Сергей Щепетов.

Племя Тигра

(страница 2 из 27)

скачать книгу бесплатно

   Стыдно до чертиков, а что поделаешь: когда человек умирает, мышцы расслабляются – и все, что есть внутри, лезет наружу…
   Теперь у меня три дня выходных: нельзя покидать жилище при свете дня. Не больно-то и хотелось. К тому же сегодня последний день…
   В общем, хватит откладывать: пора заняться „разборкой полетов“. А так не хочется… И с чего начать? С конца, с результатов? Наверное…
   Почему-то в этом „примитивном“ первобытном мире больше всего достается не моим мышцам, а моим мозгам. Может быть, я уже давно свихнулся? Или наоборот: только теперь становлюсь нормальным? Так или иначе, но что-то у меня опять в голове сдвинулось. Как это определить, как сформулировать? А вот прямо так (и нечего лицемерить!): я чувствую теперь себя принадлежащим ЭТОМУ миру, а не тому, в котором родила меня мать. А мир этот принадлежит мне. Впрочем, это очень неточно. Он весь во мне, а я его неотъемлемая, естественная частица. Смешно? Непонятно? Нелогично? А тут и нет логики – это, наверное, пралогическое мышление, которое пытался описать Леви-Брюль. В этой связи вопрос о том, что такое родовой тотем, просто теряет смысл. Волк не предок и не священное животное. Он – это я, точнее – мы. Да-да, с чего вы взяли, что нельзя быть человеком и зверем одновременно? И совершенно не нужно для этого бегать на четырех лапах. Когда я пытался пересказывать Ветке свои приключения, то все время спотыкался на словах „ваши воины“, „ваша стоянка“. Что-то такое со мной случилось, что буквально на уровне подсознания произошла подмена „вы“ на „мы“, „ваше“ на „наше“. Ведь я уже не лицедействую, не притворяюсь: ничего не потеряв, ничего не забыв, я теперь действительно здесь родился. Даже мысленно не могу больше называть этих людей „туземцами“ или „аборигенами“. Смешно… Зато понятно, почему Черный Бизон, будучи совершенно голым после своего „воскресения“, в первую очередь смастерил себе не набедренную повязку, а кожаный обруч на голову – знак принадлежности к племени лоуринов. Предстать перед посторонними без этой штуки – по-настоящему стыдно, не то что при демонстрации гениталий.
   Так или иначе, но все это должно иметь какое-то научное объяснение: колдовства и магии не бывает. Перед тем как отправить меня в пещеру, жрец заставил съесть комок какой-то дряни с грибным привкусом. Наркотик? Безусловно… Никогда не пробовал никакой „дури“, кроме кофеина, алкоголя и никотина, так что сравнивать не с чем. Во всяком случае, с алкогольным опьянением ничего общего не имеет. Никакого „отходняка“, а полученный опыт кажется более реальным и важным, чем все остальное в жизни. Ну, Сема, вспоминай! – он волевым усилием попытался превратить себя из Семхона в Семена. Хоть и не сразу, но это получилось. – Что там есть в литературе? Карлос Кастанеда? Пейот? Мескалин? Или что там они употребляли? Явно из этой же оперы, но как-то не очень… Тогда что? Теренс Маккенна? Культура партнерства, псилоцибиновый гриб? Пожалуй, это ближе: и гриб в наличии, и действие похожее.
Явно наблюдается размывание границ „эго“ или черт его знает чего. А мои лоурины, кажется, эту дрянь принимают регулярно. То-то у них ни вождей, ни лидеров, зато полное взаимопонимание друг с другом. То есть они, конечно, не живут под „наркотой“, но их психика и мировосприятие сформированы не без ее влияния.
   Ладно: примем псилоцибиновую гипотезу как рабочую. А дальше? Мне было велено найти в пещере какую-то щель и пролезть сквозь нее. Совершенно не могу представить, что тут было специально подстроено, а что получилось случайно: старейшины вместе с Художником в это время сидели у Костра Совета пьяные в сосиску. Я же сам их и напоил „волшебным напитком“, надеясь таким способом избежать испытания. Никуда лезть я, конечно, не собирался и тем не менее добрался-таки до этой трещины в стене, забрался в нее и благополучно застрял. То есть я что-то соображать начал уже после того, как застрял и жить мне осталось от силы пару минут.
   Выбраться оттуда самостоятельно не было ни малейшей возможности. Тем не менее я вылез. Каким образом? Очень простым – умер. Да-да: самым натуральным образом пребывал некоторое время в состоянии клинической смерти. Мышцы тела лишились тонуса, и трещина „выпустила“ мой труп. Потом я каким-то образом умудрился ожить и даже самостоятельно выползти из пещеры. Не знаю насчет всего остального, но мое видение бесконечного тоннеля и света, дарующего блаженство, явно не оригинально. Кажется, что-то похожее описывают почти все побывавшие в состоянии клинической смерти.
   Но что это дает? Зачем?!
   А много чего дает…»
   Семен усмехнулся, вспоминая, как работал раньше: находил в горной породе отпечаток древней ракушки или растения и начинал «пробрасывать» в памяти тысячи изображений из книг и атласов, пытаясь подобрать аналог. Так и теперь: что же видел, слышал или читал по этому поводу?
   «Кажется, все, кто побывал „по ту сторону“, перестают бояться смерти. Где-то (в Москве?) даже существует институт танатотерапии – да-да, лечения смертью. Каким образом ЭТИМ можно лечить? А все тем же – избавлением от страха. Этот страх, этот ужас сидит глубоко в подсознании и не дает человеку нормально жить. Особенно если он смертельно болен и знает, что дни его сочтены. После такой терапии больные вместо отведенных им недель или месяцев живут многие годы, а иногда даже выздоравливают.
   А ведь, по данным науки, практически у всех первобытных племен существовал и существует обряд инициации, который в той или иной форме имитирует (обозначает, символизирует, воспроизводит) смерть и новое рождение индивидуума. Так, может быть, все эти палеолитические культуры на том и держались – на ином, нам непонятном, отношении к смерти? Впрочем, кому это „нам“?! Я ведь тоже теперь меченый, я ведь побывал „там“».
   Семен улыбнулся и почувствовал, что засыпает. Но ведь есть, была еще какая-то мысль, которую нужно было обдумать. «Ах да, есть подозрение, что моей скромной персоной заинтересовались хьюгги. Такое здесь, говорят, случается, но очень редко. Тогда они начинают так называемую „большую охоту“. Да пошли они куда подальше! Может, еще обойдется…»

   Разбудили его голоса за стенкой жилища: Сухая Ветка спорила с каким-то ребенком или подростком. Кажется, это гонец, которого прислали за ним, Семеном. Ветка же доказывала, что «карантин» еще не кончился, что Семхон спит и, вообще, он совсем слаб и никуда идти не может. «Так ей и поверят, – усмехнулся Семен. – Весь поселок знает, что за вопли доносятся по десять раз в сутки из нашего вигвама. Но мне, честно говоря, нравится, что она никого не стесняется и вопит от души, когда кончает. Так что придется идти…»
   Кандидат наук, бывший завлаб Семен Николаевич Васильев поднялся с подстилки, снял с сучка рубаху из волчьей шкуры, прихватил свои тапочки-мокасины, тяжелую палку-посох и, оставаясь совершенно голым, выбрался наружу.
   Он вдохнул воздух, пахнущий дымом, рекой, степью и отбросами: «Вот моя деревня, вот мой дом родной, как сказал великий русский поэт. Только забыл какой именно». Все было так знакомо и привычно, словно он жил здесь всегда. Поселок располагался между дремучими зарослями речной поймы и каменной гривой, прикрывающей его со стороны степи. Каменный вал, длиной метров триста, в центре превращался в почти отвесный десятиметровый обрыв. На его вершине располагалось «место глаз» – смотровая площадка, на которой с рассвета и дотемна дежурил кто-нибудь из старших подростков. Их обязанностью было предупреждать о появлении врагов, следить за передвижением животных в степи и передавать сообщения охотников. Близ основания обрыва чернел вход в пещеру. На свободном пространстве, шириной метров 150–200, вольно разместились жилища лоуринов – конусообразные сооружения из жердей, накрытые невыделанными шкурами. Семен, не мудрствуя лукаво, сразу окрестил их «вигвамами». Этих «вигвамов» разных размеров и качества исполнения в наличии имелось семь штук. В трех из них жили старейшины со своими женщинами, один, самый маленький, расположенный у входа в пещеру, занимал Художник. Кроме того, имелось два «длинных дома». Каждый из них представлял собой две конусообразные постройки, соединенные широким крытым переходом. В этих переходах располагались жилые отсеки, а в конусах – очаги. Последние, правда, разжигались лишь в дождливую погоду, которая здесь была редкостью. Обычно же все кухонные дела делались под открытым небом. Основная масса мужского, женского и детского населения размещалась в большом «длинном доме» и свободных одиночных вигвамах. Второй «длинный дом», просвечивающий дырами в покрышке, занимало полтора десятка юношей-подростков, которые в нем, собственно говоря, не жили, а лишь спали несколько часов в сутки. Когда и как они успевали готовить себе еду, Семен пока еще понять не смог.
   Семен очень боялся оказаться бестактным, но сразу по прибытии изъявил желание жить отдельно от коллектива. Это вызвало удивление, но не возмущение. Он соорудил свой шалаш на краю песчаного пляжа близ воды чуть выше по течению основного места застройки и в полусотне метров от ближайшего жилища. Это был, пожалуй, максимум уединенности, на который здесь можно было претендовать.
   Возле обложенного камнями и заставленного самодельной глиняной посудой кострища на корточках сидели Сухая Ветка и малознакомый чумазый пацан. Семен глянул на небо, затянутое высокой ровной облачностью.
   – Скажи, моя птичка, сейчас утро или вечер? – поинтересовался новоиспеченный воин у своей женщины.
   – Хи-хи! Сейчас день, Семхон!
   – Чего ты смеешься?! – возмутился суровый мужчина. – Это из-за тебя я дни и ночи перепутал! Тебе когда-нибудь бывает достаточно?
   – А разве ЭТОГО может быть достаточно? Хи-хи! А сам-то…
   – Ну, ладно, ладно… – смутился Семен. – Расхихикалась, понимаешь!
   – А какая птица? – Пацан перестал сосать грязный палец и уставился на Семена.
   – Не понял?!
   – Ну, ты же ее птицей назвал. А какой? Мухой?
   «Вот же ж, блин! – мысленно ругнулся Семен. – У них действительно нет понятия „птица вообще“ – только названия конкретных видов. Я употребил то, что мне показалось почти синонимом – „маленькое летающее существо“, а к таковым, как известно, вместе с птицами относятся и насекомые. То есть вроде как я Ветку мухой обозвал».
   – Ты чего приперся? – вместо ответа рыкнул он на мальчишку. – Знаешь же, что сюда подходить нельзя!
   – Все знают, – согласился пацан. – Только Кижуч все равно велел тебя позвать. Ты ее бьешь, да? А почему синяков нет? И довольная такая?
   – Не твое дело, – огрызнулся Семен. – Скажи старейшинам, что сейчас приду.
   – Обойдутся, – невозмутимо ответил мальчишка. – Если бы ты отказался, тогда другое дело. Мне здесь интересней. Вы в этих штуках еду готовите, да? А зачем ты по утрам с палкой танцуешь? Колдуешь, да? Ты мне покажешь «магию малого дротика»?
   – Веточка, свет жизни моей, – вздохнул Семен, – сделай доброе дело: покорми молодого человека своим коронным супчиком. Может быть, он от удовольствия проглотит язык и не будет приставать, а?
   – Да, – одобрил идею пацан, – я хочу вашего супа. Все говорят, что твоя Ветка здорово владеет «магией глиняного котла».
   «Вот и ладненько, – обрадовался Семен и взял курс к ближайшим кустам. – Мальчишка, наверное, доживает последние деньки счастливого детства. Здешних детей не наказывают, и отказа они ни в чем не знают, зато когда становятся подростками… Медведь искренне считает себя человеком добрым и мягким, но тем не менее двое из каждых десяти его подопечных не доживают до посвящения в воины. Впрочем, как оказалось, любой из них волен отказаться от тренировок, только никто этого не делает».
   Семен избавился от продуктов жизнедеятельности, поплескался в речке, совершая «утреннее» омовение, и вернулся к костру. Полотенец, как и тканей вообще, в этом мире еще не выдумали, и ему предстояло просто обсохнуть. Пацан, сопя от удовольствия, вовсю орудовал глиняной ложкой.
   – А мне-е? – игриво заканючил Семен, обращаясь к хозяйке. – Ну, хоть ми-исочку! Ма-а-аленькую!
   – Садись, Семхон, – засмеялась Ветка. – Тут на всех хватит!
   Традиционное меню лоуринов было довольно разнообразным: мясо (рыба, птица, улитки, ракушки и даже змеи) сырое, обжаренное на углях, запеченное в золе и, наконец, «вареное». Последнее блюдо являлось, так сказать, домашним, семейным и готовилось лишь женщинами в поселке. Внутри четырехножника подвешивался мешок из толстой шкуры. В него наливалась вода, которая доводилась до кипения погружением в нее раскаленных булыжников. Когда вода закипала, в нее загружали мелко порезанное мясо. Иногда после этого добавляли еще пару горячих камней, что, впрочем, к повторному кипению обычно не приводило. Тем не менее продукт считался уже готовым, выгружался из «котла» и подавался «к столу» на куске коры или плетеном подносе. Впрочем, столов, стульев, столовых приборов и салфеток здесь не было и в помине. Кожаный котел никогда не опустошался полностью, и оставшийся в нем «бульон» вновь и вновь использовался для варки следующих порций чего угодно. На взгляд Семена, это блюдо (не считая костного мозга, конечно) было, пожалуй, наиболее съедобным, поскольку при благоприятном стечении обстоятельств кусочки мяса иногда можно было даже жевать. Правда, они всегда были покрыты слоем старого жира и облеплены шерстью, но все-таки… Мясо жареное и мясо печеное, по понятиям цивилизованного человека, съедобным вообще не являлось. Подвергшийся термической обработке кусок снаружи обычно обугливался, а внутри оставался сырым, что, однако, никого не смущало: угли слегка соскабливались, а потом с кости срезались кремневым сколком небольшие кусочки, которые мялись зубами для придания обтекаемой формы и заглатывались. К шашлыку или барбекю все это не имело ни малейшего отношения, поскольку процесса маринования мясо не проходило и становилось жестким, как подметка. Впрочем, кроманьонские зубы – не нашим чета.
   Так или иначе, но науке ХХ века по рождеству Христову доподлинно известно, что мясо, не прошедшее предварительной подготовки, бывает мягким в двух случаях: когда тонкие ломтики пробудут в кипятке (на сковороде) минуту-другую или когда разварятся (прожарятся) полностью. Длительность варки или жарки в последнем случае определяется качеством мяса – от получаса до нескольких часов. Спрашивается: кто, когда и каким образом будет здесь этим заниматься? Уж, во всяком случае, не охотник, ушедший в степь на несколько дней, имея при себе копье, лук, колчан со стрелами и кремневый нож. А женщины… Им-то зачем, если понятия «вкусно» или «невкусно» в здешнем мире отсутствуют напрочь?
   К тому времени, когда Семен изготовил первую керамическую посудину, пригодную для варки пищи, он и сам уже почти полностью перешел на сыроедение. Это было настолько ужасно, что даже его любимая профессиональная болезнь под названием «гастрит» куда-то от него сбежала и больше не показывалась (тьфу-тьфу, чтоб не сглазить!).
   Керамическая посуда, доставленная в поселок лоуринов в качестве вступительного взноса, вызвала только насмешки старейшин. Правда, рябиновая самогонка, изготовленная с ее помощью, пришлась им вполне по вкусу. В общем, в муках изготовленные горшки и миски остались Семену «для личного пользования». Чем не замедлила воспользоваться Сухая Ветка, старающаяся не упустить ни единой возможности угодить своему мужчине. Она с ходу освоила приготовление вареных, тушеных, жареных блюд и смело начала экспериментировать с растительными приправами и гарнирами. Ее явные сексуальные и кулинарные успехи уже начали вызывать нездоровое любопытство у местных женщин, и Семен не без тревоги ждал, во что это выльется. Вот этот мальчишка вполне мог оказаться «засланным казачком», и вскоре весь поселок будет знать, чем именно Сухая Ветка кормит своего Семхона.
   – И зачем же они меня зовут, а? – поинтересовался Семен, когда потенциальный шпион облизал пустую миску. – Только не говори, что не знаешь, а то добавки не получишь.
   – А в меня больше и не влезет, – не испугался будущий воин и пощупал раздутый живот. – Хотя, пожалуй, еще немного поем. Только теперь вон из того маленького корыта. Там что?
   – Мясо оленье тушенное в собственном соку с луком, папоротником и смородиновым листом. Подается с брусникой и лесным орехом, – важно ответила Ветка и подмигнула Семену.
   – Со скорлупой орех-то? – уточнил пацан. – И всего один, да?
   – Орехов много, – засмеялся Семен. – И они без скорлупы. Только тебе, наверное, больше нельзя, а то лопнешь и всех обрызгаешь.
   – Еще чего?! – возмутился юный нахлебник и сунул свою миску женщине. – Давай накладывай!
   – Но-но, – попытался осадить его Семен. – Ты не очень-то! Разве можно так к женщине обращаться?!
   Парнишка изумленно уставился на него:
   – Ты чо, Семхон? Как же еще к ней обращаться? Баба же!
   Семен растерялся. Самым натуральным образом. Правда, ненадолго.
   – Как? Я покажу тебе «как», – сказал он, поднимаясь и обходя костер. – Смотри и запоминай!
   Он присел рядом с Веткой, приобнял ее за плечи, отвел прядь волос и чмокнул в щечку, пощекотал, как котенка, под подбородком и проговорил елейнейшим голосом:
   – Веточка, солнышко мое незакатное, звездочка моя ненаглядная, радость моя бесконечная, будь так добра, если тебя не затруднит, дай молодому человеку немного оленинки…
   – Почему немного-то? – только и сумел пробормотать совершенно обалдевший юный лоурин. Его потрясение было настолько велико, что жевал он, кажется, совершенно не чувствуя вкуса, и поглядывал на взрослых почти с испугом.
   Произведенный эффект Семену понравился, и он решил закрепить успех:
   – Это еще не все, парень! Когда закончишь, надо сказать: «Большое спасибо, Сухая Ветка! Ты приготовила замечательную еду. Она мне очень понравилась, и я благодарю тебя!»
   Уродливая керамическая ложка с куском мяса застыла на полпути ко рту. Мальчишка сглотнул, похлопал ресницами, поставил на землю полупустую миску и встал:
   – Да ну вас…
   «…психи ненормальные!» – закончил про себя его фразу Семен и расхохотался:
   – А ты как думал?
   Испуганный пацан собрался дать деру, и Семен едва успел его задержать:
   – Стой! Стой, кому говорят?! Так зачем я понадобился старейшинам, а? Или ты еще маленький и во взрослых делах ничего не понимаешь?
   – Сам ты маленький! Дозорный увидел Черного Бизона с людьми. Они возвращаются.
   – С Головастиком? – задал самый главный вопрос Семен, но пацан ответом его не удостоил, а припустил трусцой в поселок – подальше от этой чокнутой парочки, да и рассказать всем поскорее надо…
   «Вот и поговорили, – вздохнул Семен. – Надеюсь, по здешним правилам мужчина, прошедший полное посвящение и имеющий четыре „победы“, может позволить себе быть чокнутым?»
   Он доел мясо, поблагодарил Ветку (она почти привыкла к его манерам, но все равно каждый раз смущенно краснела) и принялся натягивать тапочки-мокасины. Он три дня не надевал их, шкура засохла и терла ступню, поскольку носков у него, конечно, не было и в помине. «Ничего, скоро размякнут, – успокоил себя Семен. – Зато почти новые, и сшиты профессионально, не то что я себе мастерил когда-то». Он начал натягивать через голову рубаху и запутался – что-то все не так и как-то непонятно. Когда же разобрался, в чем дело, то на некоторое время потерял дар речи: когда же она успела?!
   Его первый и единственный наряд в этом мире представлял собой широкий балахон-безрукавку, самолично сшитый из волчьей шкуры. Ветка, помнится, неодобрительно отозвалась о женщинах «другого мира», которые так плохо выделали шкуру и так грубо ее сшили. Тем не менее выяснилось, что одежда взрослых мужчин-лоуринов от его модели отличается не сильно, только исполняется обычно из оленьих или лошадиных шкур. Добывать что-то более ценное ради одежды никому не приходит в голову, поскольку балахон не предназначен для длительной носки – как только шерсть изотрется и слипнется от жира (об одежду принято вытирать руки после еды), женщина за вечер сошьет новый (сколько времени и сил ей потребуется для выделки шкуры, никого не интересует). Семен это осознал не сразу и как-то раз после сытного ужина начал фантазировать вслух, как бы он усовершенствовал одежду, если бы… Он бы приделал сзади к «воротнику» капюшон с завязками, изнутри на плечах подшил бы полоски меха, чтобы шкура не прилегала вплотную к коже. Он сделал бы «съемные» рукава, закрепленные лишь на плечах, чтобы в теплую погоду можно было из них вылезти и откинуть за спину (и завязать там, чтоб не болтались), а подол… Подол нужно удлинить широкой полосой шкуры почти до щиколоток, но эта полоса должна подворачиваться и крепиться в таком положении на уровне пояса: днем, пока бегаешь и прыгаешь, ты одет как бы в «мини», а собрался ночевать – отвязал, развернул и оказался как бы в «макси». В общем, он фантазировал обстоятельно и долго – надо же как-то развлекать даму, не фильмы же и романы ей пересказывать. И вот, пожалуйста: исполнено все скрупулезно и четко, в полном соответствии с пожеланиями заказчика. Правда, эта суперодежда оказалась тяжелее прежней на добрый килограмм (или два?), зато стала теперь всепогодной и пригодной для использования в качестве спального мешка.
   – Веточка, ты разишь меня наповал! Таких женщин, как ты, просто не бывает! Ты же чудо!
   Он обнял ее и прижал к груди. Ветка обхватила его за талию, ткнулась лицом в грубый волчий мех:
   – Я старалась… Хотела, чтобы тебе было тепло…
   – Все, все, моя хорошая! – Он чуть отстранил ее. – Еще чуть-чуть, и я плюну на все и никуда не пойду!
   – Не ходи…
   Ее широко распахнутые глаза смотрели на него и что-то излучали. Как тогда – в пещере. И Семен не выдержал и закричал:
   – Ну, не смотри ты так, женщина!! Ведь знаешь же, что меня убьют не сегодня! Ведь знаешь?
   – Знаю… Я буду ждать тебя, Семхон.

   То, по чему Семен шаркал заскорузлыми «тапочками», археологи будущего, наверное, назовут «культурным слоем» – утоптанная ногами нескольких поколений смесь из природной щебенки, сколков, оставшихся после изготовления орудий, и, разумеется, расколотых костей. Вообще-то пищевые отходы здесь принято было сбрасывать в неглубокие ямы-помойки, но все, что не доели люди, оттуда благополучно растаскивалось по всей округе собаками и воронами. Идти было недалеко – от силы пару сотен метров, но Семен не торопился. Он никогда не решался всерьез отрицать бытие Бога, но решительно не мог поверить, что Ему есть дело до конкретных человеческих особей. Тем не менее очень хотелось обратиться даже без всякой надежды на ответ: «Господи, дай мне понять, что же творится пред лицом Твоим?! Мало того, что я попал черт знает куда, так, похоже, еще и влюбиться здесь умудрился! В кроманьонскую девочку, которая мне в дочери годится! Это же прямо какая-то „Юнона и Авось“ получается! Я же старый – битый, ломаный, стреляный, всего навидавшийся! Мне же почти сорок лет!


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27

Поделиться ссылкой на выделенное