Сергей Мокрицкий.

Путь христианина

(страница 1 из 17)

скачать книгу бесплатно

Начало

Родился я 27 марта 1928 года на Западной Украине. В селе Лобачевка Берестечковского района Волынской области. Западная Украина к тому времени была частью Польши. Родители мои – Иван Спиридонович и Марфа Трофимовна. Бабушку звали Мария. Дедушка Спиридон так и не дожил до моего рождения.

Дедушка по маме, Трофим, вместе с бабушкой имел возможность познакомиться со мной как с первым внуком.

Для дедушки Трофима и бабушки, маминой мамы, я оказался первым внуком.

Родители мои были крестьянами-середняками, то есть не слишком бедными, но и не богатыми. По национальности – украинцы, а по вере – православные. Отец недолюбливал священников, а мать к религии относилась равнодушно.

Лобачевка (Лобачiвка по-украински) – село, в котором мы жили, было немаленькое. Около тысячи дворов. Площадь занимало тоже немалую. О нем ходила такая поговорка: мiстечко – Берестечко, Лобачiвка – город (с украинского: Берестечко – пригород, Лобачевка – город). В селе была православная церковь, очень красивая, и католический костел. Были разные магазины, которые держали в основном евреи. Это был центр села, называли его «мiстечко». В основном там жили евреи разных специальностей. Жили в нашем селе и поляки. Но их было сравнительно немного. Это были привилегированные легионеры Пилсудского – богатые люди, которые завоевывали под командованием Пилсудского части Украины в 1918 году (см. Приложение 2). Основная часть жителей села – украинцы, крестьяне, труженики сельского хозяйства: бедняки, середняки и немного зажиточных. Было барское поместье. Барин там жил богатый, имел много пахотных земель, сенокоса и леса. На него работали бедняки и имели хоть какой-то заработок.

Как я уже сказал, отец был середняком. У нас было 4,5 гектара земли, 1,5 гектара леса, 1,5 гектара сенокоса. Было две лошади, две коровы, четыре-пять свиней, пять-шесть овец. Рабочих не нанимали, управлялись сами. Отец страдал радикулитом, а также пошаливало сердце, так что маме приходилось несладко. Она делала свою, женскую, а зачастую еще и мужскую работу. Когда мы, дети, подрастали, то работы хватало и нам, особенно в весенние и осенние дни. Приходилось затемно ложиться и затемно вставать.

Мой брат Василий родился в 1932 году, сестра Ольга – в 1936. Сейчас они живут на Северном Кавказе.

Когда мне исполнилось 8 лет, я пошел в школу. Учился на «отлично», несмотря на то что приходилось пасти коров и нянчить сестренку. Школа называлась семилеткой. Уроки проводились на польском. Но был урок украинского языка, если его можно назвать украинским. Чьих только слов там не было! Западная Украина за свою бытность кем только ни была завоевана. Все это нашло свое отражение в языке.

Школа была на расстоянии одного километра от нашего дома, но добираться было нелегко. Дорога не была асфальтирована, после дождя стояла большая грязь, а в класс пускали только в чистой обуви. И детских калош у нас не водилось. По-польски я говорил неплохо, а нашим «домашним» языком был украинский.

В школе преподавались и уроки богословия: по средам – для православных, по пятницам – для католиков.

За меня шла борьба между ксендзом и православным священником.

Поскольку у меня польская фамилия – Мокрицкий, ксендз мне говорил: «Panie Mokrzycki, pan jest urodzony polak». – «Panie proboszcz, ja napewno jestem wyrodzony polak», – возражал я (по-русски: «Пан Мокрицкий, ты урожденный поляк». – «Пан, я скорее вырожденный поляк»).

«Победил» православный священник: он взял меня в церковь служить у алтаря. Помню, что труднее и противнее всего было целовать его волосатую руку, когда я подавал ему кадильницу.

Вместе с классом мы ходили в церковь и просили Бога благословить Польшу, чтобы она преуспевала и чтобы Он даровал мир и благополучие. Молились также, чтобы Бог даровал долголетие правительству.

Школа у нас считалась бедной, и учеба была не на высоком уровне, обычно ограничивалась четырьмя классами. Хочешь учиться дальше – принимай католическую веру. Дело в том, что обязательным было только начальное образование. Если кто желал учиться дальше, должен был оплачивать свою учебу. Однако состоятельных людей среди украинцев было немного. Но если православные принимали католическую веру, они имели льготы при получении среднего образования.

Трудности жизни состояли в том, что преобладало сельское хозяйство, не было другого производства, где бы можно было заработать денег и иметь хоть какие-то условия для жизни. Продажи урожая давали низкую прибыль. Были помещики, которые владели землей и лесом. Они продавали землю по очень высокой цене. Однако люди старались покупать, чтобы наделять землей детей, выходящих в жизнь. На таком фоне получение образования часто отодвигалось на потом. Существенно утяжеляли жизнь и долгосрочные кредиты. Кредиты давал банк, под высокие проценты. Без кредитов было трудно вести хозяйство, в результате люди попадали под кабалу процентов.

С Польши донеслась весть о новой религии – «Бадачи письма святого», то есть «Исследователи Священного писания». Их называли просто «Бадачи». Они на велосипедах развозили и продавали религиозные книги и журналы. Помню, как отец ответил на их предложение: «Нет денег купить». Тогда они дали даром. Хотя отец в то время не интересовался этой литературой, но, поскольку предложили бесплатно, отказаться было неудобно. В свое время эта литература сделала свое дело.

Я был любимчиком у мамы, а брат Василий – у отца. Я рос похожим на маму: она была смуглая, и я, как вороненок, черный. Брат, когда родился и рос, был светлым, больше походил на отца. В школе я был отличником, а брат еле зарабатывал на тройки. Он больше хулиганил, и мама не упускала сказать отцу: «Это твой хваленый сынок!» Мне было приятно это слышать, и я старался, чтобы мама имела больше причин указать на меня как на послушного и умного сынка.

Мои детские шалости

Помню, как-то раз отцу здорово попало от мамы. Дело было так. Мне было двенадцать лет. Родители каждый день ездили на уборку урожая или еще куда-то, а мне приходилось нянчиться с маленькой сестренкой. А так хотелось гулять с мальчишками! Но сестренка никак не засыпала. Вечером, когда родители вернулись домой, я пожаловался на то, что ее никак не угомонить. Отец в шутку сказал: «Ты бы подлил ей в молоко самогона, она бы быстро заснула». Я не забыл слов отца и на следующий день применил его «совет». Прямо с утра я подлил самогона в бутылочку с молоком. Но я сообразил, что много вливать не стоит, и добавил по своему усмотрению, на глазок. Вскоре сестренка уснула, а я побежал на улицу к мальчишкам. Часто прибегал в комнату, чтобы посмотреть спит ли она. Смотрю: дышит, значит, все в порядке. Уже вечер, вот-вот должны приехать родители, а она все спит. Я старался разбудить ее, слегка шевелил ее – никак не просыпается. Я брату ничего не сказал о самогоне. Приехали родители, а она все спит. Мама спрашивает, давно ли Ольга уснула. Говорю: «Только что, недавно, перед вашим приездом». – «Ты хоть ее кормил?» – «Конечно». И только на другой день около полудня она проснулась. Прошло немного времени, я убедился, что с ней все в порядке, и рассказал родителям о том, как все было. Конечно, мама меня не похвалила. Но отцу за совет попало здорово.

В школе, хотя я учился хорошо и у некоторых учителей был любимчиком, у меня случались серьезные проделки. Была такая уверенность, что мне все сойдет с рук. Наверное, все знают поговорку «Первого апреля никому не верю». И если обманутый спросит, почему ты ему наврал, он получает ответ: «Ты что, забыл? Сегодня первое апреля», – и всем весело. И вот, в школе я подхожу к директору школы (он поляк, и мы общались по-польски) и говорю ему: «Пан директор, ваш сын Збышек пошел с детьми на речку и там утонул». Он галопом понесся к речке, нашел своего сына живого и невредимого, взял на руки, принес его ко мне и сказал: «Видишь?» Только со временем я понял глупость своей первоапрельской шутки. Понял, что шутить так было нельзя. Я, конечно, был виноват.

Вспоминаю и такой случай: в летний период во время перемены все ученики выходят на улицу, чтобы порезвиться и поиграть. К основному зданию нашей школы делали пристройку. Стены были из бревен и выложены до окон. Досок было там много. Они были разной длины. Мы, ученики, выбрали самую длинную, положили серединой на окно и расселись на концы по обе стороны доски, сохраняя равновесие. Нижняя сторона отталкивалась и шла вверх, а другая сторона доски опускалась. И так по очереди – то вверх, то вниз. На одной стороне доски сидели мальчишки, а на другой – девочки. Я сидел на стороне мальчишек, на самом краю. Когда мы опустились вниз, до самой земли, а девочки были в самом верху, в трех метрах от земли, я соскочил с доски, равновесие нарушилось, и девочки стремительно упали вниз. Если бы нога крайней девочки попала под доску, перелома было бы не избежать. По чистой случайности все сложилось благополучно и для нее, и для меня. Перелома не было, только поцарапало ногу. Девочка пошла в кабинет к директору и рассказала, как было дело. Там сидел православный священник, который должен был после перерыва проводить в нашем классе урок религии. Директор поручил ему разобраться и наказать виновных. Виновным, конечно, был я и был наказан – поставлен на колени у доски. Священник, когда обращался к классу, был обращен спиной ко мне. Он ходил по классу, что-то объяснял. В то время как он был ко мне спиной, а на ней не было глаз, я садился на корточки. Ученики в классе, видя это, сразу поднимали смех. Как только он немного поворачивался, чтобы посмотреть, не я ли это смешу класс, а поворачивался он медленно, так как был пожилой, я уже стоял на коленях. Так повторялось несколько раз. Священник подзывал к себе смеющихся, дергал их за уши, кидал в них пеналом. У меня был в классе друг, и он видел, что мантия священника меня задевает, знаками показал мне, чтобы я дернул того за край одежды. И если я это сделаю, он даст мне шоколадку. Я ответил ему жестами, что за шоколадку не продаюсь. Тогда он показал мне: что, мол, слабо? Вот это меня уже задело. Я решил доказать, что я не слабак. И когда священник приблизился настолько, что пола его мантии задела меня, я схватил ее и дернул так, что тот немного пошатнулся. И весь класс снова засмеялся. Священник выругался. Возле печки лежало полено, он взял его и приказал мне поднять руки, взять полено и держать его над головой. Я получил двойное наказание – стоять на коленях и держать над головой обеими руками полено. Священник сел в кресло и наблюдал за мной. Полено не было тяжелым, но держать руки вытянутыми вверх очень трудно. Я решил выдержать честно до конца урока, довольный тем, что докажу другу, что я не слабак. Но меня одновременно мучила совесть: ведь я соскочил с доски, и из-за меня девочка поцарапала ногу. Наказания я не выдержал, мои руки онемели, перестали слушаться. Я думал о том, что виноват, конечно, но директор никогда меня так не наказал бы. «А ты, священник, ты жестокий и учишь, что Бог вечно мучает грешников. Этого не может быть», – думал я про себя. Затем я бросил полено под кресло, на котором сидел священник, а сам встал и выбежал на улицу, оставив портфель в классе. Дождавшись конца урока, попросил друзей вынести мне портфель. Пришел домой, а отец уже спрашивает: «Что ты там натворил в школе? Меня вызывает директор. Расскажи все честно. И там мне расскажут. Если расскажешь правду, учту это при наказании». Я рассказал все подробно. Священник пожаловался на меня директору, просил жестоко наказать меня. Директор попросил одну ученицу, чтобы она зашла к отцу и сказала, что тот вызван к директору. Она зашла раньше, чем я вернулся домой. Поэтому отец знал об этом до моего возвращения. От директора он вернулся не очень расстроенным и суровым. О священнике ничего особенного не сказал, может быть потому, что он их недолюбливал. Но за то, что я соскочил с доски, он меня здорово отругал, сказал, что, прежде чем это сделать, я должен был подумать о последствиях. «Это хорошо, что так обошлось, могло быть и по-другому. Как ты сам думаешь, что могло быть?» – «Девочка могла получить несколько переломов». – «Это хорошо, что ты понял, но нужно было об этом подумать раньше».

Разочаровываюсь в религии

С самого детства религия имело место в моей жизни. Как и у многих, у меня она отождествлялась с православием. Я уже упоминал, что в школе преподавались две религии: православная и католическая. Но родители были православными, и священник пригласил меня помогать при алтаре. Мне пришлось участвовать во многих церемониях. Например, в православии есть такой праздник, как родительский день. У нас, в Западной Украине, происходило это так: люди готовили сдобное печенье, колбасу, жареное мясо, расписанные яйца, творог и разную сдобу. Несли все это на кладбище, на могилы своих родственников, там расстилали ковер – обеденное самотканное рядно – и на него выкладывали все, что было приготовлено. Для умерших. По кладбищу проходила процессия со священником во главе, дьякон и певчие. С ними ходил и я. Мое участие заключалось в том, чтобы в кадильнице был ладан и чтобы он постоянно горел, издавая приятный запах. И когда священнику была нужна вторая рука, он отдавал кадильницу мне. Я проверял ее и в нужное время подавал ему. Подавая кадильницу, каждый раз целовал его руку. Когда эта процессия подходила к могиле, священник спрашивал у родственников, кто похоронен. Они отвечали, мужчина это или женщина, и называли имя умершего. После того как священник нараспев произносил «Упокой душу усопшего раба Божьего (усопшей рабы) Ивана (или Степана, Евдокии или Марии)», хор затягивал «Господи помилуй!» трижды. Я обратил внимание, что, если родня была небогатой (эти люди сами годами не ели того, что приготовили для праздничного случая), процессия быстро переходила к другой могиле. Если на другой могиле лежал богатый ковер и на нем богатые яства, первый вопрос священника был прежним, но были и дополнительные вопросы: был ли покойный глубоко верующим, был ли он благодетелем, как часто ходил в церковь. В итоге над такой могилой причитания длились не меньше двадцати минут. Таким образом проходило посещение умерших родителей. Куда же девалось все с ряден и ковров? Под руководством церковного старосты и братчиков (так называли верных православных, которые имели обязанности заботиться о церкви) их помощники складывали угощения на повозку и отвозили в помещение, которое называлось дежуркой. Там все это сортировали и затем делили между собой. Конечно, львиная доля доставалась священнику, затем старосте и так далее по старшинству. Во время этого праздника вокруг церкви сидели бедные и голодные, которые не имели никаких средств к существованию. Ничего из того, что находилось в дежурке, им не перепадало. Жители села знали это, поэтому приносили им отдельно, кто что мог. Об этом жители втайне вели разговоры. Они боялись обсуждать церковь и церковных служителей во всеуслышание. Они искренне боялись Бога и говорили: «Не наше это дело».

У нашего молодого священника была дочь, моя одноклассница. Она училась плохо. Священник просил меня помогать ей в учебе. Я старался ей помочь, даже ходил к ним на дом. Она была очень разбалована и ленива. Порой она просто списывала у меня готовые школьные задания. У этого священника было и свое хозяйство – корова и свиньи. И если после вышеупомянутой дележки продукты долго залеживались и червивели, он скармливал их свиньям. Я это видел своими глазами. Ясно, какое мнение могло сложиться у меня в юношеские годы в отношении православия и религии вообще.

Антихрист

Когда из нашего села Лобачевка отступили фашисты, вернулась советская власть. Недалеко от нашего села линия фронта остановилась, на месяц или два, точно не помню. Нас эвакуировали подальше от линии фронта. Отца за отказ служить в армии уже осудили на десять лет. Он прислал первое или второе письмо, уже из лагеря. Конвертов тогда не было, письма складывали треугольничками. Ответ отцу я написал простым карандашом. Но нечем было написать адрес на письме: у нас не было ни чернил, ни химического карандаша. Недалеко жил старик-священник из нашего села. Я подумал, что у него должен быть хотя бы химический карандаш. Зашел к нему в комнату, он читает Евангелие большого формата. Я поздоровался, он не ответил мне раньше, чем закончил читать главу. Затем сложил книгу и только тогда поздоровался со мной, спросил, зачем я пожаловал. Я рассказал зачем. Он сказал, что у него есть чернила и ручка. Я написал на письме адрес и поблагодарил. Он спросил, где мой отец. Отвечаю, что он в Горьковской области, в лагере, что его судили за отказ служить в армии и воевать и осудили на десять лет исправительных лагерей. По этому поводу священник не стал ничего говорить. Но задал мне один вопрос: как я думаю, почему большевики прогнали немцев? Я предположил: наверное, у них оружие лучше? «Нет, большевики признали духовенство, и наши священники под Москвой и Сталинградом вышли на поле боя и благословили крестом победоносным. Вот потому их и погнали». Я ему на это ничего не ответил, хотя в то время уже мог. Еще раз поблагодарил за ручку и чернила и ушел. С этим священником у меня была еще одна встреча, года через два. Пришло время получать паспорт, была необходима справка о моем рождении. В то время так называемые метрические свидетельства находились в церквях. Некуда деваться. Нужно идти к священнику просить метрику, чтобы засвидетельствовать свое рождение. Я пришел снова к нему на квартиру, так как церковь была разбита немцами, он настороженно меня принял, и снова последовал вопрос, зачем я пожаловал.

– Мне необходимо получить паспорт, и нужна метрика о моем рождении. Мне сказали, что метрики пока у вас.

– Да, метрики у меня, но я тебе ее не дам. Почему? Ты отказался от Христа, и поэтому ты антихрист.

Я понял. Он уже знает, что я Свидетель Иеговы. Тогда я спросил:

– У вас Библия есть?

– Есть, – ответил он.

– На основании Библии нужно разобраться, кто из нас антихрист: вы или я.

– Матушка, не давай ему Библии, – ибо матушка уже собиралась дать мне ее. – Что ты хочешь про меня сказать?

– А то, что при Польше вы пели «Боже, благослови Польшу». Когда пришли немцы, в церкви пели «Христос воскресе». А большевики, по-вашему, погнали немцев, ибо признали духовенство, и оно благословило их крестом победоносным. Значит, какая власть – такая и масть?

Священник не нашелся, что ответить.

Новая власть

В 1939 году произошли большие перемены. С запада границу Польши перешли немцы, а с востока – русские. И разделили ее между собой. Мы оказались на территории Советского Союза (см. Приложения 3, 4).

При Польше очень мало проводилась агитационная работа, особенно на селе. Газеты и журналы практически не доходили до обычных украинских сел. Желая как-то участвовать в общественной жизни, люди образовывали кружки. Я припоминаю такой молодежный кружок, в котором состоял отец, назывался он по-польски «Kolo Mlodiezy» («Молодежный кружок»). Был и другой кружок – «Spolem» («Вместе»). С приходом советской власти жизнь на селе начала бурно меняться. Началось с того, что Советскую Армию встречали как освободительницу от панской Польши – с хлебом и солью. Молодежь выходила на улицы в национальных одеждах, с цветами. Ведь пришли свои по крови и по вере. В школах в старших классах появился комсомол, в младших – пионеры. Моих родителей и меня привлекала советская идеология: всеобщее равенство, человек человеку друг, товарищ и брат. Не пан, а товарищ, защитник ближних. Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Наша семья приняла эти идеи очень быстро. Я вступил в ряды пионеров, чтобы бороться за дело Ленина, Сталина, за комсомол и обеспеченное коммунистическое будущее. Отец стал агитатором. Образовались так называемые десятихатки: назначили по одному агитатору на десять дворов. Провозглашенный принцип о том, что человек человеку друг, товарищ и брат, действовал недолго. Постепенно стали происходить и другие изменения. Закрыли церковь. Священники разошлись по домам. Стали увеличиваться налоги, что делало еще тяжелее нашу и так не сладкую жизнь. Все это стало подготовкой к колхозу: отдай свою землю, отдай в колхоз лошадей, повозку, сани для зимы и другую хозяйственную утварь. Иди работать в колхоз, будешь зарабатывать трудодни и получать зарплату. А может, и не получишь, если, скажем, брал у колхоза лошадь для вспашки огорода или для поездки на рынок. Если что-то посеяли в колхозе, то на трудодень будешь получать то, что собрали, в зависимости от того, сколько собрали (в граммах на день). Однако люди привыкли иметь свое, пусть и немногое, а тут перемена: добровольно пиши заявление, вступай в колхоз и тебе укажут, что ты, из того, что имеешь, должен сдать в колхоз. А потом уже получишь то, что тебе выделят из колхоза. То, что человек должен добровольно написать заявление, будто желает вступить в колхоз, стало относительным понятием. Чаще добровольное превращалось в принудительное.

Порой это доходило до абсурда. Местные власти, чтобы выслужиться перед районными и областными властями, уверяя их в активном распространении колхозов, объявляли, что вечером в клубе будет бесплатное кино. Так как во время Польши в селах и понятия не имели о фильмах, а тем более бесплатных, зал набивался битком. После фильма двери закрывались, на сцену выносили столы и сажали секретарей, у которых были подготовленные заявления на вступление в колхоз. Нужно только поставить свою подпись. Делалось объявление: «Теперь, товарищи, будет проходить вступление в «колгосп» (по-русски «колхоз»). Подходите и расписывайтесь». Некоторые, поняв, в чем дело, стали пятиться к дверям. Но там уже стояли молодчики, с засученными рукавами. Спрашивали: «Ты куда? Иди. Распишись!» И били в такое место, где не видно синяков. Тогда люди хлынули обратно, к столам. Оттуда было слышно: «Товарищи, не теснитесь, так работать невозможно. Все запишетесь». Когда об этом «передовом методе» стало известно в районах и области, подписанные заявления аннулировали.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

Поделиться ссылкой на выделенное