся сюда в действительности. Путь назад ему никто не заказывал, и он всегда мог просто приехать домой, хотя связи с родными почти не поддерживал. И трижды делал это официально, но всегда в зимнее время. Присматривался, что дома происходит... А потом опять приехал, в четвертый раз, присмотревшись... Но он приехал не в гости, а чтобы применять то, чему его так хорошо и так долго, старательно учили лучшие специалисты Советской армии. Теперь уже против наследницы той армии – против армии российской. Правда, в тот раз, в последний, приехал опять зимой. Когда ни травы, ни росы... И ненадолго... В родное село заходил всего дважды, да и то ночью. А потом пришлось бежать отсюда сначала в Турцию, а потом уже и из Турции...[8]8
  Действие романа «Прирожденный воин».


[Закрыть]
Особенно неприятным был побег отсюда, потому что пришлось не просто бежать, а унести с собой шрам на голове – чуть выше лба... Но шрам этот, хотя и памятный, не вызывает злобы и ожесточения и не вписывается в законы адата[9]9
  Адат – традиционный горский кодекс чести, предписывающий отношение внутри тейпов и между тейпами, почитание и послушание младшими старших, кровную месть и прочее. Во многом адат сильнее законов шариата. Так, ту же самую кровную месть шариат запрещает, но она прочно считается обязательной.


[Закрыть]
. Злоба и ожесточение недостойны мужчины. Талгат хорошо понял тогда, что Сохно мог бы просто добить его. Одним взмахом руки. Но не добил, когда узнал... Именно тогда, когда узнал... И почти умышленно дал сбежать, как хорошо понял и почувствовал Талгат... Не поднялась рука майора на бывшего товарища, превратившегося в противника... И уже сам Талгат, разговаривая с собой, пришел к выводу, что и он не смог бы добить Сохно, окажись победителем в той скоротечной, но серьезной и красивой схватке настоящих мужчин. Но он долго после этого, вернувшись туда, где теперь его дом, тренировался, готовил себя к новой встрече, надеясь, что встреча эта когда-нибудь произойдет.

И вот теперь он снова приехал. Уже во второй раз с тем же делом... Вернее, только во второй раз приехал с делом за такой громадный период... Но на сей раз – вовремя... Очень даже вовремя... И слышит, как звенит роса. Точно так же слышит, как слышал мысленно, находясь далеко отсюда, в Великобритании. Нельзя сказать, что звон росы стер из памяти момент встречи с Сохно. Если встреча произойдет, Талгат от нее не откажется. Хотя умышленно искать ее пока не собирается. У него другие планы. Он должен сначала их выполнить. Личное всегда следует оставлять напоследок, иначе ты из воина превратишься в обычного абрека... И он со своими планами справится, не подвело бы здоровье, которое снова стало беспокоить...

* * *

Талгат сидит, смотрит перед собой, слушает...

Два его спутника совершают утренний намаз. Он предоставляет им эту возможность всегда. Саудовские арабы за атрибуты веры держатся прочно. Сам Талгат в этом отношении проще, но и одновременно сложнее. Верит... Как можно не верить, когда Аллах некогда внял его молитвам и именно благодаря молитвам проявил к нему милость, спас не от смерти, но от самого страшного, что может с воином случиться, – от беспомощного безумия[10]10
  Действие романа «Прирожденный воин».


[Закрыть]
. Но всю свою веру Талгат держит внутри себя, никому не показывая себя внутреннего. И без проблем заменяет подчиненных наемников на посту, когда им необходимо совершить намаз. Он считает, что не обряды определяют сущность веры, а душевное состояние, личное отношение. Война позволяет отступить от канонов. На войне это даже не оспаривается, хотя ученые имамы в исламском университете в Эр-Рияде, где Талгат учился благодаря помощи правоверных друзей, до сих пор пребывают в спорах по этому вопросу...

* * *

Тропа, за которой он наблюдает, идет среди камней, хорошо просматриваемая сверху, из кустов пахучей свежей жимолости, и выходит на дорогу. Талгат ждет. Скоро по этой дороге должен пройти старый Алимхан – человек, встречи с которым он так ищет. С сомнением и неуверенностью, но все же ищет. С Алимханом необходимо поговорить, чтобы успокоить себя и, возможно, приходить после разговора в родное село без стыда. Без страха Талгат может прийти уже сейчас – над страхом он всегда, сколько себя помнит, смеется... Но он хочет прийти без стыда. Это тоже дано не каждому. Чаще встречаются люди прямо противоположных понятий. Одни не могут подавить в себе стыд – таких меньшинство; вторые не знают, что такое стыд, – таких намного больше. Сам Талгат занимает промежуточную позицию. Он сам не знает, что ему нужно, не очень понимает, что может получить от этого разговора, но к разговору стремится, потому что надеется на прояснение в голове, в мыслях, в чувствах.

Впрочем, он знает, что ему нужно. Это касается непосредственного пребывания Талгата в Чечне, его миссии. Но для самого Талгата не это главное в отношениях с уважаемым старейшиной. Он не из тех, кто живет по принципу «цель оправдывает средства». И всегда разборчив в выборе средств. Это потому, что он имеет стыд и совесть. И не может проявить насилие в отношении человека, которого так уважает, не может заставлять его против воли делать то, что хочет от него Талгат.

Судя по донесениям разведчиков, уже месяц тому назад взявшим эту дорогу под контроль, но себя не показывающим, ждать осталось недолго. И хорошо, что среди разведчиков оказался односельчанин. Он узнал, кто по этой дороге ходит. Талгат смотрит на часы. Минут через пять-десять старый Алимхан появится. Он каждое воскресенье ходит этой дорогой в соседнее село к своему еще более старому другу, который сам уже из-за возраста и состояния здоровья ходить не в состоянии. А Алимхан ходит. Ему уже далеко за девяносто, а здоровье еще не оставило это иссушенное годами, некогда сильное тело.

Талгат чуть прищуривает глаза и представляет себе, как идет, опираясь на палку, старейшина. Он хорошо помнит эту походку. Наверное, сейчас она изменилась. Много лет прошло. Тем не менее Талгат представляет себе Алимхана по-прежнему прямым, гордо несущим голову. Посадка плеч измениться не может, потому что несет их не человеческое бренное тело, а гордый дух воина. Старый Алимхан герой двух войн – дошел до Берлина в сорок пятом, участвовал на Красной площади в Параде Победы, а потом был отправлен в Китай добивать Квантунскую армию. Кавалер трех орденов Славы разных степеней – раньше это приравнивалось к званию Героя Советского Союза, если не считалось более высоким, потому что таких кавалеров были единицы...

Именно под влиянием рассказов старейшины Талгат когда-то решил стать военным...

* * *

– Сейчас должен подойти... Он всегда ходит в это время...

Наемники-саудовцы, завершив намаз, вернулись уже к командиру и присели за его спиной. Они не разговаривают по-чеченски, хотя воюют здесь уже третий год. Но Талгат хорошо владеет арабским, как, впрочем, и многими другими языками, и понимает своих воинов без проблем, как и они его.

– Я буду разговаривать с ним один. Вы подождите здесь. Может быть, мы проговорим долго... Вы подойдете ко мне только по знаку, если мне потребуется спутниковый телефон. Принесете и сразу уйдете назад...

Сопровождающие молча склоняют голову. Они готовы выполнить все, что он прикажет.

Талгат сразу поставил себя так, что не допускает в своем отряде чужого мнения. Чужое мнение он выслушивает только тогда, когда сам спрашивает. С арабскими наемниками в этом отношении проще. Они повинуются в любых ситуациях. На пару наемников-негров из Судана и Сомали, попавших в его отряд, всегда следует прикрикнуть, а порой и замахнуться. Тогда тоже слушаются. С земляками отношения иные. Талгат хорошо знает нравы своих соплеменников и их неукротимую тягу к власти над себе подобными. И если где-то соберутся два горца, один из них обязательно будет командовать, тот, кто утвердит за собой это право. Ичкерийцы всегда подчиняются только более сильному. И Талгату почти сразу по прибытии пришлось доказывать, что он в отряде самый сильный. Впрочем, это удалось без проблем. Подготовка позволяет ему это сделать. Другое дело, что редко случаются, но все же случаются у него приступы, во время которых он беспомощен. Во время приступов он не может надеяться на земляков. Но на этот случай рядом с ним наемники. И эти двое, и другие, которые проинструктированы. Они прикроют и не подпустят того, кто пожелает воспользоваться моментом...

Он смотрит на тропу и краем глаза замечает, как один из наемников срывает с куста жимолости несколько ягод.

– Не трогай ягоды... Они ядовиты...

– Ядовиты? – спрашивает Фатых чуть удивленно.

– Это жимолость... Но среди жимолости есть ядовитые кусты... Русские зовут эту ягоду волчьей... Ею можно отравиться...

Фатых испуганно бросает ягоды на камни. Талгат не учит словами. Он хорошо знает волчий принцип «делай, как я» и демонстрирует это наглядно. Подбирает ягоды с камня и прячет их под куст, под листок, чтобы не бросались они в глаза красным пятном на черном камне. И знает, что в следующий раз саудовец ягоды просто так не бросит и не даст возможности опытному взгляду определить место наблюдения за тропой и дорогой. Иначе вскоре здесь можно будет нарваться на засаду.

– Только так...

Укоризненный взгляд командира и встречный виноватый взгляд наемника говорят о том, что урок получен. К сожалению, подобные уроки приходится давать почти каждому. Даже самые опытные часто имеют только желание воевать, но не имеют школы. Желание воевать может быть свойством характера, что случается редко, может обуславливаться стремлением заработать, что встречается наиболее часто, или определяться делом, с которым воин связал свою жизнь. Последнее самое лучшее, но и оно не дает гарантии воинского умения. Школа спецназа ГРУ, которую прошел в свое время сам Талгат, ставит его выше почти всех командиров в здешних горах. Даже тех, что считаются самыми большими. Но он этим большим подчиняться не желает. Он сам по себе действует. И только прислушивается к советам и рекомендациям друга, который когда-то помог ему, когда родная страна отказалась от бывшего своего элитного офицера, списав его в психические больные... К мнению друга издалека...

3

Полковник Мочилов получает из секретариата «развернутый» приказ почти сразу же после ухода генерала Легкоступова. По внутреннему телефону звонит адъютант начальника управления и просит зайти в приемную. И все это недовольным тоном, словно происходящее, заставившее адъютанта побегать и в спешном порядке оформить бумаги, является инициативой полковника. Полковник идет и получает под роспись тонкую папку с документами и инструкциями, причем в инструкциях несколько строчек написаны рукой начальника управления, а целая страница незнакомым почерком. Юрий Петрович предполагает, что это почерк самого генерала Легкоступова.

Так оперативно сделано, что ситуация вызывает удивление. Должно быть, генерал ФСБ показался начальнику ГРУ очень убедительным. Или же, помимо Геннадия Рудольфовича, еще кто-то рангом повыше проявил беспокойство и позвонил начальнику управления. С чего бы это? На каком уровне контроля находится дело? Не зная этого, трудно делать адекватные выводы. В любом случае, поскольку устных указаний начальник управления не дает, следует придерживаться только существа вопроса, не вдаваясь в собственное отношение к нему.

– Что-то еще будет? – интересуется Юрий Петрович у адъютанта.

– Мне других указаний не дано... – Адъютант привычно сдержан и заносчив, как все адъютанты, считая свое кресло верхом карьеры. Так в принципе и бывает. Мочилов еще не встречал адъютанта на оперативной работе. И вообще понятия не имеет, куда они потом исчезают, когда подходит срок получения очередного звания.

Хорошо, что Легкоступов вовремя ретировался. Это дает возможность подумать над документами неспешно и действовать по своей воле и своему разумению, а не по подсказке извне. Мочилов возвращается в кабинет, просматривает полученные бумаги и вздыхает. Своей работы столько, что жалеешь каждую потерянную напрасно минуту, а тут еще новую подваливают. Причем категорично срочную. Полковник открывает в компьютере внутреннюю базу данных и набирает запрос по теме. Компьютер выдает отказ в предоставлении информации, даже не запрашивая пароль. Не запрашивает пароль... Мочилов понимает – это значит только одно: необходимые данные спецархива хранятся под грифом «Особой важности» и не подлежат внесению в компьютерную базу данных. Все спецслужбы мира, в том числе и само ГРУ, имеют достаточно квалифицированных хакеров, способных добраться до самых сокровенных секретов, хранимых в памяти серверов. Поэтому наиболее охраняемые государственные тайны в компьютерную память не вводятся, а если и вводятся, то исключительно в компьютеры, которые категорически запрещается подключать к сети.

Следует новый звучный вздох, и Мочилов находит в служебном телефонном справочнике нужную строчку, звонит в спецархив дежурному «секретчику». Просит подготовить для него пропуск. Он ожидает встречных вопросов, но встречных вопросов не следует. Значит, выписка из приказа начальника управления в спецархив уже доставлена. Это еще раз говорит об оперативности. Потому Юрий Петрович лично отправляется в подвал, по пути заглянув в тамбур шифровального отдела, где предупреждает дежурного шифровальщика о своем местонахождении. Полковник ждет сообщения из Чечни, где он координирует действия сразу нескольких ОМОГ[11]11
  ОМОГ – отдельная мобильная офицерская группа.


[Закрыть]
. Предупреждение не лишнее, потому что могут понадобиться его дополнительные указания, а Мочилов подозревает, что может застрять в спецархиве надолго.

Так и оказывается. «Секретчик» качает головой – далеко и высоко ему пришлось забраться на стеллажи – выдает три толстые, покрытые древней пылью папки с документами, чистую, но опечатанную рабочую тетрадь для производства выписок и ключ от рабочей кабины. Выносить документы за пределы спецархива категорически запрещается. Исключение составляет рабочая тетрадь, которую после окончания работы необходимо будет сдать в ту же «секретку» для уничтожения или для приобщения к архиву – чтобы знать, кто интересовался данной тематикой и какие факты выбрал в качестве оперативных вариантов.

Рабочая кабина маленькая – полтора на полтора метра пространства, стол у стены и стул перед ним. Но это как раз то, что требуется, чтобы не отвлекаться на что-то постороннее. Полковник вскрывает папки, опечатанные личной печатью последнего лица, допущенного к работе с документами, и для начала просто просматривает. Одну за другой, выбирая то, что может понадобиться ему для дела. Под рукой не оказывается закладок, а вырывать страницы из опечатанной тетради нельзя. И Юрий Петрович просто запоминает номера заинтересовавших его страниц. Память у него профессиональная, и он не боится сбиться. Так углубляется в работу...

* * *

Через три часа короткий стук в дверь отрывает мысли Мочилова от дел давно минувших дней.

– Товарищ полковник, – голос старшего прапорщика-«секретчика» слегка скрипит, словно изобилует множественными трещинами, – вас к телефону из шифровального отдела.

– Иду...

Юрий Петрович оставляет папки на столе, на глазах у старшего прапорщика закрывает дверь кабины на ключ, а ключ кладет в карман. До кабинета «секретчиков» десять шагов по коридору, короткий поворот и два шага за него.

– Проследите за кабиной... – не приказывает, а просит Мочилов прапорщика, оставляя того в коридоре.

В кабинете телефонная трубка лежит на разделительном барьере, отделяющем рабочее помещение от отделения для посетителей. Полковник сразу берет ее.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

Поделиться ссылкой на выделенное