Сергей Шведов.

Проклятие Евы

(страница 1 из 2)

скачать книгу бесплатно

 -------
| bookZ.ru collection
|-------
|  Сергей Шведов
|
|  Проклятие Евы
 -------


   Если Олег Рыков собирался нас с Черновым удивить, то, надо признать, ему это удалось. Правда, Чернов поначалу усомнился, что между двумя этими преступлениями вообще есть что-то общее. И на первый взгляд он был прав. Семен Песков, бизнесмен средней руки, сгорел во время пожара в собственном доме. То есть сгорел он не совсем, его труп прибывшим на место происшествия пожарным все-таки удалось вытащить из огня. Тем не менее, судмедэкспертиза установила, что причиной его смерти стало отравление угарным газом, а значит, все можно было свести к несчастному случаю на почве злоупотребления алкоголем. Что же касается Максима Кошелева, то здесь и вовсе случился казус, который можно было бы назвать забавным, если бы он не закончился столь трагически. Человек копал погреб на дачном участке и тоже не совсем в трезвом виде, поскользнулся и упал, напоровшись грудью на кол, который по неосторожности, видимо, сам же в этой яме и оставил.
   – Все не так просто, как вам кажется, – запротестовал капитан. – Хотя, надо честно признать, моя версия показалась экзотической не только вам. Следователь Синявин, тот просто покрутил пальцем у виска. И понять его можно: и там, и там несчастный случай, дела, можно сказать, сами просятся в архив.
   – Тогда я не понимаю, что тебя смущает, – пожал плечами Чернов. – Чего только не случается с людьми, злоупотребляющими спиртными напитками.
   – Хотя Минздрав предупреждал их неоднократно, – поддержал я Виктора. – И вообще: алкоголь – наш враг.
   – Меня смущают два обстоятельства, – вздохнул Рыков, сбитый, видимо, со своих позиций нашим скепсисом и напором. – Первое – надпись на заборе, и в том, и в другом случае. Второе – деревянный кол, который кто-то воткнул в могилу Семена Пескова. Кол осиновый. И если учесть, что и Кошелев напоролся на осиновый кол, то, согласитесь, есть над чем призадуматься.
   – А эти двое были знакомы?
   – В молодости они были не разлей вода, но с возрастом пути их разошлись. Изредка, впрочем, они встречались, хотя никаких совместных дел не вели.
   В подтверждение своих слов Рыков предъявил нам несколько фотографий. Надо признать, что осиновый кол на могиле смотрелся жутковато, а вот что касается надписей на заборах, то они действительно были идентичны. Но, между прочим, таких надписей на наших заборах пруд пруди, и любой желающий может ими полюбоваться. Незамысловатая такая комбинация из трех букв, но не «мир».
   – Это что, одной рукой написано? – спросил Чернов, разглядывая фотографии.
   – В том-то и дело, что нет, хотя на первый взгляд почерк вроде похож. Экспертиза установила, что надписи сделаны разными людьми.
   – Тогда я тебя отказываюсь понимать, – рассердился Чернов. – Не хочешь же ты сказать, что мелкое хулиганство с матерными надписями тянет на сатанинский ритуал.
   – По-моему, это не буква «х», а буква «к», – поправил я его. – Здесь написано: «Иди на куй».
   – А есть разница? – спросил Рыков с интересом.
   – Вообще-то куй, это божественный огонь.
Отсюда пошли слова «кую» и «кузница».
   – А при чем тут это самое и каждому мужику родное? – усмехнулся Чернов.
   – Во времена языческие женщины рожали детей не от мужчин, они рожали их от богов. А это самое было лишь проводником божественного огня. Во всяком случае, именно так нам объяснял Лешка Семенов в сыром блиндаже под Бамутом. А еще через день его убили. Отец у Лешки историк, кандидат наук. Он живет в нашем городе, так что я могу с ним встретиться и уточнить.
   С Иваном Алексеевичем я не виделся года два, что с моей стороны можно было расценивать как черствость, но мне не хотелось лишний раз мозолить ему глаза и напоминать о потере, о которой он, надо полагать, и без того не забывал ни на миг. В армию мы уходили с Лешкой вместе, а вернулся я один. Вряд ли меня можно в чем-то обвинить, но определенное чувство неловкости при встрече с родителями Лешки у меня возникало, и ничего с этим поделать было нельзя. Впрочем, принял меня Иван Алексеевич как всегда радушно. Слегка пожурил за безалаберную жизнь фотографа и намекнул, что пора мне приобрести более солидную профессию. Особенно его огорчило, что я так и не удосужился поступить в институт. Ибо Иван Алексеевич принадлежал к тому типу российских интеллигентов, которые, несмотря на все перемены и разочарования последних лет, все-таки продолжают считать, что знание – это сила.
   Выслушал он меня внимательно, более того, кажется, взволновался, во всяком случае без конца поправлял очки и возвращался к фотографиям. Похоже, я своим рассказом задел какую-то струну в его душе, связанную с сыном.
   – Нет, это не моя теория, – Иван Алексеевич засуетился с чаем и печеньем, – это теория одного моего знакомого. Он погиб десять лет назад. Попал под машину. Нельзя сказать, что мы были близкими друзьями, но он бывал у нас дома, и Алексей запомнил его рассказы. Соколовский был талантливым, но увлекающимся человеком. Многие считали его фантазером в науке. А опровергнуть своих оппонентов он не успел. Каждому в этой жизни отпущен свой срок, и для многих этот срок несправедливо мал.
   Когда-то квартира Семеновых казалась мне если не очень большой, то во всяком случае весьма приличной. Три комнаты как никак. Но времена изменились, и нынешние стандарты по части жилплощади весьма отличны от советских. А главной ценностью в квартире Семеновых были книги. Книг было столько, что впервые оказавшись здесь и получив право пользоваться ими, я подумал, что мне не хватит жизни, чтобы их прочитать. Лешке вот точно не хватило. Не хватило и неведомому мне историку Соколовскому.
   – «Иди на куй» – это старинное проклятье. Оно означало изгнание не только из мира людей, но и из мира богов. Вообще-то с куем, молнией Перуна, на Руси было связано много суеверий. Достаточно вспомнить, что людей, пораженных молнией, у нас до средины девятнадцатого века не хоронили на общих кладбищах. Считалось, что их Бог покарал. И это все идет оттуда, из языческих времен. Народ часто помнит то, о чем элита давно уже забыла. И в ситуациях критических эта генетическая память народа вдруг проявляется в образах и действиях с точки зрения нынешнего времени вроде бы абсурдных, но имеющих глубочайшие корни в нашей психике.
   – А при чем здесь кол?
   – Видишь ли, язычество тем и отличается от христианства, что там Бога не просили о поддержке, а большей частью принуждали к определенным действиям с помощью магии. По принципу – подобное вызывается подобным. Языческие боги порой медлили, и тогда жрецы брали их функции на себя. То есть провинившегося просто сажали на кол, который был в определенном смысле заменителем божественного огня, куя. Так что проклятье «иди на куй» часто имело не столько мистические, сколько вполне практические последствия. И человек, посаженный на кол, считался таким же проклятым Богом, как и человек пораженный молнией Перуна.
   – Страшновато, – поежился я.
   – Да, – подтвердил Иван Алексеевич. – И отголоски этого страшного обычая дожили до наших дней. Ты, наверное, слышал, как в наших тюрьмах поступают с насильниками? Так вот, именно насилие над женщиной у наших предков считалось одним из самых страшных преступлений. Особенно над беременной женщиной, девушкой или девочкой. Они находились под покровительством высших сил, и насилие над ними приравнивалось к святотатству, к оскорблению богов. За что и следовала жестокая расплата. Кстати, именно женское проклятье, проклятие Евы, считалось наиболее страшным и действенным. Соколовский считал, что само слово «мат» из женского, материнского проклятья и пришло к нам из времен матриархата, когда роль женщины в религиозных культах была определяющей. Можно вспомнить в этой связи хотя бы фурий в древнеримской мифологии, которые вершили волю богов, расправляясь с проклятыми.
   – Соколовский опубликовал свои работы?
   – Нет, – грустно покачал головой Иван Алексеевич. – Время было смутное. К тому же Соколовскому в последний год было не до публикаций научных работ. Дело в том, что какие-то подонки убили его беременную жену. Она была редкостной красавицей.
   – Убийц нашли?
   – К сожалению, нет. Хотя у Соколовского были подозрения. Он не верил прокуратуре, он не верил милиции. Мы пытались ему помочь. Ходили, хлопотали. Не исключаю, что смерть его не была случайной.
   – А дети?
   – Девочкам тогда было лет по девять-десять, по-моему, они близнецы. Их забрали к себе родственники Евы, так звали жену Всеволода Соколовского.
   На меня эта трагическая история семьи Соколовских, рассказанная Иваном Алексеевичем произвела, надо сказать, сильное впечатление. Я правда не рискнул бы утверждать, что между событиями десятилетней давности и нынешними трагическими происшествиями с Песковым и Кошелевым есть какая-то связь, но Рыков, которому я передал разговор с Семеновым, был иного мнения. Во всяком случае, он не поленился и сделал запрос по поводу Соколовской. Надо сказать, что нюх и в этот раз не подвел опытного оперативника. Из подробностей дела, которые он нам с Черновым поведал, выяснилось, что кто-то очень влиятельный все время тормозил расследование по делу Евы Соколовской. Рыков развил бурную деятельность, опросил своих коллег и, проанализировав ситуацию, пришел к выводу, что этим озабоченным человеком вполне мог быть Николай Семенович Бахвалов, человек, ныне занимающий ответственный пост в областной администрации, а во времена десятилетней давности, бывший вице-мэром нашего славного города.
   Разумеется, Бахвалов, дядька солидный и достигший пятидесяти пятилетнего рубежа, вряд ли был лично причастен к этому преступлению. Я имею в виду изнасилование и убийство Евы Соколовской, зато у нас были некоторые основания полагать, что к страшному преступлению может быть причастен его отпрыск, ныне вполне солидный преуспевающий бизнесмен, а десять лет назад студент вуза. Тем более что люди, знавшие Бахвалова-младшего той поры, отзывались о нем далеко не лучшим образом. В ту пору это был наглый, самоуверенный и на многое способный красавчик. Словом, хамоватый сынок влиятельного папы. И самое любопытное, он в ту пору был очень близко знаком, как с Семеном Песковым, так и с Максимом Кошелевым.
   – К сожалению, – развел руками Рыков, – прокуратура не усматривает никакой связи между делом Соколовской и смертью Пескова и Кошелева. И формально они правы. Аркадий Бахвалов даже не упоминается на страницах этого дела десятилетней давности. Так же, впрочем, как и его ныне покойные друзья. В общем, я связан по рукам и ногам.
   – А смерть Всеволода Соколовского? – напомнил Чернов.
   – Соколовский был сбит машиной. Несчастный случай. Водитель с места происшествия скрылся и найти его не удалось.
   – Видимо, не слишком искали, – заметил я.
   Все надежды капитана Рыкова были на нас с Черновым. Чернов, как практикующий юрист и известный в городе частный детектив, не то чтобы мог отмахнуться от мнения прокуратуры, но во всяком случае имел большую свободу рук, чем несчастный опер, обложенный параграфами закона, как волк красными флажками. Что же касается меня, то я вообще птица вольная, и остановить меня может только пуля, неосторожно выпущенная из охотничьего ружья.
   – Ты не очень-то хвост распускай, сокол наш парящий, – остерег меня Рыков. – Отец и сын Бахваловы люди в нашем городе очень влиятельные. Понимаешь, очень. И если у них под ногами начнет путаться какой-то там фотограф, со своими неудобными вопросами, то они найдут способ от него избавиться.
   По данным, хранящимся в картотеке Чернова, вокруг Бахвалова-старшего крутились большие деньги. Вникать во все эти финансовые махинации я не стал, но и без того было понятно, что Николай Семенович имеет выходы в самые высокие федеральные сферы. А что до Бахвалова-младшего, то здесь связи тянулись не только вверх, но и вниз, то бишь в сферы криминальные. Словом, та еще была семейка.
   Чернов, используя свои тайные и явные связи, все-таки умудрился договориться о встрече с областным сановником. Причем встречу ему назначили ни где-нибудь, а в загородном особняке Бахваловых. Подъехав в назначенное время к вышеназванному объекту, я пришел к выводу, что назвать простым таким словом «особняк» это сооружении, мало будет. Здесь более подходящим является слово «дворец». Чернов в ответ на мои научные изыскания только плечами пожал. Был он в это серенькое осеннее утро напряжен и отмобилизован, словно в одиночку собирался взять на рогатину медведя. Что касается меня, то я завелся. Уж больно страшной и несправедливой мне показалась судьба Евы и Всеволода Соколовских, и если я не в силах изменить прошлое, то, во всяком случае, сделаю от меня все зависящее в настоящем, чтобы люди виновные в их смерти, не дожили в спокойствии и довольстве до старости. Я не знаю, что это такое. Я не знаю, что нас гонит по следу. Меня, Чернова, Рыкова. Можно назвать это чувство азартом охотника, но вряд ли это будет правдой. Деньги здесь тоже особой роли не играют, хотя материальный стимул имеет место быть. В торжество закона ни я, ни Чернов не верим. Тогда что же движет нами? Жажда справедливости? Неужели справедливость стоит того, чтобы из-за нее подставлять лоб под пули? Да ведь никто, в сущности, не знает здесь, на Земле, что справедливо, а что нет. Во всяком случае, есть очень серьезные разночтения. Возможно, о справедливости больше знают выше. Но, к сожалению, я атеист по образованию, воспитанию, образу мыслей, и только иногда у меня появляется ощущение, что статистика знает далеко не все, а есть Некто, который знает гораздо больше.
   Николай Семенович Бахвалов, что стало ясно мне по первому же брошенному на него взгляду, тоже был атеистом. А после недолгого обмена любезностями выяснилось, что мистицизм чужд ему настолько, что у нас есть шансы быть выброшенными из его дворца доблестными охранниками раньше, чем мы успеем изложить ему суть проблемы.
   – Мне сказали, господин Чернов, что вы хотите поговорить со мной о химическом комбинате. Вы ведь юрист?
   – Я действительно юрист, – подтвердил Чернов. – И возможно, мы с вами поговорим еще о комбинате. Но в данном случае меня интересует другое.
   Вообще-то наша номенклатура в этой жизни боится только двух вещей: КГБ и партийного контроля. Но поскольку свершившаяся на просторах отечества буржуазная революция избавила их от этого почти иррационального страха, то легкое беспокойство у них может вызвать лишь снайпер, засевший на крыше соседнего дома. А здесь извольте видеть, какой-то там божественный огонь. Нельзя сказать, что господина Бахвалова никто и никогда не посылал на три буквы, но ведь прежде этот посыл никогда не таил в себе разрушительных последствий. И он никак не мог взять в толк, почему замена всего лишь одной буквы в известном выражении может привести к последствиям фатальным.
   – Кто такой Кошелев, я вообще не знаю, – отяжелевшая от груза прожитых лет и накопленного жира физиономия заслуженного чиновника России стала багровой. – С Песковым знаком шапочно. Какого черта вам от меня надо?
   Дальше прихожей нас с Черновым не пустили. Не того калибра мы были люди, чтобы ради нас накрывать банкетные столы. Но и в прихожей господина Бахвалова было на что посмотреть. Я во всяком случае до того увлекся разглядыванием мебели красного дерева и картин, кисти неизвестных художников, что едва не утерял нити разговора. К действительности меня вернули кабаньи глазки хозяина, которые уставились на меня если не с ненавистью, то во всяком случае, с возмущением. Бахвалов был толст, его мучила одышка, но в выражении его лица было нечто, напрочь отвергающее подозрения в душевной слабости или вялости характера. Мы имели дело с человеком битым, умеющим как держать удары, так и наносить их. Смутить такого человека трудно, а уж напугать тем более.
   – Иными словами, – подал я свой голос, – вас, господин Бахвалов не волнует, что будет с вашим сыном в ближайшие дни. И вы отказываетесь от наших услуг?
   – А разве вы мне предлагаете услуги? – гнев в кабаньих глазках сменился удивлением.
   – Разумеется, – подтвердил Чернов. – Я улаживаю в частном порядке проблемы, возникающие у моих клиентов. Господин Веселов мне в этом помогает. Но если вас изложенная мною проблема не волнует, то мы вынуждены будем последовать примеру прокуратуры и прекратить расследование.
   Кажется, до господина Бахвалова начала доходить суть происходящего, во всяком случае кровь отхлынула от его лица, и оно приняло более менее естественную окраску:
   – Так вы подозреваете, что Пескова убили? Мне сын сказал, что это несчастный случай.
   – Ваш сын либо ошибся, либо сознательно ввел вас в заблуждение. Десять лет назад на пустынной ночной улице три негодяя затащили в машину молодую женщину, изнасиловали ее, а потом убили. Женщину звали Евой Соколовской. А фамилии ее убийц вы знаете не хуже меня. Вы так же знаете фамилию человека, который своей немалой властью помешал прокуратуре расследовать это преступление, и знаете, почему он это сделал. Я думаю, что этому человеку грозит большая опасность.
   – Вы что, шантажировать меня пришли? – в голосе Бахвалова прорезался начальственный рык.
   – Бросьте, Николай Семенович, – поморщился Чернов. – При чем здесь шантаж. Это ведь вы наняли киллера, убившего Всеволода Соколовского?
   – На вашем месте я бы покаялся, – дополнил я Виктора. – Если не в прокуратуре, то хотя бы в церкви. Народная мудрость ведь не даром гласит, что береженого Бог бережет. А на вас проклятье, Бахвалов, самое страшное из существующих на земле – проклятие Евы.
   Несколько долгих мгновений хозяин смотрел на гостей совершенно безумными от ярости глазами. Видимо, он вообразил, что над ним издеваются. Это было верно лишь отчасти. Нам куда важнее было знать, причастен ли Бахвалов к убийству Всеволода Соколовского, и насколько он в курсе трагедии, случившейся с Евой. Из поведения видного чиновника, все более неадекватно реагирующего на действительность, становилось очевидным, что он причастен и в курсе. Никакого сочувствия во мне этот человек не вызывал, я вообще не люблю чиновников. И в этой своей нелюбви отнюдь не одинок. Однако я не хотел его смерти, хотя и считал, что этот человек заслуживает наказания. Все-таки тысячелетия социального прогресса не прошли даром для моей психики, и я куда менее непримирим, чем мои далекие предки.
   – Идите к черту! – прорвало наконец Бахвалова. – Чтобы духу вашего здесь не было! Василий!
   Мы не стали дожидаться, пока мордоворот Василий призовет на помощь своих коллег и покинули «гостеприимный» дворец сатрапа не то чтобы спешно, но, во всяком случае, без должной солидности, приличествующей уважающим себя джентльменам.
   Рыков, выслушав наш пересказ о визите к видному чиновнику областной администрации, только головой покачал. По его мнению, нас ждали большие неприятности. Бахвалов славится на всю область крутым нравом и мстительностью. Однако на Чернова предостережения капитана особого впечатления не произвели. Что же касается меня, то попав из личных апартаментов сановного лица в кабинет милицейского опера, я пришел к неутешительному выводу, о слабости правоохранительной системы у нас в стране. Ибо сильная структура никогда не допустит, чтобы ее члены пусть и не столь высокого ранга, прозябали в откровенной нищете. Я даже не пытаюсь сравнивать кабинет Рыкова с дворцом Бахвалова, выстроенном, надо полагать, на краденные деньги, но обшарпанное помещение, которое занимал капитан вместе с двумя своими коллегами, сильно уступало даже не блещущему роскошью офису резидента Шварца.
   – По нашим сведениям, Кошелев и Песков получили накануне смерти по письму. Вот одно из них, – Рыков достал из папки конверт и протянул Чернову. – Его нашли в кармане Кошелева. Кроме того нам удалось выяснить, что Песков буквально за два дня до смерти познакомился с девушкой. Во всяком случае, так утверждает его шофер. Никаких ее примет он не запомнил, кроме одной: девушка была брюнеткой.
   В конверте была ничем не примечательная открытка с видом какого-то Петербургского здания, а самое интересное было на обороте. Впрочем, новой информации это интересное нам не принесло. Та же самая надпись, разве что «к» здесь читалось более отчетливо.
   – Странно, что Кошелев не выбросил это послание, – вскольз заметил Чернов.
   – Меня интересует другое, – вздохнул Рыков, получили ли подобные послания отец и сын Бахваловы?
   – Если и получили, – отозвался Чернов, – то, вероятно, сочли неостроумным розыгрышем, а то и хулиганством. Не исключено так же, что бдительные секретарши просто выбросили открытки в мусорные корзины.
   – Ладно, – поднялся со своего места Олег, – попробую поговорить еще раз с Синявиным. Должен же этот сухарь понять, что мы имеем дело с нестандартно мыслящими преступниками.
   Однако Рыкинский оптимизм разбился о непробиваемую стену Синявинского скептицизма. И даже наше с Черновым посильное участие в неофициальной беседе опера со следователем прокуратуры никаких положительных результатов не принесло. Следователь Синявин, средних лет лысоватый шатен, замученный язвой желудка и многочисленным семейством, только морщился, выслушивая мистические откровения Олега.
   – Не могу я реанимировать дело, давно уже сданное в архив, понимаешь, не могу. Нет для этого веских оснований. Собственно, вообще нет никаких оснований, кроме твоих фантазий, товарищ капитан. А то, что ты привлек к делу посторонних людей, очень тебя характеризует.
   По слухам, Синявин был честнейшим человеком. Об этом, кстати, красноречиво свидетельствовал его обшарпанный на обшлагах пиджак. Но честность, это не синоним храбрости. И по Синявину это очень хорошо было видно. Не мог он вот так просто взять и возбудить дело против виднейшего в области чиновника, пусть тот хоть тридцать три раза виноват.
   – Не моя это компетенция. Иди, в конце концов, к прокурору.
   К прокурору Рыков, к слову, уже ходил, с той же степенью успеха и ответного понимания. Районный прокурор даже счел поведение капитана милиции скандальным и пригрозил пожаловаться начальству.
   – Твой Курочкин туп как пробка, – наседал Рыков. – Но ты-то у нас умница. К твоему мнению он прислушается.
   – Не соблазняй, Олег, – отбивался Синявин. – У меня семья, дети.
   – А если Бахваловых постигнет та же участь, что и Пескова с Кошелевым?
   – Вот тогда и откроем дело, – отрезал Синявин. – Все, мужики, у меня дела.
   Известие о смерти Бахвалова-старшего мы получили в полдень следующего дня, когда я, по своему обыкновению, пришел в Черновский офис пить кофе. Звонил Олег Рыков. Голос капитана подрагивал, не знаю, от каких переполнявших его чувств, но уж точно не от горести. Пришлось нам откладывать ставшее уже почти традиционным кофепитие и отправляться на место происшествия. Именно происшествием, несчастным случаем, но никак не преступлением именовал случившееся упрямый следователь Синявин, который с привычно-измученным выражением лица осматривал местность. Смерть Бахвалова-старшего действительно выглядела случайной до нелепости. В кои веки человек оторвался от начальственного кресла и выехал на объект. И по какому-то роковому стечению обстоятельств этот объект находился неподалеку от высоковольтной линии. Как показали свидетели, провод то ли уже был оборван, то ли оборвался в момент, когда Бахвалов отправился к опоре. Как раз в этот момент все сопровождавшие высокопоставленного чиновника лица, включая охрану, смотрели почему-то в противоположную сторону. Что их привлекло в той стороне, опять никто не смог внятно объяснить. Умер Бахвалов практически мгновенно, а на его почерневший труп страшно было смотреть.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2

Поделиться ссылкой на выделенное