Елена Сазанович.

Сад для бегонии

(страница 1 из 10)

скачать книгу бесплатно

 -------
| bookZ.ru collection
|-------
|  Елена Ивановна Сазанович
|
|  Сад для бегонии
 -------


    [1 - В повести использованы стихотворения Игоря Рыбалтовского и Сергея Трусевича.]
   Мысли о самоубийстве у меня возникли только спустя год после смерти матери. Тогда, пожалуй, я впервые по-настоящему задумалась о несправедливости мира. Об этом всегда по-настоящему задумываешься, когда судьба несправедлива именно к тебе. Немилости к другим всегда переживаются легче. Если переживаются вообще.
   Я никогда не относилась к слабым. И даже эти чуждые мне мысли были далеко не признаком слабости. Они стали итогом безнадежности. Тупика. В который я угодила по воле судьбы. Целый год после смерти единственно дорогого мне человека я отчаянно боролась за существование. Отчаянно цеплялась за любую надежду. И иначе, как существованием, мою жизнь нельзя было назвать. И если я не рассчиталась с жизнью сразу же после ухода матери, то только потому, что я вообще не могла ни о чем думать. В моей голове было месиво из частичек прошлого. Из стандартных фраз и механических жестов настоящего. Из отрывочных мимолетных мыслей о будущем. В моем мозгу как бы захлопнулась дверца здравого смысла. И я даже не могла подумать о таком безрассудном поступке – покончить с собой. Потому что даже о таком безрассудном поступке нужно хоть капельку подумать.
   Тогда я не могла думать вообще. На мир я смотрела словно сквозь завесу тумана. Словно сквозь дымчатые очки. Словно сквозь сновидения. Которые когда-нибудь обязательно должны закончиться. И тогда я вновь смогу двигаться, прекрасно зная, что я именно двигаюсь. Разговаривать, зная, о чем говорю. Думать, зная, что я думаю. Кушать, ощущая вкус пищи. Слушать и слышать. И, наконец, просто видеть окружающий мир таким, какой он есть. И не более и не менее. Просто видеть.
   К реальности настоящего я вернулась только через год после этой ужасной трагедии. И первой четкой и разумной мыслью была мысль о самоубийстве. Я наконец логически осознала бессмысленность своего пребывания в мире. И поняла. Что мне до этого мира нет дела. Как и ему до меня. И лучшим выходом будет просто взять и уйти. Почти по-английски. Без лишних слов и прощаний. Впрочем. И прощаться мне было не с кем. Оставалась надежда. Что своих единственных близких людей я еще встречу. За гранью жизни. А если не встречу, то никогда уже не узнаю об этом.
   И чтобы окончательно привести мысли в порядок и решиться на этот последний шаг. Я прямиком отправилась в тир.
   Так было в детстве. Перед решением какой-либо важной проблемы. Или после неудачного ее разрешения. Я брала в руки оружие. Но тогда все было проще. Я бегала в свою спортивную школу, где тогда занималась. И стреляла. Стреляла. Стреляла. Я считалась лучшим стрелком нашей секции.
Еще бы чуть-чуть – и мне светило будущее мастера спорта международного класса. Если бы не убили моего отца.
   Мне в этот день исполнилось тринадцать. И мы с мамой в этот день не предчувствовали ничего дурного. Мы просто его ждали. И я была счастлива. Как никогда. Я была счастлива, что выросла вполне симпатичной девочкой. Что у меня красивое шелковое платье, которое совсем недавно мне из Лондона привезла мама. Я была счастлива. Что у меня такие родители. Самые лучшие в мире. Самые благородные. Интеллигентные и порядочные люди. Я безмерно гордилась своим отцом. Этим огромным сильнющим человеком. Майором милиции. Посвятившим свою жизнь борьбе со всякой мразью. И, несмотря на всю грязь, окружавшую его, всегда остающимся весельчаком и балагуром. Человеком. С которым так легко. И так спокойно. Он был гарантией нашего завтрашнего счастливого дня. Гарантией нашей безопасности. Нашего будущего.
   Я безмерно гордилась своей матерью. Этой хрупкой. Мягкой. Удивительно красивой женщиной. Она была переводчиком. Она объездила полмира. И считала самой лучшей на свете землей – нашу. Она была гарантией духовности, доброты и честности. Присущей нашей стране. И нашей семье.
   Я была счастлива. Что считаюсь лучшим стрелком в ДЮСШ. И возможно. Совсем скоро отравлюсь на международные соревнования. Пожалуй. Это невесомое состояние безмерного счастья было последним в моей жизни. Когда хотелось кружиться по комнате. Хохотать во весь голос. И петь. Обнимать со всей силы маму. И выбегать на балкон, ожидая, когда же наконец подъедет машина отца.
   Я так и запомнила этот день своего тринадцатилетия. Сладкий запах только что начавшейся весны. Мы с мамой в одних легких платьицах на балконе. В обнимку, защищая друг друга от холода. И вглядываясь. Вглядываясь вдаль. Этот фрагмент моей жизни, словно фотография, застыл в памяти. И мне было бы гораздо легче жить, если бы я могла уничтожить этот снимок. Тогда бы я не знала, что такое счастье. И тогда мне было бы проще выжить.
   Но судьба не прощает полного счастья. Его не прощают и люди. Но мы, по простоте души или по наивности, этого не знали. Мы наслаждались своим семейным уютом. Мы любили друг друга. И мы так любили жизнь. И тогда мы не знали, что за эту большую любовь к жизни, сама жизнь с нами и рассчитается. Но уже смертью…
   И дни рождения мы считали личным. Интимным праздником для семьи. Исключительно для нашей неунывающей троицы. И в тот день, в день моего тринадцатилетия, мы с мамой ждали моего отца. И мама, как всегда, одела лучшее платье. И аккуратно уложила свои пышные волосы. Я, как всегда, расставляла тарелки и бокалы. Непременно что-нибудь разбивая. И кричала:
   – Это обязательно к счастью!
   И я уже знала, что совсем скоро приедет отец. И я брошусь ему на шею. А он закружит меня по комнате. И завалит подарками. А потом. Чуть подвыпив. Будет долго и шумно, очень экспрессивно и увлекательно, рассказывать о военных подвигах своего отца – моего деда. О себе отец никогда не любил рассказывать. А если и говорил. То мало и скупо. Но в остальном он был удивительный, талантливый рассказчик. И мы с мамой обожали его слушать. И просили повторить снова и снова. А потом мама обязательно будет петь под гитару. Прищурив свои большие зеленые глаза. И чуть склонив голову.
   И у папы появятся на глазах слезы. А я буду сжимать свои кулаки, чтобы не разрыдаться вслух. В отличие от отца я боялась показывать свои чувства. Потому что была гораздо слабее его. Только по-настоящему сильный человек может позволить себе маленькие слабости. И не бояться их.
   Мама всегда пела песни Константина Локарева. И мы любили эти песни. В них было столько душевной чистоты, столько обаяния и какой-то внутренней боли. Что, казалось, они были рождены вопреки этому бездушному. Холодному миру. И, казалось, автор каждой своей песней бросал вызов несправедливости и бесчестию.
   У нас дома были все альбомы и магнитофонные записи этого талантливого музыканта и поэта. Я помню даже на барахолке купила майку с его трафаретным изображением. Хотя терпеть не могла ни барахолок, ни подобных вещичек. Но с этой майкой я никогда не расставалась.
   В ожидании отца мы, как всегда, включили магнитофон с последними записями Локарева. И низкий, мягкий, густой голос заполнил нашу комнату. Мы так заслушались, что сразу и не услышали телефонный звонок. Он был настолько некстати. Его звук был настолько слабый и бездарный. Что мы поначалу не обратили на него внимания. И когда он настойчиво повторился. Мы с мамой недоуменно переглянулись. Кроме отца мы никого не ждем. Кроме отца нам сегодня никто не нужен. А он скоро придет. Как и обещал. Без предварительного предупреждения. Как всегда. Он переступит порог нашего дома. Громко рассмеется вслух, показав свои безукоризненные белые зубы. И крикнет.
   – Здесь проживают самые красивые женщины в мире? Король лесов и лугов велел им передать…
   И опустит к нашим ногам корзину пестрых благоухающих цветов. И сладкий аромат разольется по всей квартире. И отец вновь приблизит весну.
   Телефон по-прежнему настойчиво надрывался. И маме ничего не оставалось. Как выключить магнитофон. Оборвав певца на полуслове. И поднять трубку. Мама очень спокойно, тихо спросила.
   – Да, алло. Я вас слушаю. Да, это я.
   На этом фрагмент счастья в моей памяти обрывается. Потому что все последующие события я воспринимала уже в тумане, в дымке невероятного, невозможного.
   Мама так и стояла, застыв на месте с поднятой трубкой в руке. И уже так же тихо, так же спокойно повторяла одно только слово:
   – Нет, нет, нет…. Нет, нет, нет…
   Я так и запомнила это «нет». На всю жизнь. Это «нет» в один миг перечеркнуло наше счастье. Наш дом. Наше будущее.
   – Нет, нет, нет…
   И мама так же медленно. Так же спокойно. По-моему еще спокойнее. Сползла на пол. И прикрыла глаза. И уже ничего не чувствовала. Это тоже своеобразная самозащита. Ничего не чувствовать хоть на некоторое время. Чтобы потом очнуться с надеждой. Что трагедия всего лишь приснилась.
   Но это был не сон. Хотя все воспринималось именно так.
   Если бы смерть отца воспринималась реально. Если бы мы с мамой ее по-настоящему осознали. Поверили в нее. Мы бы не выжили…
   Так закончился мой день рождения. После которого наступила моя маленькая смерть…
   И потом. Когда мы так же, ничего не соображая вернулись с похорон. Мама по инерции нажала на кнопку магнитофона. И низкий мягкий голос Локарева зазвучал с новой силой. Это была любимая песня отца. И помню, мама плавно повернула ко мне лицо. В миг постаревшее на несколько десятилетий. Слегка встряхнула в миг поседевшими волосами. И тихо произнесла.
   – Сашенька, сейчас придет папа. Мы его подождем? Мы не будем без него начинать.
   И она повернула голову к двери.
   И я ей верила. Я верила. Что сейчас распахнется дверь. И на пороге появится отец с корзиной благоухающих цветов. И мы наконец-то начнем праздновать мой день рождения. Наша память остановилась только на том мгновении, когда мы его ждали. На этом остановилась и наша с мамой жизнь. И ничего иного мы воспринимать не хотели. И отказывались в иное верить.
   Пожалуй, еще в то время нам с мамой помогли выжить песни Константина Локарева. И трагедия жизни воспринималась. Как данное. Неизбежное. Как обязательный знак судьбы. И я из дня в день включала его записи. И слушала… И песни его давно вышли из моды. И сам автор неизвестно куда пропал. Но частица его души. Мечущейся. Больной. Благородной. И прекрасной. Навсегда поселилась в нашем доме.
   C этих пор моя потенциальная карьера стрелка завершилась. И я брала оружие в исключительные моменты. Когда мне было плохо. Когда я стояла перед решением важной проблемы. Или после неудачного ее завершения. Вот тогда я и бегала в тир. И стреляла, стреляла, стреляла. Всегда попадая в цель. Никогда не промахиваясь.

   И сегодня. Спустя год после смерти матери. Когда я окончательно вышла из забытья. И всерьез задумалась о самоубийстве. Потому что могла уже думать. Я прямиком направилась в тир.
   Дядя Гога, толстый грузин с пышными усами – хозяин тира – мне, как всегда, приветливо улыбнулся. И подмигнул.
   – Ну что, Александра, вновь пришла меня разорить? И как ты умудряешься это делать? А ну-ка теперь попробуй.
   И он прикрепил к щиту совсем маленькую мушку. Которую даже вооруженным взглядом можно было с трудом различить.
   Я приложила ружье к плечу. Прицелилась. И не долго раздумывая. Выстрелила. Мушка отскочила в сторону.
   – Ну и девчонка, – восхищенно выдохнул дядя Гога. – Такой талант пропадает зря. Глаз – алмаз. И рука тверда. Твоего самообладания хватит на десятерых. Если не больше.
   Если бы дядя Гога знал. Что моего самообладания не хватает даже на меня. Если бы он знал, что совсем скоро его хватит только на то, чтобы умереть. И как жаль, что это придется сделать не с помощью револьвера. Здесь бы я уж точно не промахнулась.
   И я, вновь перебивая свои мысли, принялась стрелять. Раз, два, три. И все в одну точку. Ни разу не промахнувшись.
   Позади меня раздались громкие аплодисменты.
   – Ай да, девчонка, – услышала я позади себя приятный мужской баритон. И резко обернулась. И отложила винтовку.
   Передо мной стоял высокий мужчина лет тридцати пяти. Мягкий синий взгляд. Мягкая добрая улыбка. Зачесанные назад светлые волосы открывали большой лоб. Из-под длинного плаща выглядывал дорогой синий костюм и широкий шелковый галстук.
   Его через чур интеллигентный. Аккуратный. Эстетский вид меня несколько смутил. И я машинально опустила голову, взглянув на свои рваные джинсы, кеды и футболку, на которой трафаретно и безвкусно улыбался мой кумир Константин Локарев. Выглядела я не самым лучшим образом. Я давно перестала обращать внимания на свой внешний вид. И не только из-за бедности. Просто, в сравнении со страшными событиями, которые мне пришлось пережить, остальное давно утратило смысл. И казалось настолько ничтожным и неоправданным. Что я даже удивлялась. Как люди могут думать о стольких незначительных вещах. Когда мир так несовершенен. Когда завтра для них может и не наступить.
   И впервые за долгое время, глядя на этого симпатичного парня. Я смутилась. Он был словно пришельцем из другого мира. Мира. Где возможно думать о красивых вещах. Где возможно элегантно одеваться. Следить за манерами. И просто жить. Мне он понравился с первого взгляда. Внушил доверие и симпатию. Может быть, только потому, что я совсем одичала. Что мне не с кем было его сравнить.
   Он продолжал улыбаться. Но его голубые глаза были вдумчивы и серьезны. Он не был похож на легкомысленного типа, готового приударить за любой юбкой. Да я и не походила на юбку, за которой мог приударить человек такого класса.
   – Я восхищен вашей стрельбой, – наконец сказал он. – И мне даже немножечко стыдно и досадно. Что я, здоровый мужик, вообще не умею стрелять. А такая хрупкая молоденькая девчонка запросто выбивает «десятку». Неужели наше время настолько безобразно?
   Я пожала плечами. И еле слышно пробормотала.
   – Время всегда зависит от людей. И это безобразие, к счастью. Легко поправимо. Просто я должна перестать стрелять. А заняться. К примеру. Музычкой или домашним хозяйством. А вам просто нужно поднапрячься и научиться стрелять. Вот и все.
   – Действительно. Просто. И действительно поправимо, – он рассмеялся. У него был звонкий, открытый, подкупающий смех.
   – Лучше было бы поправимо другое.
   Я нахмурилась и отвела взгляд в сторону. Я чувствовала. Что не могу болтать о пустяках. Что давно разучилась. Как давно разучилась смеяться. И эта печать боли застыла на моем лице. И если пожилых людей эта печать даже красит. Говоря о мудрости и о силе человека, сумевшего многое пережить. То в мои двадцать эта боль на лице выглядела уродливой и комичной.
   И я вновь смутилась. И мне захотелось сбежать. В свой дом. В свои четыре стены. Закрыться. На все замки. И вновь остаться одной. Там, где жили мы втроем. И кроме отца и матери мне никто не был нужен. И я никому не хотела быть обязанной. И ни перед кем не изображать беззаботность и очарование юности.
   Но я почему-то стояла словно прикованная к одному месту. И смотрела себе под ноги. И молчала.
   – Вас что-то мучит… – он уже не улыбался. Он прикоснулся ладонью к моему подбородку. И слегка приподнял мое лицо. И заглянул вглубь моих глаз. – Вам много пришлось пережить…
   Я не отводила взгляд. Я уже не смущалась. На моем лице застыла презрительная ухмылка. Скорее всего я ее адресовала себе. Так тебе и надо, дурочка. Еще чуть-чуть. И ты бы расклеилась перед этим красавчиком. Разрыдалась на его плече. И поведала о своих горестях и бедах. Нет уж! Дудки! Это моя боль. Я пережила ее в одиночку. И с ней же уйду в другой мир. Где, может быть, встречусь со своими единственно близкими людьми. И только там поведаю о своей боли. И только там спрошу, почему оставили меня одну на земле. И за что.
   Я резко убрала его руку от своего лица. И выскочила из тира. И почти бегом направилась к своему дому.
   Он нагнал меня. И выдохнул, тяжело дыша от бега.
   – Простите. Ради Бога. Я не хотел вас обидеть. Ради Бога, умоляю.
   – Вам не за что просить у меня прощения. Лучше просто распрощаемся. В конце концов. Мы могли никогда не встретиться.
   Он отрицательно покачал головой.
   – Не знаю. Эта встреча была неизбежна. Если хотите – просто запланирована. И все равно случилась бы. Вы так похожи на свою мать…
   Мое сердце на миг остановилось. Мои ноги отяжелели. Перед глазами поплыли ослепительно желтые круги.
   – Я вас не понимаю, – прошептала я пересохшими губами. – Не понимаю…Мама… При чем тут мама?
   – Я не мог вас раньше потревожить. Поймите, не мог. Вы должны были пережить эту трагедию. Привести мысли в порядок. Вначале вы должны были вернуться к жизни. И я понял, что теперь… Что теперь этот момент наступил.
   – Какой момент? Я не понимаю! О чем вы! – я уже не шептала. Мой голос окреп. Сердце сильно билось. И я вцепилась в рукав плаща этого незнакомого человека.
   – Момент… – протянул он. – Момент истины. Ведь вы хотите узнать правду. Не так ли?
   – Я не знаю…
   Он удивленно взметнул вверх свои светлые густые брови.
   – Я думал, что все хотят знать правду.
   – А я не знаю. Я уже для себя все решила. Как быть дальше. И теперь… Откуда мне знать, какой будет ваша правда. И зачем мне она. Моя правда здесь, – я постучала кулаком по груди. – Это боль. И я не хочу. Чтобы вы сделали мне больнее… Куда уж больнее…
   Он покачал головой. Его синий взгляд стал печальным.
   – Мне очень жаль. Конечно, можно ваши проблемы решить одним махом. Например, взять и застрелиться. Ведь вы прекрасный стрелок. Но… Но это никогда не поздно сделать. Неужели вы не хотите отомстить за людей. Дорогих вам. Неужели не хотите отомстить за себя?
   – Что значит отомстить? Кому?
   – Так значит вы хотите знать правду?
   – Во всяком случае, вы правы в одном. Это никогда не поздно будет сделать… Идемте.
   – К вам? – он искренне удивился. – Вы не боитесь остаться наедине с незнакомцем?
   Его удивление. Непонимание. Было настолько смешным. Что я невольно улыбнулась. Сегодня я решила рассчитаться с жизнью. И при этом я еще должна кого-то бояться? Да за свою недолгую жизнь я столько испытала, что чувство страха для меня окончательно утратило первоначальный смысл. И я его не понимала.
   Он прочитал мои мысли, и молча пошел рядом со мной.
   Моя квартира выглядела опустошенной, невзрачной, почти бедной. Много вещей после смерти родных пришлось продать. И она напоминала квартиру холостяка. Еще не опустившегося. Но уже утратившего всякий интерес к уюту и вещам. Уют нужен дому. Свой дом я давно потеряла.
   Единственное. Что еще было живым. Это цветущие на подоконнике бегонии. Как они умудрились выжить в моем мертвом доме…
   Мой гость в своем дорогом безукоризненном костюме был здесь некстати. Но я уже не испытывала неловкости. Незачем было оправдываться. Моя жизнь никого не должна волновать. И я гордо, почти вызывающе, встряхнула головой. Это была всего лишь гордость несчастного человека. Не более. Но это было единственное. Что я сумела уберечь в целости и сохранности. Единственное. Что никто не смог бы у меня отнять.

   Его звали Евгением. Он попросил называть его Женей. Хотя разница в возрасте была не такой уж и маленькой. Но я заметила, что он был из тех мужчин, которые не желают стареть. И фамильярным обращением пытаются оттянуть это время. Я уверена, что он и в семьдесят тоже будет просто Женей. Впрочем. Мне было все равно. Евгений он или Женя. И тем не менее я пожелала. Чтобы меня он называл не Сашей, Сашенькой или Сашкой. А на полную катушку – Александрой. Он улыбнулся моему заявлению. Он понял мой юношеский максимализм. Желание все делать наоборот. Несмотря на то, что на моем лице застыла совсем взрослая печать боли.
   – Ну, хорошо, Александра. Тебя так назвали в честь твоего отца?
   – Ну, не чужого же, – буркнула я.
   – Ты варишь очень вкусный кофе, – он вновь попытался разрядить обстановку. И ему это вновь не удалось.
   Кофе был отвратительный. Безвкусный. Совсем водяной. К тому же пахнущий ржавчиной, навеки прилипшей к моей турке.
   – Давайте договоримся сразу – не лгать, – ответила я. – Иначе нам просто вообще нет смысла разговаривать. Если не хотите меня чем-то обидеть – лучше просто промолчите.
   Он утвердительно кивнул.
   – Ты мне нравишься, – откровенно признался он.
   – Вы мне тоже, – не менее откровенно призналась я. – Иначе я бы не впустила вас в свой дом.
   – Прекрасно. Это уже что-то. Нам будет легче разговаривать.
   – Говорить будете вы, – поправила я Женю. – Я буду просто слушать.
   Он вновь улыбнулся. Все-таки какая у него была располагающая улыбка! Я уже так никогда не научусь улыбаться.
   – Хорошо, Александра. Я просто спрошу. Скажи, если бы ты узнала имя человека, который виновен в смерти твоей матери. И, возможно, отца. Что бы ты сделала?
   – Убила, – так же просто ответила я. И сама поразилась насколько естественно прозвучало это чудовищное слово. И чтобы убедиться, что я не ошиблась, вновь повторила. Но уже для себя.
   – Да, убила. Я умею стрелять.
   – Я это знаю.
   – Что вы еще знаете?
   – Я знаю имя человека, из-за которого ты потеряла все. Из-за которого ты осталась совсем одна. Из-за которого ты стала несчастной.
   – Назовите его.
   Он встал, приблизился к окну. Некоторое время молча вглядывался вдаль.
   – Это не так просто, девочка, – он тут же осекся, назвав меня девочкой. Он знал, что мне это не понравится. Он знал, что это обращение может быть адресовано кому угодно. Только не мне.
   – Это не так просто, Александра, – поправил он себя, – я не могу… Не имею права назвать тебе его имя. Это очень важное, высокопоставленное лицо. Он когда-то подставил твоего отца. Потом исхитрился влюбить в себя твою мать. Но она узнала правду. И не выдержала… Вот, – он вытащил из нагрудного кармана пиджака сложенный вчетверо листок. И протянул мне. Ты, надеюсь, узнаешь почерк своей матери.
   Я как можно спокойнее взяла письмо. И все-таки не выдержала. Мои руки задрожали, когда я разворачивала его. На моих глазах выступили слезы. Да, я отлично знала почерк своей матери.
   – Я не мог отдать тебе его раньше. Ты была не готова. Ты могла наделать массу глупостей. И теперь… Постарайся взять себя в руки. Постарайся спокойно его прочесть. Ты уже научилась быть сильной.
   Я слегка кивнула, сглотнув слезы. И пробежала по письму. Я старалась читать его быстро. Я знала, маленькая остановка, пауза, желание обдумать фразу, могут привести меня к срыву. Я могла не выдержать. Закричать на всю комнату. Затопать ногами. Забиться головой о стену. Но мне нужно было сдерживать свои эмоции. Мне необходимо было узнать правду.
   Это было письмо отчаявшегося человека, стоящего одной ногой в могиле. Человека, у которого не осталось ни одного шанса выжить. И даже такой шанс как я – исключался. И я впервые поняла свою мать, которая добровольно ушла из жизни. Не подумав. Какую жизнь она этим уготовила мне.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Поделиться ссылкой на выделенное