Сергей Четверухин.

Жы-Шы

(страница 7 из 32)

скачать книгу бесплатно

   – Рассказывай. Мне же интересно, – я усаживаюсь напротив, подперев кулаком щеку, а что? Вечер, ужин, неспешная семейная беседа…
   – Ну… Встретила меня воспитательница Ангелина Борисовна, добрая, толстая и, по-моему, несчастная тетка. Водила по комнатам, все показывала, знакомила с детьми…
   А я заглядывал в глаза всем детям, которые проходили мимо нас. Тоскливые, просящие, надеющиеся, печальные, отчаявшиеся… Карие, зеленые, серые, голубые… Круглые, раскосые, припухшие, узкие, прикрытые… Я смотрел им в глаза. Мои инстинкты молчали, а добрейшая Ангелина Борисовна продолжала рассказывать о своих питомцах. Кому-то это может показаться смешным, но, знаешь, она безотчетно делала это так, будто рекламирует товары народного потребления по ТВ. А может, это мне так виделось…
   – Типа?
   – Типа. Леня у нас гений по математике. Пятизначные числа в уме умножает, делит. Спокойный мальчик, тихий. (Леонид – бесшумная вычислительная машина. Незаменима в домашних условиях. Питается от солнечных батарей.)
   – Витька! Чемпион наш! По настольному теннису. Даже трудовика обыгрывает. А так-то играть у нас больше и не во что. Не в карты же. (Виктор – победитель! Если в игре Виктор – итог предрешен! Ставьте на Виктора и вы – в выигрыше!)
   А ведь это и правда ее семья, подумалось мне об Ангелине Борисовне. Выходит, что она готова поделиться со мной членами своего семейства. Интересно, у нее здесь есть любимцы? По кому из них, расставшись, она будет больше всего скучать? Как по родному сыну? А он все кудахчет:
   – Санька, это ты опять компот Мишке в кровать вылил?! Смотри, он тебе в следующий раз в твою кровать написает! Ты почему, кстати, второе за обедом не съел сегодня? Не вырастешь, шалопай! Ну, есть, конечно, среди них сорванцы, а так-то ласковые все, добрые ребята. Все ж оттого, в какие руки попадут, такие и вырастут. От воспитания все. (Александр – шутки и розыгрыши в вашем доме. Скука отменяется, контрастный душ эмоций – гарантирован!)
   А я вглядывался им в глаза и все про них видел. Видел тех, кто в них живет и кто в них выживет. Наверное, я бы хотел не замечать, не видеть… Но у меня нет выбора, я не могу не видеть, ты же знаешь…
   Вот Сашенька. Выколол глаз у кошки из любопытства естествоиспытателя. Без жестокости, но и без сострадания. Просто из любопытства. Петя ненавидит воспитателей. Ему кажется, что это они отобрали у него родителей. Его детская месть проста и бесхитростна. Он ворует у них их собственных детей. Тащит фотографии в рамках, выставленные на рабочих столах между календарем и телефоном. Ухитряется залезать в кошельки и портмоне. Но никогда не берет деньги. Только фотографии детей. Что поделать? Я все вижу… А между тем Ангелина Борисовна щебечет самоотверженно:
   – Дети ж, они недаром – как цветы. За ними уход нужен. Как вы их поливать, как удобрять будете, так они и вырастут…
   А я смотрю им в глаза и вижу.
Максимка пытается разрушить все автомобили, которые оказываются в поле его досягаемости. Гвоздем, камнем, цепью от сливного бачка в туалете. Игрушечные – просто ногами. Его родители погибли в автокатастрофе. В этом детском доме нет игрушек-автомобилей. Ни у кого. Леня выигрывает у своих товарищей в «Крестики-нолики» и в «Морской бой» все их скудные сбережения в виде конфет и пирожных. Ангелина Борисовна не отстает, держит меня под руку и стрекочет, стрекочет:
   – В других домах, вы, конечно, знаете, и умственноотсталые дети встречаются, и буйные, и неуравновешенные. А у нас, бог миловал, все спокойные, все – ангелы! Просто – рай, а не богадельня!
   Витька ворует у вечно поддатого трудовика детали и мастерит из них бомбу. Он еще не решил, как будет ее использовать, но обязательно использует, он знает это наверняка. Санька обычно подкидывает свои экскременты в еду. Не кому-то конкретно, а всей группе. Незаметно проносит на кухню в спичечном коробке и закидывает то в кастрюлю с супом, то в котел, где парится второе. В зависимости оттого, что сегодня им помечено, Санька устраивает себе легкую диету, отказываясь, то от первого, то – от второго. А Мишка и вправду по ночам писает в кровати соседей. Утром усатые няньки с толстыми морщинистыми руками долго ругают детей за то, что те мочатся под себя, и обязательно делают запись о досадном инциденте в журнал старшему воспитателю.
   Я вглядываюсь им в глаза и все вижу. Вижу, кто в них живет и как он выживает. Я не осуждаю их. Это не мое призвание, я никогда не жил в семье прокурора. Как только я смогу узнать взгляд, который мне нужен, я возьму этого парня, даже если в нем будет жить убийца.
   – Так значит, никого не выбрал?
   – Никого, – со вздохом отвечает Тони-Пони и подцепляет на вилку кусок остывшей рыбы. – Никого…
   – Ну, а что еще хорошего в Москве происходит? – я решительно меняю тему, от которой самой становится тоскливо… Больше всего мне хочется слушать, как он расхваливает меня, пусть даже из-за такой ерунды, как рыба.
   – В Москве, Белочка, все гуляют, там сплошные вечеринки. Дни рождения, свадьбы, корпоративы…
   – Уау! Рассказывай подробней!
   – Корпоративы там начальством поощряются. Их проведение обычно объясняют тем, что необходимо сплотить рабочий коллектив, укрепить командный дух, «Тим билдинг» у них это называется. Или пустить пыль в глаза партнерам, чтоб те не сомневались, с кем им вместе шагать верной дорогой в светлое капиталистическое будущее. А еще корпоратив – жертва богу по имени «пи-ар»! Ужас, до чего этот бог прожорлив и любит жертвы! Вообще, жируют они там. Денег на такой корпоратив фирма тратит, пожалуй, поболе, чем на развитие бизнеса в текущем месяце. К примеру сказать, вся система внешнего наблюдения, которую я для нынешних клиентов налаживал, стоит явно в половину тех денег, которые они на одних только артистов для своего корпоратива потратили. Позавчера гуляли! Дорогие в Москве сейчас артисты, ничего не поделаешь.
   – Так ты там был?! – я мгновенно реагирую, – что ж ты о главном – ни слова?! Кого ты там видел? Кто выступал?
   – Кого там только не было! Я всех не вспомню… да и не знаю я их… ты же в курсе, я больше по кухне… Часа два бродил там и ел, ел, ел… Вот про это могу тебе порассказать. Фрикасе из лангустов, черепаховый суп – пальчики оближешь! А черные трюфели! А камчатский краб! А ребрышки ягненка! М-м-м-м! – Он закатывает глаза, и мой кулинарный подвиг уходит в небытие. – Скажи, Белочка, тебе в твоих клубах еще не надоело? – дядя вдруг резко меняет тему.
   – Ты чего? Невкусно? По трюфелям заскучал?
   – Вкусно. А замуж не хочешь?
   – Ты гонишь, Тони! – я чуть не свалилась с табуретки. – Лангустов в Москве объелся? Какой замуж! Замуж – не тема! Я только жить начинаю… И вообще, брак – не для меня.
   – Это еще почему?
   – Брак, дорогой дядя, – я напускаю на себя серьезный вид, – это когда двое красивых и еще молодых людей лежат в постели, но вместо того, чтобы заниматься любовью, обсуждают покупку новой тумбочки в гостиную. И вообще, когда люди женятся, им перестают сниться сны. А я о любви хочу думать! И свободы хочу… А в клубах… я же своим любимым делом занимаюсь… Мне нравится.
   – Вот-вот, я про то же, – дядя вытирает рот салфеткой и берет меня за руку. – Я про «замуж» так, для проверки… ну, раз ты считаешь, что пение для тебя – главное, надо по-настоящему заняться этим. На взрослом уровне. Ведь хуже всего в жизни – отказываться от своего призвания, поверь мне… В общем, поговорил я в Москве, на этом корпоративе с одним известным продюсером…
   – И-и-и? – Я зажмуриваюсь.
   – Он готов тебя прослушать. Ничего пока не обещает, но, я считаю, возможность надо использовать.
   – Правда?! – язык почему-то перестает слушаться.
   – Да нет, решил вот приврать за ужином, чтобы не скучно было. Давай, детеныш, ложись спать, хорошенько выспись, завтра утром поедем в Москву. А посуду сегодня вымою я.
 //-- * * * --// 
   Его знает вся страна! И я, конечно, тоже… Его зовут Гвидо. Ударяется на последний слог, кажется, это греческое имя. Я слышала, был такой поэт Гвидо Кавальканти… А может, он был разбойником? Или – римлянином? Или – грузином?
   Не знаю, как тот, а этот Гвидо нереально высокий. Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы. Если его сложить пополам и завязать узлом, он все равно будет выше меня. Может быть, он – еврей? У него огромные уши, но они не делают его уродливым. Его уши похожи на причудливые морские раковины. Это – чтобы лучше слышать. Ведь он же – продюсер. Нет, пожалуй, он не еврей. Евреи не бывают блондинами. Еще он худой и нескладный, из тех спартанцев, которых в детстве сбрасывали со скалы. Я бы сбросила его с Останкинской телебашни, только потому, что он не может дослушать до конца ни одну мою песню. То есть ни одну песню в моем исполнении. Кстати, вопрос об авторстве – первый, который он задает, после того как меня отводят в здоровенный ангар, внутри которого – минимум мебели, все в светло-серых тонах и кровавых световых подтеках. Дядя Тони остается ждать снаружи в автомобиле. В глубине ангара оборудована комфортная студия. С красным роялем, с барной стойкой, с камином, с аквариумом в полстены, с большим диваном в углу. Что я еще могу сказать о комфорте? Здесь бы жить и записываться, записываться и жить!
   – Надеюсь, ты не сочиняешь песни, ма шер? – он усаживает меня в кресло, а сам расхаживает вокруг в белом балахоне, похожем на японское кимоно, каким его скроили бы по заказу самураев две милых гейши – Дольче и Габбана.
   – Я пробую, но, к сожалению, не очень получается… пока…
   – Что не получается? Не сочинять? Или не «не сочинять»?
   – И то… и другое.
   – Вот и славно. Меньше времени потратим на борьбу с самовыражением. Играешь на чем-нибудь? – он перебивает мою попытку подискутировать о самовыражении. Его волосы туго стянуты обручем на макушке. Серебряным обручем с маленькой изумрудной диадемкой над левым ухом, идеальным аксессуаром стареющих девственниц.
   – Играю. На пианино, немного на гитаре…
   – Прек-красно, ма шер. Когда артист сам играет на инструменте, он выглядит правдоподобным. Гитара в руках, знаешь ли, добавляет здорового реализма… Люди такому артисту верят. Изобрази-ка что-нибудь? – он кивает на рояль, он сам меня просит. Сам просит, прежде чем не дослушать до конца ни одной моей песни.
   Даже «Killing me softly».
   – Отличная вещь, уважаю твой выбор, – он громко хлопает в ладоши уже на середине первого куплета, – да только – в жопу RNB! Это не для нашей страны.
   Он колеблется несколько секунд с таким видом, будто решает, достойна ли я того, чтобы посвятить меня в некое тайное знание. Колеблется, но все же выливает мне на голову целый ушат своих соображений:
   – Ты посмотри, сколько вокруг нас маленьких смазливых кукол поет RNB! Все эти фабрики-хуябрики… каждая вторая белая тупоголовая малолетка блеет, изображая из себя негритянку! Коза египетская! Когда вокруг чего-то очень много, это что-то резко обесценивается. Закон бизнеса! А мы – не поверишь – зарабатываем деньги! Понимаешь? – Он переводит дыхание и деловитым тоном продолжает задавать мне вопросы:
   – Надеюсь, ты не фанатка RNB?
   – Надеюсь, ты не относишь себя к тупоголовым малолеткам? Хотя ты – белая надо признать…
   – Надеюсь, тебя не коробит, что я матерюсь? Не обращай внимания, злобный мэсседж отсутствует… я ничего не имею в виду… просто привычка… Когда я говорю «блядь» – я не имею в виду падшую женщину, «блядь» это что-то типа… «аминь», что ли… – он кивает мне головой и продолжает не дослушивать до конца мои песни.
   Даже «Karma Police».
   – А ты – девушка со вкусом! – он делает обманное движение, будто хочет захлопнуть крышку рояля прямо на мои пальцы. Громко хохочет, резко обрывает смех, – но ты не умеешь плакать. Признайся, когда ты в последний раз плакала? Когда ты ревела в последний раз? Громко рыдала, в голос, с крокодиловыми слезами? По-настоящему? А? Когда?
   Если б я испытывала к нему каплю доверия, я, возможно, припомнила бы ситуацию, в которой должна была рыдать. Но этот павлин прав. У меня в жизни был повод выплакать все слезы, но я не проронила ни одной.
   – Вот видишь, ма шер, что я говорил? Нет, определенно жанр плача – не твое. Не будем лепить из тебя Ярославну, – он плещет на дно бокала несколько капель коньяку и протягивает мне:
   – Давай! Для связок и эмоций! – я выпиваю, почти не морщась, он выпивает следом, но это не мешает ему продолжать не дослушивать до конца мои песни.
   Даже «Jane B.».
   – Это что? Шопен, что ли? Этюд?
   – Шопен. Прелюдия ре-минор.
   – И какой сукин сын присобачил сюда текст?
   – Генсбур придумал… для жены.
   – Ах да, должен был догадаться, он же постоянно таскал у Шопена.
   – Не таскал, а вдохновлялся.
   – Тонкое замечание. А что? Неплохо. Можно сделать русский текст и – одним хитом в новом сезоне станет больше, – он чешет нос и пробует напевать, – там-там, там-там, та-та-там… музыка отличная, схавают, авторские за нее платить не надо, уже – плюс, а текст закажем… закажем… хоть Валерке Полиенко. Знаешь его? Для «Тату» писал, для «Зверей»… Только первым синглом эту вещь выпускать нельзя.
   – Почему?
   – Да все потому же. Темперамент у тебя другой. Ты – экстравертная, заводная, солнечная… Ты такая девочка-витамин жизни! Тебе для начала нужна мажорная песня. И образ нужно под нее делать, – он снова чешет нос, – позитивный. Вроде как все вокруг тоскуют, ноют, транслируют свою неудовлетворенность, а ты уже что-то нашла свое, что-то маленькое, но важное и спешишь поделиться этим с публикой. А? Я прав? Прав? Конечно, я прав. Я не могу быть неправ!
   – Подождите-подождите. Какой образ? Вы ж меня еще не послушали толком…
   – Я тебя уже полчаса слушаю. Все, что мне надо было, я услышал в первые пять минут. Голос чудный, – мягкий, молодой, но женственный… тембр узнаваемый, над манерой придется поработать. И над образом. Что-то свое для тебя нужно придумать, особенное. Чтобы отличаться от всех прочих ящериц в нашем террариуме.
   – Подождите-подождите… Я вас правильно поняла? Вы хотите со мной работать? А как же – обсудить условия, контракт… – Я осекаюсь, наткнувшись на его внезапно застывший взгляд.
   – Деточка, усвой сразу и навсегда. Это ты со мной хочешь работать. А я соглашаюсь или не соглашаюсь. Если ты не понимаешь этого, нам лучше сразу распрощаться. В тебе есть что-то. Ты – неплохой материал, который со временем может превратиться в хороший материал, который со временем, если приложить много сил, может превратиться в хорошую заготовку, которая со временем, если очень хорошо поработать и если удача будет на твоей стороне, может превратиться в отличную деталь этой гребаной машины под названием шоу-бизнес. То есть в артиста, востребованного публикой. А про контракты и прочую маяту мы с тобой будем говорить только после того, как ты ответишь мне на пару вопросов. Самых важных вопросов. Вопросов, на которые ты должна ответить, прежде всего, себе. И, без ясных, без твердых, без однозначных ответов на них, даже не вздумай пытаться делать малейший шажок в сторону сцены. Готова?
   Я молча киваю.
   – Ты очень хочешь этого? – долговязый Гвидо приближается ко мне вплотную.
   Ну, какие тут могут быть слова? Я энергично киваю.
   – Ты просто очень хочешь этого или, может быть, ты хочешь этого больше всего на свете? – Гвидо наклоняется ко мне, согнувшись почти пополам и заслонив свет. Его пепельного цвета зрачки гипнотизируют меня из-под длинной челки.
   – Да, – во рту пересохло, я выдыхаю из себя короткое слово.
   – Ты должна мне сказать, ты хочешь этого просто больше всего на свете или настолько больше всего на свете, что готова идти на любые жертвы ради этого? – чертов ариец продолжает допрос. Его челка колышется прямо перед моими глазами, я разглядываю начинающие редеть волосы. Кажется, он натуральный блондин, и это очень не вяжется с его именем. В моем представлении люди по имени Гвидо должны быть жгучими брюнетами. И вообще, у него серьга в правом ухе, как у Элтона Джона. Правду говорил Фил, все продюсеры – пидорасы.
   Я киваю. Так убедительно, как только могу.
   – Я хочу услышать, ты просто готова идти на жертвы ради этого, потому что хочешь это больше всего на свете, или ты можешь пожертвовать всем ради этого? Абсолютно всем? Отдать этому жизнь? Всю твою прекрасную маленькую жизнь, со всеми ее крохотными домашними радостями, мужчинами, детьми, собаками, подругами, магазинами, косметикой, телесериалами, – его бархатный голос становится вовсе вкрадчивым, а уши будто начинают шевелиться. Психологический трюк?
   Я молчу. Молчу. Молчу. Молчу. А затем медленно, будто во сне открываю рот. Аль Пачино, я видела, как-то раз открывал его похожим образом в кино.
   – Да-а-а-а-а! Да-а-а-а-а! – меня прорывает, как трубу канализации. Я ору, срываюсь на визг и последнее, о чем успеваю подумать: «Дура! Ну, какой профессионал в рассудке согласится работать с такой истеричкой!»

   Гвидо говорит:
   – Ты должна знать эту историю. Я хочу, чтобы твое топтание было осмысленным, – он кусает ноготь на большом пальце. Очень смешно видеть, как взрослый человек грызет ноготь, но по тому, с каким пренебрежением он это делает, понимаешь – ему пофигу, что подумают окружающие, человек в этой жизни состоялся.
   Гвидо говорит:
   – Мне было двадцать три года, когда я приехал в Москву из родного Саратова. Ты бывала в Саратове? Скоро побываешь. Скучная дыра, как и большинство городов, в которых ты скоро побываешь… А я был худой молодой бездельник с дипломом учителя русского языка и литературы. Денег в кармане – ровно на месяц полуголодной жизни, родни в Москве – ноль, знакомых – человека три, да и те – ничем мне не обязаны. В рюкзаке – пара рубашек, книжка Платонова и одна мечта. Ты сейчас будешь смеяться, но когда я приехал в Москву семнадцать лет назад, отгадай, кем я хотел стать?
   У меня нет настроения играть в «угадайку», поэтому я сразу выкладываю пять вариантов, с подтекстом «нужное подчеркнуть»:
   – Космонавтом, стоматологом, мэром, президентом, богом…
   – Я хотел стать певцом. Рок-звездой. Петь свои песни.
   Я смеюсь. Он угадал.
   Гвидо продолжает:
   – Записать альбом в девяностом году стоило копейки, по сравнению с тем, что сейчас. Но все равно нужны были деньги. Эти копейки надо было где-то взять. Только что погиб Цой, по улицам бродили неприкаянные подростки в черном, а я сочинил песен двадцать в его духе… Не из-за конъюнктуры, не смотри на меня так… я действительно был им… пропитан, что ли. У него был песенный язык, абсолютно совпадающий с тем временем. Казалось, что по-другому сочинять просто нельзя. Я попробовал показать свои песни Айзеншпису, продюсеру Цоя, но меня даже близко к нему не подпустили. Сказали: «пришлите запись». А запись надо как-то делать… А денег нет. Мне повезло, один из моих случайных малознакомых в Москве работал официантом в ресторане «Прага». В те времена это был главный ресторан, обслуживающий, как сейчас говорят, «светские мероприятия». Официанта звали Григорий, он был настоящим артистом своего дела – просто акробат с подносом, жонглер бутылками, холодцами и солениями. Таким я его запомнил. А еще он говорил на трех языках и закончил МГИМО. Григорий по доброте меня иногда подкармливал на кухне ресторана, там, на тарелках много чего оставалось. Однажды я пришел, как обычно, с черного хода – и в кухню, а у них в зале серьезный банкет, мэрия с деятелями культуры гуляли. Я в щелку между портьерами смотрю на них – интересно! Вижу, Айзеншпис с Демидовым выпивают, чокаются, довольные, смеются… Я чуть было не выскочил из-за портьеры. Вовремя спохватился, в моих «адидасовских» трениках и в майке меня бы сразу повязали и закрыли суток на пятнадцать. Но в тот момент у меня неожиданно созрел план действий. Я занял у артистичного Григория сто пятьдесят рублей – месячная зарплата по тем временам – и купил на эти деньги приличный костюм. Затем я попросил его узнать дату очередного банкета и в этот день сидел в полной боевой готовности за своей портьерой. Выбрав подходящий момент, я незаметно вышел из-за нее и смешался с гостями.
   – Ну, прям шпион! – я пытаюсь поддакивать, чтобы он не думал, что мне неинтересно его слушать.
   – Ошибаешься. Совсем не ощущал себя шпионом. Скорее, добрейшим аббатом Бузони, который достигает своей цели, просто поливая кочан капусты у себя на огороде… Ты Дюма читала? – он реагирует вопросом на мой недоуменный взгляд.
   – Не-а, только кино смотрела про мушкетеров.
   – Эх, времена! Как все поменялось. Когда мне было столько лет, сколько тебе сейчас, все читали Дюма. То были непременные книги юности… Юность без романов Дюма была какой-то несостоявшейся, кастрированной… А у вас сейчас кто? Коупленды-Паланики?
   – Ну, типа того.
   – Ты видела когда-нибудь, как курят слоны?
   – Чего?! Слоны?!!! Курят?!
   – А тебя кто-нибудь когда-нибудь спрашивал, видела ли ты, как курят слоны?
   – Пф-ф-ф! Кому придет в голову такой бред! Разве что по обкурке…
   – А если бы тебя кто-нибудь спросил, видела ли ты когда-нибудь, как курят слоны? – он игнорирует мои замечания. – Ты бы запомнила этого человека?
   – Да уж, вряд ли забыла бы.
   – Ну вот. Ты только что выучила, я надеюсь, что вы-ы-учила, – повторяет он с нажимом, – первое правило работы на светском мероприятии.
   – Правило слона?
   – Да. Если тебе так удобно запоминать, называй его «правилом слона». Заинтересовать во что бы то ни стало. Добиться того, чтобы люди, с которыми ты распивала ночью, не выкинули тебя из головы утром вместе с прочим ненужным мусором, головной болью и похмельем.
   – Как заковыристо! А зачем вы мне это рассказываете?
   – Затем, что послезавтра мы идем топтаться.
   – Чего идем?
   – Топтаться. Я так называю тусовку. Вечеринку. Светскую жизнь, коромысло ей в булки. Завтра состоится мероприятие журнала «GQ». Там будут все. Ну, почти все…
   – И Земфира будет? – я сразу, как только услышала слово «тусовка» и название модного журнала, забыла про все его мутные закидоны, про Дюма и про слонов, а представила, кого я там смогу встретить.
   – Вряд ли. Она почти не тусует. Хотя шанс повстречать ее есть. Главное, там будут все, кто нужен нам для работы. Журналисты, светские хроникеры, трендсеттеры…
   – Какие сеттеры? Туда что собак пускают?
   – Трендсеттеры. Это люди, к которым прислушиваются, и поэтому они формируют общественное мнение. Авторитеты, другим словом. Если несколько таких трендсеттеров расскажут в своем окружении, что Лера – очень перспективная молодая певица, это сработает лучше, чем рекламная полоса стоимостью в десять тысяч долларов в периодическом издании, которое расходится стотысячным тиражом.
   – Я чё-то не поняла… Мы что, уже работаем?.. – я споткнулась на полуслове, вспомнив его недавнюю реакцию, – то есть, я хотела сказать, вы согласны со мной работать?
   – Ты потрясающе сообразительна, ма шер! И не «выкай» мне больше! – Гвидо морщится, – меня мутит…
   – Вам… тебе плохо?
   – От разницы в возрасте меня мутит! Так что сокращаем ее всеми доступными способами! Не переживай, – он читает мои мысли, – под юбку к тебе не полезу! На работе – только работа! Я – человек с принципами.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32

Поделиться ссылкой на выделенное