Михаил Салтыков-Щедрин.

Деревенская тишь

(страница 2 из 2)

скачать книгу бесплатно

   – Ну да! Это надо сказать правду, что хорошее! нужно только руки приложить! – продолжает Кондратий Трифоныч, – вот я с будущего года молоко в Москву возить стану!
   – Экипажцы, стало быть, такие сделаете?
   – Ну да! Положим, например, что корова дает… ну, хоть ведро в день!
   Батюшка крякает и откидывается назад.
   – Ну да… ну, хоть ведро в день! положим, хоть по восьми гривен за ведро… сколько это будет?
   Кондратий Трифоныч задумывается и в рассеянности выпивает третью рюмку. Батюшка съедает грибок.
   – Одного торфу сколько у меня! – вдруг восклицает Кондратий Трифоныч.
   – Стало быть, торфом торговать будете? – спрашивает батюшка и, приложив руку к сердцу (дабы не распахнулась ряска), крадется к столу, чтоб отрезать кусочек ветчинки.
   – Всем буду торговать! и молоком буду торговать! и торф буду продавать! и ягоды в Москву буду возить! Нонче, брат, глядеть-то нечего! нонче, брат, дворянскую-то спесь надо побоку!
   – Сс… – удивляется батюшка, – стало быть, изволите находить, что непредосудительно?
   Вместо ответа Кондратий Трифоныч выпивает четвертую и в то же время указывает на графин батюшке, который немедленно следует его примеру.
   – А позвольте узнать, – спрашивает батюшка, – как же теперь купцы, мещане… стало быть, им возбранено будет торговать?
   – А мне что за дело!
   – Стало быть, этого уж не будет, чтоб всякому, то есть званию предел был положен?
   – Не будет! а что?
   – Ничего-с; конечно, по Писанию, оно не то чтоб… потому, есть купующие, есть и куплю деющие, есть возделывающие землю, есть и поядающие…
   – Ну, так что ж?
   – Ничего-с… я к примеру-с…
   – И кого только ты этими глупостями удивить хочешь!
   Молчат.
   – А то вот еще искусственным разведением рыб заняться можно! – вдруг изобретает Кондратий Трифоныч.
   – Сс… стало быть, всякую рыбицу у себя завести можно?
   – Всякую!
   – Сс… подумаешь, какую, однако, власть над собой человек взял!
   – Да, брат, власть!
   – Только тверди и звезд небесных еще соделать не может!
   – А рыбу может всякую!
   – И небезвыгодно?
   – Какое, к черту безвыгодно! ты пойми, сколько в Москве стерлядь-то стоит!
   – Что ж, это дело хорошее! может, и крестьяне около вас позаймутся.
   Молчат. Кондратий Трифоныч слегка зевает.
   – Я нонче все буду сам! лес рубить буду сам! молоко в Москву возить – сам! торф продавать – сам! – говорит он, приходя внезапно в восторг.
   – Доброе, сударь, дело – отвечает батюшка.
   – Нонче, брат, не то, что прежде! нет, брат, шалишь! нонче везде все сам: и посмотри сам, и свесь сам, и съезди везде сам, и опять посмотри, и опять свесь!
   Кондратий Трифоныч, говоря это, суетится и тыкает руками, как будто он в самую эту минуту и смотрит, и весит, и куда-то едет.
   – Это точно; и предки наши говаривали: «Свой глазок смотрок!»
   – Предки-то наши только говаривали, а сами одну навозницу соблюдали!
   Батюшка снисходительно улыбается.
Водворяется молчание.
   – Хорошо бы машину какую-нибудь выдумать! – говорит Кондратий Трифоныч.
   – Про какую такую машину говорить изволите?
   – Ну, да какую-нибудь… чтоб и жала, и косила, и лес бы рубила, и масло бы пахтала… и везде бы один привод действовал!
   – Слышно, англичане много всяких машин выдумывают!
   – Сидел бы я себе дома, да делал бы, да делал бы машины, а потом в Москву продавать возил бы.
   – Вот бог англичанам на этот счет большую остроту ума дал! – настаивает батюшка.
   – А нашим не дал!
   – Зато наш народ благочестием и благоугодною к церкви преданностью одарил!
   – Ну, и опять тебе говорю: кого ты своими благоглупостями благоудивить хочешь?
   Батюшка окончательно конфузится и закусывает губы. Напротив того, Кондратий Трифоныч воспламеняется и постепенно входит в хозяйственный азарт. Он объясняет, что можно налима с лещом совокупить и что из этого должна произойти рыба, у которой будет печенка и молоки налимьи, а тёшка лещиная; он объясняет, что примеры подобного совокупления случались и в природе: стерлядь совокупилась с осетром, и вышла рыба шип, которую он ел на обеде у губернатора.
   – Не у теперешнего, – прибавляет он, – теперь у нас какой-то гордишка, аристократишко какой-то, а вот у прежнего, у генерала Слабомыслова!
   Он объясняет батюшке, какую он машину выпишет: и дрова таскать будет, и пахать будет, и воду носить будет, и топить ее будет не дровами, а землей, – все землей!
   – Работников, брат, мне с этой машиной совсем не надо! – прибавляет он.
   Он объясняет, каких он коров из Англии выпишет; костей у них совсем нет, а все одно мясо да молоко, все молоко, все молоко!
   Он объясняет, наконец, что выстроит новую колокольню, такую колокольню: один этаж каменный, другой деревянный, потом опять каменный и опять деревянный.
   – Жертва богу угодная! – замечает батюшка, – жертва, сударь, все равно что кадило благовонное!
   – А ты думал как?
   – Впрочем, колокольня у нас еще постоит… вот насчет трапезы, Кондратий Трифоныч!
   – Уж ты молчи! я все сделаю! и колокольню сломаю! и трапезу сломаю! я все сломаю! – объясняет Кондратий Трифоныч.
   И, разговаривая таким манером, выпивает рюмку за рюмкой, рюмку за рюмкой!
   Батюшка, в свою очередь, выпивает; и вследствие этого беспрестанно поправляет пальцами глаза, как будто хочет их разодрать, чтоб лучше видеть. В то же время он радуется, что в одно утро приобрел столько разнообразных сведений.
   – Это вы благополезное дело затеяли, Кондратий Трифоныч! – говорит он.
   – Тьфу ты!
   Наконец, изолгавшись вконец и, вероятно, найдя, что машины все до одной изобретены, коровы все выписаны, Кондратий Трифоныч впадает в истощение. Часы бьют два.
   – Обедать! – кричит Кондратий Трифоныч, – ты со мной, что ли, отче?
   – Уж очень занятно вы рассказываете, Кондратий Трифоныч! послушал бы и еще-с.
   – Ну, а коли послушал бы, так оставайся!
   Подают обедать; но гений хозяйственной распорядительности уже отлетел от Кондратья Трифоныча. Он не то чтоб спит, но слегка совеет и только изредка подмигивает батюшке на Ваньку (дескать, посмотри, как сует!), который, в свою очередь, не стесняясь присутствием этого последнего, показывает барину сзади язык. Таким образом, антагонизм, о котором так много говорит Кондратий Трифоныч, представляется батюшке в лицах на самом действии.
   – Ты для чего же рыжиков к жаркому не подал? – неверным, несколько путающимся языком допрашивает Ваньку Кондратий Трифоныч.
   – А для того и не подал, что огурцы есть, – тоже путающимся языком отвечает Ванька.
   – Ишь ты! дразнится, шельма! – замечает Кондратий Трифоныч и подмигивает батюшке, как бы приглашая его быть свидетелем Ванькиной грубости.
   Наконец и сумерки упали. Батюшка давно ушел; Кондратий Трифоныч спит и даже во сне ничего не видит. Как повалился он на постель, так ему голову словно заложило чем. В передней вторит ему Ванька.
   В шесть часов Кондратий Трифоныч уж шагает по своим сараям и просит квасу. В средней комнате уныло мерцает стеариновая свеча, прочие комнаты окутаны мраком. Кондратий Трифоныч шагает и думает: что бы ему сделать такое, чтобы…
   – Чтобы что? – спрашивает его внутренний голос.
   – Господи! какая тоска! – восклицает Кондратий Трифоныч, не разрешая вопроса.
   И опять ходит, и все о чем-то думает, все чего-то ждет. Думает о том, что завтра, быть может, будет снег, а быть может, будет и вьюга; ждет, что к Николину дню будут морозы.
   – О, черт побери! – восклицает он.
   И опять ходит, и опять ждет – скоро ли чай подадут?..
   – Ванька! да пошли ты, разбойник, Агашку ко мне! – кричит он отчаянным голосом.
   Агашка на этот раз является. Это девушка кругленькая, полненькая, белокуренькая, с измятым, но весьма приятным личиком.
   – Что вы, Агашенька, ко мне не ходите? – спрашивает ее Кондратий Трифоныч, семеня кругом нее ножками, как делают влюбленные петухи.
   – Вы разве спрашивали меня? – отзывается Агашенька, повертываясь на своей оси по тому же направлению, по какому ходит Кондратий Трифоныч.
   – Я за вами десять раз Ваньку посылал-с!
   – Ванька ни разу мне не говорил!
   – Этакой скот, подлец! А отчего же вы сами никогда ко мне не зайдете-с?
   Агашенька не отвечает; она слегка зарделась.
   – Ну-с, Агашенька-с?
   – Я, Кондратий Трифоныч, я-с… – начинает Агашенька и никак не может кончить.
   – Ну-с, что же вы-с?
   – Я-с… позвольте мне, Кондратий Трифоныч, замуж идти-с! – скороговоркой произносит Агашенька и умолкает, словно сама испугалась слов своих. А щечки у нее так и пылают, так и рдеют от стыда и испуга!
   Кондратий Трифоныч озадачен; он думает, как ему поступить, и, разумеется, как все люди, которых самолюбие неожиданно уязвлено, на первых порах надумывает глупейшую штуку. Он как-то надувается и устроивает оскорбленную мину; он поднимает плечи и, отступя несколько шагов назад, указывает Агаше руками на двери.
   – Скатертью дорога-с! – говорит он, – ну, так что же-с! и с богом-с!
   – Душенька, Кондратий Трифоныч! ей-богу, я не могу! – говорит Агашенька и в то же время стыдится и рдеет, едва выговаривая от волнения слова.
   – А коли не можете, так и с богом! – отвечает Кондратий Трифоныч, по-прежнему глупым образом уставляя руки по направлению к двери.
   Агашенька закрывает лицо платком и быстро выбегает.
   Кондратий Трифоныч остается один и опять принимается за ходьбу. Но он чувствует, что у него начинает щемить сердце, он чувствует, что к глазам что-то подступает.
   – Ладно! это ладно! – говорит он самому себе.
   – Что «ладно»-то? – спрашивает внутренний голос.
   «Ну, черт с нею! – думает он, – поеду в Москву и найду себе… а ведь она, чай, за повара?»
   И опять начинает сосать сердце, и опять начинает что-то подступать к глазам.
   – Ваня! позови Агашу! – говорит он словно изменившимся голосом, просовывая голову в переднюю.
   Через минуту Ванька возвращается и докладывает, что Агашка не идет.
   – Да ты поди, ты скажи ей, что я… так.
   Ванька скрывается.
   – Вы меня спрашивали, Кондратий Трифоныч? – раздается в темноте знакомый голос.
   – Вы за кого же замуж выходите, Агашенька-с? – спрашивает Кондратий Трифоныч.
   – Я-с… за повара… за Степана-с!
   – Гм… за Степана! а в девушках оставаться не хотите?
   – Уж позвольте, Кондратий Трифоныч!
   – Ну бог с вами! кто же у вас посаженым отцом будет?
   Агашенька перебирает пальцами концы большого платка, который накинут у ней на шею.
   – Хочешь, я посаженым отцом буду?
   – Ах, нет!.. нет… уж оставьте это, Кондратий Трифоныч!
   – Что ж, и в посаженые-то уж взять не хотите?
   Агашенька, видимо, тяготится разговором; она переминается с ноги на ногу; ей хочется уйти. Кондратию Трифонычу кажется, что она неблагодарная.
   – Ну, с богом! что ж… если я… если я… ну, и с богом!
   Кондратий Трифоныч давится и, чтоб скрыть охватившее его волнение, кашляет; но в ту минуту, когда он поднимает голову, Агаши уж нет…
   – Хоть жить-то у меня останетесь ли? – кричит он вслед и, не получивши ответа, ворчит: – Ишь! даже ответа не дает! а ведь я два года еще право имею… ладно!
   Между тем на дворе разыгрывается вьюга; она несет снопы снега с реки и укладывает их буграми и грядками около барского дома; она наполняет воздух какою-то сумятицей и застилает огоньки, которые светятся в людских избах и в тихую погоду бывают видны из господского дома; она визжит и воет; она стучится в стены и в окна, словно просится со стужи в тепло.
   – Нет тебе ни правой, ни левой, нет тебе ни правой, ни левой! – слышится Кондратью Трифонычу в этом заунывном голошении вьюги.
   Делать решительно нечего; что было дела – все переделал, что было мыслей – все передумал. Часы тоскливо стучат: тик-так, тик-так, и Кондратий Трифоныч чувствует, как взмахи маятника, один за другим, уносят его надежды. Он чувствует, что с каждой минутой все больше и больше дряхлеет, что дерево жизни подточено, что листья один за одним все падают, все падают…
   – Что ж это он чаю, подлец, не дает! – вскрикивает он, как уязвленный, удостоверившись, что часовая стрелка стоит на половине осьмого. – Ванька! чаю, чаю-то что ж не даешь? Не стою я, что ли?
   Ванька хочет уйти.
   – Нет, ты мне говори: не стою, что ли, я чаю, что ты меня до сих пор моришь?
   – Я думал, что не надо! – огрызается Ванька.
   – Ты думал! он думал! милости просим! он думал! а ты знаешь ли, как вашего брата за думанье-то! он думал!.. ты! ты!.. ах ты! Ну, ступай… ладно!
   Кондратий Трифоныч опять пересчитывает свои обиды: тогда-то пыли не стер, тогда-то рожу состроил, тогда-то прыснул в самое лицо барину, тогда-то без чаю намеревался оставить.
   – Агашку взбаламутил, – говорит он, инстинктивно склоняя голову набок, как будто сообщает это по секрету становому на ухо.
   Но вот и чай выпит; Кондратий Трифоныч берет засаленные карты и начинает раскладывать гранпасьянс. Он гадает, уродится ли у него рожь сам-десят – не выходит; он гадает, останется ли Агаша жить у него – не выходит; он гадает, избавится ли его имение от продажи с публичного торга – не выходит.
   – Нет тебе ни правой, ни левой, нет тебе ни правой, ни левой! – злится на дворе вьюга.
   Кондратий Трифоныч спит; в комнате жарко и душно; он разметался; одна рука свесилась с кровати, другая легла на левую сторону груди, как будто хочет сдержать учащенное биение сердца. Он видит во сне, что последовало какое-то новое распоряжение. В чем заключается это распоряжение, сон не объясняет, но самое слово «распоряжение» уже вызывает капли холодного пота на лицо Кондратия Трифоныча. Он стонет и захлебывается.
   Поутру, часов в восемь, чуть брезжится, а уж его будит Ванька.
   – Что такое? что такое? – спрашивает он, глядя на Ваньку мутными глазами.
   – Становой приехал!
   – А!.. ллладно! – произносит Кондратий Трифоныч, и лицо его принимает ироническое выражение, которое очень не нравится Ваньке.
   – Именье описывать приехал-с! – говорит Ванька в самый упор, как бы желая сразу окатить Кондратия Трифоныча холодной водой.
   Занавес опускается.




скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2

Поделиться ссылкой на выделенное