Сергей Четверухин.

Жы-Шы

(страница 6 из 32)

скачать книгу бесплатно


   Я бросаю автомобиль на пустой парковке у отделения милиции. Взлетаю на третий этаж, перепрыгивая через две ступеньки. Перила… ручка… дверь… Молоденький лейтенант спрашивает у меня документы, я, как сомнамбула, достаю паспорт, расписываюсь в какой-то ведомости. Подоспевший Ройзман быстро утрясает формальности. Нас проводят в комнату, там нет никого, только стол и два стула, привинченные к полу. Спустя три минуты и сорок секунд дверь открывается и входит Она. Я смотрю на Белку, на ее побледневшее лицо, заострившийся нос, полуоткрытые губы, выцветшие волосы, опущенные руки, выпирающие ключицы, впалый живот, каплевидные бедра, затем я долго смотрю в пол.
   – Привет, – глухо говорит она.
   Как перепахало ее время! То время, что мы не виделись… А может, виновата только одна последняя ночь? Передо мной будто другой человек. Я вижу полный суповой набор ее частей тела. Но только глаза… Я больше не вижу двух лазерных потоков. В этих глазах погас свет!
   – Ты еще носишь рыбу, которую я подарил? – спрашиваю ее.
   Она, не мигая, смотрит на меня пустым взглядом.
   – Рыба! Помнишь? Моя рыба… Которую я подарил тебе?


   Сколько себя помню, все меня хотят. Всю мою двадцатилетнюю жизнь. Люди вокруг будто помешались на желании. Продавцы в магазинах, учителя в старших классах, врачи, милиционеры, дворники, надутые буржуа в кабриолетах, бычки на джипах. Всем есть до меня дело. Если кому-то хочется просто присунуть, я еще могу понять: малолетка-секси, зов природы, – порочно, потому – естественно и человечно. Но почему вокруг полно извращенцев, которым не терпится схватить меня, запереть в шикарную витрину и каждый день протирать слабым раствором кальция? Если с тобой такого никогда не случалось, значит, ты – синий чулок, или чудаковатый уродец, или «не пришей ничего ни к чему», или – Святой. В таком случае ты меня не поймешь. Тогда тебе не нужно слушать дальше эту историю, лучше сходи в душ, постриги ногти, прими «фенибут» и постарайся поскорее заснуть.
   Даже чудак Фил, с которым я выросла вместе как с братом-близнецом, заявлял, когда нам обоим едва стукнуло по четырнадцать лет:
   – Знаешь, что общего у тебя с Зиданом?
   – ???
   – У вас обоих офигенные ноги!

   Вся моя история – история вожделения. История разрушительной похоти. История бумерангов, направленных мне в голову, в живот, в пах… Бумерангов, отражаемых мной, изо всех отпущенных мне сил, и разлетающихся вокруг, как птицы неведомой ярости. Что? Ой! Прости, пожалуйста! Я не хотела… Это всё журналисты виноваты! Пресса меня испортила. Я за этот год с ними так привыкла к этому резкому тону, к этим декларациям и меморандумам… Тьфу! Совсем превратилась в куклу-робота. Буратино-телекомандато, как говорят милые итальянцы… Нет, с тобой я так не смогу… С тобой все по-другому… Я должна рассказать тебе эту историю, как… как колыбельную… ты же поймешь? Я спою тебе свою жизнь… Нет.
Давай-ка по-другому. Я будто бы стану разглядывать фотографии в семейном альбоме. Я люблю фотографии. А ты? Тебе нравятся фотографии?

   Вот я крашеная в «платину» у входа в «Шлагбаум», с открытым животом и наглым взглядом. Здесь мне шестнадцать. Мы живем в Твери. Я и мой дядя, которого я в глаза называю дядя Тони, а за глаза зову «Tony Pony», потому что школа с углубленным изучением английского сделала из меня законченную мисс Тэтчер, так мы обзывали англоманок.

   Но по паспорту мой дядя – Антон Афонович. Ему недавно стукнуло сорок лет, мы не отмечали. У него брови – как два мохнатых енота. Поэтому иногда незнакомым людям кажется, что взгляд у дяди тяжелый и хмурый, как колючая елка в зимнем лесу. Он почему-то помешан на елках… Хотя на самом деле его брови – два подвижных енота-акробата, дядя иногда дает их представления, и в такие минуты любой поймет, что Тони-Пони – сказочно добрый, а больше всех на свете любит меня. И я его очень люблю. Он у меня – единственный. Правда, еще есть Фил, который называет меня «Народная артистка» и таскается из клуба в клуб, следом за моей артистичной персоной. Фил мне не «мальчик-друг», а просто хороший друг, если ты понимаешь. Почти брат, мы ведь росли вместе. Фил – большой, добрый и немного несчастный. Большой и добрый он от природы, а несчастным его, кажется, делаю я. Фил влюблен в меня с первого класса. А я… А я уже сообщила, что я – редкостная сука? Нет? Хм… Это правда. Ну, как я могу броситься на шею парню, с которым мы ходили на соседние горшки в детском саду? Двухметровый неуклюжик, Фил на все вокруг посматривает настороженно-наивно из-под своей косой черной челки. На самом деле он не наивен, просто – плохое зрение, а очки Фил не выносит. Еще он занимается дзюдо, читает все время какого-то Мисиму и достает меня длинными россказнями о самурайском духе. По их, по-самурайски, рассказывает Фил, жить надо так, будто ты уже умер. Я примерно так и отреагировала, когда он в первый раз сделал мне предложение:
   – Ты сдурел, Фил?! С чего это вдруг, на пятнадцатом году знакомства?.. А-а-а-а… ты же у нас самурай? Так живи так, будто уже женился на мне и вскоре развелся!
   Жестоко, конечно, получилось, но Фил – молодец! Выдержал! Только долго вздыхал, стучал кулаком себя по коленке и за челку прятался. А после – началось! Фил стал регулярно проявлять стойкость самурайского духа. Целеустремленность, по-нашему. А по-моему – упрямство. Объяснения стали еженедельной нормой. Фил объясняется очень смешно, в каждый заход, пытаясь подобрать новые слова, иногда вообще противоположные тем, которые он говорил на прошлой неделе. Ну, например, через неделю после очередного отказа приходит с букетом белых хризантем, которые я, к слову, терпеть не могу, мнется с ноги на ногу и начинает: «Лерка… я в прошлый раз говорил, что люблю тебя… Знаешь, я немного не то имел в виду, что ты подумала… Я говорил, что хочу жениться на тебе, жить с тобой… Да, я – дурак… я понял, что покушался на самое дорогое, что у тебя есть, на твою свободу… Прости, Лерка! Я не это имел в виду… Ты – свободная белая женщина… конечно-конечно… – тут Фил начинает частить и запинаться, – ты можешь делать что хочешь, ходить с кем хочешь, можешь поехать в Москву или… там… в Лондон… заниматься дайвингом… ездить автостопом… ловить мурен в Китайском море… просто я имел в виду… я подумал… знаешь, – в этом месте Фил становится похож на старый советский флаг в кладовке у Тони-Пони, такой же красный и обвислый, – я просто люблю тебя и хочу жить с тобой… короче, выходи за меня замуж…»
   Каждый раз, в такие моменты, мне приходится думать о детях-скелетах в Африке, о пылающем в инквизиторском костре Джордано Бруно, о жертвах очередного землетрясения, короче, о чем-то трагическом, только чтобы не расколоться, не прыснуть звонко в кулачок, а затем глумливо не заржать в лицо лучшему другу, оскорбив Фила в самом дорогом. Все-таки хоть я и сука, но Фил мне как брат и я должна беречь его чувства.
   – Дружище Фил! – приподнято-торжественно начинаю я свой очередной отлуп, – правильно ли я поняла, что ты предлагаешь мне совместное проживание и совместное хозяйство?
   Фил утвердительно кивает головой.
   – Но при этом у меня будет «самое дорогое» – моя свобода? То есть я смогу гулять где хочу и с кем хочу? – Фил снова кивает.
   – Так ты толкаешь меня к легитимному блядству под сенью семейного очага?
   В этом месте Фил резко мотает головой из стороны в сторону, так сильно, что я начинаю пугаться за его шею.
   – А как еще понимать это твое «ты – свободная белая женщина»? А? Эх ты! А еще друг называешься!
   Фил с грустью смотрит на меня взглядом побитого бассет-хаунда и уходит восвояси, каждый раз забывая оставить букет и смешно волоча его за собой по паркету. После Фила я беру веник и сметаю лепестки белых хризантем по всей квартире. Романтика?
   За неделю он собирается с мыслями, и шоу повторяется заново: Фил отказывается от своих предыдущих заявлений и опять повторяет их, только другими словами. Даже не знаю, кто из нас больше «народный артист»?
   Правда, один раз у нас с ним чуть было не случилось. Через три месяца после того последнего плавания моих родителей. Когда их лодку перевернуло течением посреди Волги, и мама не смогла выплыть, а папа без нее, видимо, не захотел. Я тогда не забилась в истерике, не порвала на себе волосы, даже не заплакала. Все эмоции – это яркие проявления жизни, а я будто тоже перестала жить. Перестала видеть, слышать, чувствовать, желать. Месяца полтора просидела дома. Будто в коме. А потом жизнь начала возвращаться в меня. День за днем, капля за каплей. Каждое утро, проснувшись, я чувствовала, как во мне просыпается что-то… Что-то новое-забытое-старое, чего вчера еще не было. А в «прошлой жизни» было. Как будто все во мне, и тело и душа, по кусочкам отходило от наркоза. И новые ощущения не баловали разнообразием. Точнее, они даже не были ощущениями. Ощущение было одно. Пустота. Я и представить до этого не могла, насколько родители заполняли мою жизнь. В главном и в мелочах. Начиная с наших семейных завтраков, смешливых, суетливых, когда все заспанные, спотыкаются, все куда-то опаздывают, но обязательно торопятся высказать друг другу какую-то ерунду, которая в начале нового дня представляется невероятно важной. «Что снилось? – Не забудь ключи? – Заедь в поликлинику? – Передай Петру Ивановичу! – Забери дневник у завуча. – Мусор! – Кто вынесет мусор?!» Заканчивая ежедневной кропотливой психотерапией, закладывающей самооценку. Когда отец через слово вставляет: «Да, моя красавица… Да, моя хорошая…» Или переспрашивает, будто не расслышав мою очередную напыщенную глупость: «Что, моя умница?» А мать, помогая расчесывать волосы или поправляя неумело нанесенную косметику, усугубляет, забираясь глубоко в подсознание: «Кто у нас самая прекрасная принцесса на свете? Лера у нас самая прекрасная! Все парни на свете будут мечтать о ней и сходить с ума!» Все это разом исчезло куда-то, обвалилось. А потом стало возникать заново. По чуть-чуть, по капельке, маленькими крошками, людьми… И первым стал Фил. Он постоянно шептал мне: «Какая ты красивая, Лерка! Какая ты…» Я поняла тогда, что мне необходимо, просто жизненно важно каждый день смотреться в такое вот влюбленное в меня зеркало. И я для себя решила. Пусть это случится. Стояло знойное лето, наполненное бездельем, пухом тополей и мошкарой. Мы окончили школу, но ни я, ни Фил никуда не поступили, да и планов таких не было. Фил устроился охранять по ночам склад компьютеров, а я добилась наконец, чтобы в «Зебре» мне доверили отыграть афтепати. Это – отдельная тема! Самая важная манечка для меня в тот год! Я и поступать-то никуда не готовилась, отчасти… конечно, из-за родителей… А во многом из-за своей безумной блажи сделать диджейскую карьеру! Ну, модно же! Как без этого?
   Вертушки я обхаживаю с четырнадцати лет, так уж вышло, половина городских диджеев – закадычные приятели – дунуть там, посплетничать, за энергетиком для них сгонять по малолетству. Кто-то подогнал пластинку, кто-то – другую, кто-то научил сводить, кто-то информации подбросил… Типа рассказал, чем там Пит Тонг отличается от Тиесто… В таком стиле. Короче, болталась я пару лет в этой тусовке… И пройти мимо диджейства уже никак не могла. Целый год клевала мозги арт-директорам клубов, чтобы пустили поиграть. Хоть за бесплатно. Хоть немного… ну, часик! Ну?! Взяла измором! Доверили сыграть афтепати, два часа.
   Знобило меня накануне дебюта, от волнения – колотун такой, как при температуре. Раз по пятнадцать все пластинки перебрала, расписала себе, какой трек с каким миксовать буду, и все равно тряслась целый день. В пять утра встала в «Зебре» за вертаки, наушники надела, а руки ходуном ходят. Ну, ничего, отыграла кое-как, похлопали мне шесть человек, которые еще на ногах держались к тому времени. Конечно, девчонок-диджеек в Твери нет, то есть до меня – не было. Верный Фил, естественно, предложил отметить, да я и сама без ста капель в то утро точно не успокоилась бы, такое событие! Отправились ко мне, Тони-Пони слился на пару дней по делам в Москву. Фил в честь праздника вымутил батл золотой текилы, типа проставился. В то утро мы с ним и легли. Совсем не пьяные, рюмки по три махнули для релакса, всего-то… Восемь утра на дворе, люди на работу выдвигаются, двери хлопают, голоса заспанные, вороны каркают, автомобили гудят, бензином потянуло, просыпается город… А мы спокойные лежим, без страстей и психодрам…
   Я спрашиваю:
   – Ты хочешь меня, Фил?
   Фил только головой кивает, как-то сразу – не до разговоров ему.
   – Так давай, самурай, действуй! И не вздумай решить, будто ты уже умер!
   Фил меня неловко сграбастал и давай облизывать, как мороженное… Смешно так, трогательно… А я понимаю, что хоть все это и буднично, и ничего у меня внутри от Филовых объятий не замирает, и земля из-под ног не уходит, и никуда я не лечу и никуда не проваливаюсь, но никто, кроме него, не будет так смотреть на меня, так произносить вслух мое имя, так отражать все мои уголки и вмятины, что нельзя будет не залюбоваться отражением.
   На всякий случай попросила его быть осторожнее, а Фил напрягся вдруг и сразу обмяк.
   – Ты в первый раз, что ли, Лерка?
   – Сам ведь знаешь, что никого не было.
   – Ле-е-ер? – жалобно пропел Фил.
   – А?
   – Ты не обидишься?
   – Чего вдруг?
   – Я не хочу, чтоб у тебя первый раз вот так…
   – Как?
   – Как-то непразднично…
   – А у тебя самого первый раз празднично было? С фейерверками, с цыганами и Снегурочкой?
   – У меня… первый раз… было круто!
   – Да ладно тебе, Фил! Ты все еще выглядишь как девственник. Ну-ка, расскажи про твой первый раз? И кто она? Я же в этом городе всех знаю.
   – А у меня не в Твери было. Я в Москву ездил, помнишь, прошлой осенью?
   Фил говорит серьезно, вдумчиво, будто отвечает на экзамене. А это стопудовый знак, что Фил льет сироп.
   – Прошлой осенью ездил в Москву… И в Нете познакомился с телкой, там много таких на сайтах знакомств зависают… Послал ей свою фоту, она назвала место и время, значит, реальное свидание, все понятно и без ухаживаний. Подкатила на голубом «Пежо», приподнятая такая телка, лет на пять меня старше, ну и предложила прямо в машине… Сказала, между прочим, что я – очень милый!
   – А ты?
   – А что я? Не мужик, что ли? Ты не даешь, дрочить уже – без интереса как-то…
   – Что, присунул прямо в тачке?
   – Ну, типа того… – Фил заметно смущается.
   – Жесть! Это ты мне здесь регулярно, раз в неделю, о любви вешаешь, на сожительство подбиваешь, а сам ездишь и московских телок трахаешь прямо в их московских тачках? Герой… Геморрой-любовник!
   – Да нет, Лерка… Ты неправильно все поняла… Я не это имел в виду… – начинается классический номер Фила.
   – Да что уж тут можно не так понять? Было – значит было! Поздняк задом сдавать!
   – Ну… как бы… не совсем было…
   – Не совсем было – это значит, совсем не было?
   – Да нет… Ну все-таки… – На Фила жалко смотреть. А жалость, как известно, губит нас, женщин.
   – Давай конкретно, Фил! Был у тебя первый раз?
   – Ну, Лерка… Вообще-то… мой первый раз… сейчас… – Фил вовсе поник, а я в тот момент первый раз испытала к нему, можно сказать, нежность… настоящую, женскую! Обхватила его голову обеими руками и принялась целовать медленно – в глаза, в губы, в волосы… Только чувства эти были материнские, сердце не обманешь. Потом мы тихо уснули с Филом, обнявшись, как две медузы на волнах, без всякого жесткого немецкого порно. И ничего нового у нас в то утро не случилось. Как, впрочем, и во все последующие.

   Мой фотоальбом – толстый квадратный бук в обложке, будто бы выкроенной из велюровой рубашки в крупную клетку. Мне иногда приятно фантазировать, что это была рубаха Курта Кобейна. Обычный альбом, из тех, что продаются в ларьках на вокзалах и в аэропортах. Вся моя история – история вокзалов и аэропортов. Еще – отелей и концертных площадок. А еще – ресторанов и клубов. Вот смотри, я такая серьезная за вертушками… Типа работаю…

   В городе Тверь – семь клубов. Но только попадая в три из них, ты почти не рискуешь. Увидев тебя в одном из этих заведений, никто не скажет, что ты опустилась и потеряла нюх, никто не зашепчет за спиной, что ты – дашь любому за бокал пива, никто не схватит тебя за руку и не потащит в тачку, никто не заподозрит тебя в отсутствии вкуса. Все мои тверские подруги, одноклассницы-дюймовочки, чинно протанцовывают уик-энды в заданном треугольнике. А я посещаю все семь тверских клубов. Представляешь, какая у меня репутация в родном городе?! Посещаю – не то слово. Я в них работаю. Как белка в колесе. То есть кручусь между всеми сразу. За две клубные ночи успеваю обработать все семь, стопудняк! Вот, к примеру, пятница… Алкогольное цунами захлестывает город. Клерки сбрасывают офисную садо-мазо униформу и наперегонки бегут релаксировать. Планктон колышется! Для меня пятница начинается с разогрева. К десяти подгребаю в «Вулкан», откручиваю пару часов бравурный диско-хауз, чтобы прогрессивное тверское студенчество получило водораздел между учебной неделей и грядущей вакханалией… Уже в час делаю подтанцовку заезжей столичной попсе в «Культуре». К трем перебираюсь в «Гагарин», где меня поджидают барабанщик Колян и вечно орущий, нервный клавишник Макс.
   – Ты хоть раз можешь приехать пораньше?!
   Так Макс обычно здоровается со мной каждый раз, когда я врываюсь в гримерку за пять минут до выхода, а за полгода совместной работы ворваться раньше у меня не получилось ни разу. Его левое ухо наливается рубиновым соком – повышенное внутричерепное давление, и мы выходим играть наш недо-джаз, пере-лаунж, в котором мне отведена скромная роль вокалистки, – центра всеобщего внимания, – примадонны в миниюбке. Обычно нас встречают очень тепло, просто в Твери совсем мало групп с живым звуком и нет никого, кроме нас, кто мог бы без лажи отбарабанить энергичный зонг Нины Симон, а затем мечтательно-иронично преподнести что-нибудь вроде «You’ll never get over me», поглумившись над ней громоздкими джазовыми гармониями. Однако спустя час-полтора публику начинают утомлять мои кошачьи пиццикато, мы сворачиваемся, и я еще успеваю подиджеить афтепати в «Зебре». Вот. Ударница?
   Дружище Фил говорит:
   – Тебе бы в Москву… Найти продюсера, раскрутиться… Правда, говорят, все продюсеры – упыри, а большинство – просто пидорасы.
   Тут Фил обычно отворачивается, но я и по голосу понимаю, что ему страшно, если я действительно сорвусь в Москву и найду себе продюсера. И оставлю его одного в Твери. Но не пожелать мне этого, как друг, он не имеет права.

   Фотоальбом – зеркало в прошлое. У меня оно не такое большое, как, например, у дяди Тони. Но расстояния между мной и этими фотографиями уже достаточно для того, чтобы, глядя на хихикающую девчушку, которая подпрыгивает на одной ноге, позируя фотографу, спросить себя: о чем ты тогда мечтала? О славе? О деньгах? О любви? О творчестве? Сбылись ли твои мечты? А если бы тебе тот же фотограф, что ловил и останавливал вот это мгновение, сказал, что все твои мечты, все сны простой тверской девчонки, которая поет, танцует и диджеит, сбудутся? Совсем скоро сбудутся…
   А вот снимочек… Здесь мне уже девятнадцать, и верный Фил, опредив меня, сам отвалил учиться в Москву.

   То был паршивый дождливый день, когда он рассказал мне о своем отъезде. Фил нарочно вытащил меня на улицу, чтобы я думала, что это капли дождя стекают у него по лицу. Я ведь говорила, моя история – это история потерь, расставаний, разлук, которые клюют нас как хищные птицы с ярким оперением. Факин!..
   Конечно, все в Твери думали, что мы с Филом – пара, и уважительно соблюдали дистанцию. Стоило ему уехать, как меня начали считать свободной. В клубах стали подкатывать разные личности, которые раньше только приветливо здоровались и общались по делу. Арт-директор «Дизеля» предложил чем-то закинуться у него дома. Арни, молодой грузин, которому его папа купил долю в «Шлагбауме», раза три настойчиво приглашал покататься за город в его новом «BMW». Ну… и прочие мелочи. Я отказывалась, по-возможности, вежливо. Странно, чем вежливей я отказывалась, тем настойчивее становились предложения. И вдруг в один непримечательный день все опять стало как прежде. Будто Фил и не уезжал никуда. Никаких попыток и подкатов. Любезные приветствия и короткие разговоры по делу. Не больше! Я, конечно, заподозрила Тони-Пони.
   – Дядя Тони, между нами, ты не вмешивался в мою личную жизнь?
   – О чем ты, Белочка? – его глаза с хитрым прищуром лучатся.
   Дядя не отстает от меня в любви к прозвищам. Белкой он обозвал меня за мои зубы. Они действительно выдающиеся. Огромные белые и безупречно ровные. Национальное достояние! Мы с Филом как-то измерили мои передние резцы линейкой. Получилось 2,5 сантиметра. А у Фила всего 1,2. Мне кажется, что такие большие зубы просто обязаны выглядеть уродски. Но в моем рту как-то все гармонично устроилось, и зубы выглядят просто сногсшибательно. Как подарок свыше, как отметина судьбы, как тотем, который, чем бесы не шутят, возможно, станет имиджем? В детстве я немного их стеснялась и привыкла улыбаться одними губами, растягивая, но не раскрывая. Потом пришлось переучиваться. Зато когда я привыкла широко открывать рот в улыбке, она стала неотразимой. Так все говорят. Серьезно! А дядя чаще всех.
   Вообще-то дядя Тони – мамин двоюродный брат. Значит, мой двоюродный дядя. После гибели родителей он оказался самым близким человеком и вообще единственным родственником в Твери. Если Фил когда-нибудь вырастет, он чем-то будет напоминать Тони-Пони. Хотя Фил огромный, а дядя совсем невысокого роста, мы как-то мерялись в парке культуры, у меня тогда был рост 172, а у дяди всего 163. Зато я с детства офигеваю от его больших рук! Это не руки, просто – огромные прихваты, как ковши экскаваторов. Он меня маленькую целиком укладывал в одну ладонь, а потом подбрасывал высоко в воздух. А потом ловил. И странно, такие большие, такие сильные руки на ощупь всегда были мягкими и гладкими, как две шелковые подушки. Раньше мне казалось, что если бы он вытянул одну руку ладонью вверх, я могла бы полностью поместиться на ней, а второй рукой он бы укрыл меня как одеялом… и я бы недурно выспалась… Вот только не надо сразу выискивать фрейдистские оговорочки и всякие там образы с латентным там всяким! Знаем, читали! Ерунда все это, а вот глаза у дяди Тони – светятся. Глубокие, умные и добрые глаза. А еще он может подпрыгнуть вверх метра на два. Сразу с места, без разбега. Это его коронный фокус. А еще от него всегда пахнет хвоей.

   Мы редко видимся. Дядя все время пропадает в Москве. Работа, командировки. Он инженер в каком-то секретном НИИ, который работает еще со времен Советского Союза. Занимается охранными системами. Сигнализации, сейфы, системы компьютерной безопасности. Дядя называет себя «замочных дел мастером». Час назад примчался с вокзала, взволнованный чем-то, даже не стал душ принимать, сразу попросил ужин. А у меня рыба готова. Тони-Пони ест и нахваливает:
   – М-м-м-м… Очень вкусно у тебя форель получилась, молодец! Что добавляла? Сыр, базилик, эстрагон… Угадал?
   – Это не форель, Тони. Это минтай, просто ничего другого не было…
   – Минта-а-ай?! – он хохочет до слез, – тогда мой комплимент отменяется. Просто констатируем факт: ты – волшебница! – дядя отечески шлепает меня по попе.
   – Спасибо. Будь осторожен, здесь уже не площадка для поощрений, а эрогенная зона. По домам ходил? – это я про детские дома спросила, Тони уже полгода ищет себе сына, наследника.
   – Зашел в один, – осторожно отвечает дядя.
   – Удачно?
   – Да как тебе сказать…


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32

Поделиться ссылкой на выделенное