С. Витицкий.

Бессильные мира сего

(страница 2 из 23)

скачать книгу бесплатно

– Чего вам от меня надо, вот я чего не понимаю, – сказал Вадим. – Что я по-вашему – волшебник, что ли?

– Не знаю, – сказал Эраст Бонифатьевич проникновенно. – Не знаю, и даже знать не хочу. Нам надо, чтобы победил на губернаторских выборах человек, которого все называют почему-то Интеллигентом, а уж как вы это сделаете, нас совершенно не касается. Волшебство? Пожалуйста, пусть будет волшебство. Колдовство, чары, телекинез… футурокинез, так сказать, – да ради бога. Вообще – пусть это будет ваше ноу-хау, мы не претендуем. Понятно?

– Мне понятно, что вы с ума сошли, – сказал Вадим медленно.

Он вдруг поднялся.

– Хорошо, – сказал он. – Ладно. Сейчас. Я только принесу бумаги…

Он шевельнулся – к палатке, но элегантный Эраст Бонифатьевич даже не посмотрел, а только лишь покосился в сторону рыжего Голема и тот, – единственный, кажется, шаг сделав, – тотчас оказался между входом в палатку и Вадимом.

– Рыжий-красный – человек опасный… – сказал ему остановленный Вадим, и ассимметричное лицо Голема перекосилось еще больше, он даже, кажется, прищурился от напряжения.

– Чево?! – спросил он чрезвычайно агрессивно, но неожиданно высоким и сиплым голоском.

– …А рыжий-пламенный поджег дом каменный… Извини, – поправился Вадим поспешно. – Ничего личного. Это я так – от ужаса.

– Не обращай на него внимания, Кешик, – сказал небрежно Эраст Бонифатьевич. – Это он от ужаса. Шутит. Очень перепугался. Это, как известно, бывает… Вадим Данилович, вы бы сели. Что вы, в самом деле, вскочили как прыщ. Один мой замечательный знакомец говорит в таких случаях: сядьте на попу… Ну что там у вас в палатке может быть? Двустволка какая-нибудь, я полагаю? Так ее надо ведь еще выкопать из-под барахла, потом патроны разыскать, зарядить… Смешно, ей-богу, не серьезно. Бросьте, давайте лучше дальше разговаривать.

Вадим снова сел за стол, пригладил волосы обеими руками.

– Как говорят в таких случая англичане, – произнес он с вымученной улыбкой, – my poodle light, on dick as all. Что в переводе означает: мой пудель лает, он дико зол.

Эраст Бонифатьевич не сразу, но понял и сейчас же осведомился:

– Интересно, а что говорят в таких случаях голландцы?

– Не знаю.

– Ну хорошо, допустим… А французы?

– Алён-алён трэ, – немедленно откликнулся Вадим, – ма кар тэ ля пасэ.

– Что в переводе означает…

– Алена лён трэ, Макар теля пасэ. Сельская картинка. Левитан. Крамской. «Идет-гудет зеленый шум».

В ответ на это Эраст Бонифатьевич неопределенно хмыкнул и сказал с одобрением:

– Остроумно. Вы остроумный собеседник, Вадим Данилович. Но давайте вернемся к нашему маленькому делу.

– Но я не знаю, что вам еще сказать, – проговорил Вадим, устало прикрывая глаза. – Вы меня не слушаете. Я вам говорю: это невозможно. Вы мне не верите… Вы в чудеса верите, а чудес не бывает.

– А ЗНАТЬ будущее? – сказал Эраст Бонифатьевич с напором. – Знать будущее – это разве не чудо?

– Нет.

Это не чудо. Это – такое умение.

– Исправлять будущее – это тоже умение.

– Да нет же! – сказал Вадим с досадой и с отвращением. – Я же объяснял вам. Это как газовая труба большого диаметра: вы смотрите в нее насквозь и видите там, на том конце, на выходе, картинку – это как бы будущее. Если бы вы эту трубу повернули – увидели бы другую картинку. Другое будущее, понимаете? Но как ее повернуть, если она весит сто тонн, тысячу тонн – ведь это как бы воля миллионов людей, понимаете? «Равнодействующая миллионов воль» – это не я сказал, это Лев Толстой. Как прикажете эту трубу повернуть? Чем? Х. ем, простите за выражение?

– Это полностью ваша проблема, – возразил Эраст Бонифатьевич, слушавший, впрочем, внимательно и отнюдь не перебивая. – Чем вам будет удобнее, тем и поворачивайте.

– Да невозможно же это!

– А мы знаем, что возможно.

– Да откуда вы это взяли, господи?!

– Из самых достоверных источников.

– Из каких еще источников?

– Сам сказал.

– Что? – не понял Вадим.

– Не «что», а «кто». Сам. Понимаете, о ком я? Догадываетесь? САМ. Сам сказал. Могли бы, между прочим, и сообразить, ей-богу.

– Врете, – проговорил Вадим и поперхнулся.

– Невежливо. И даже грубо.

– Не мог он вам этого сказать.

– И однако же – сказал. Сами посудите: откуда еще мы могли бы такое узнать? Кому бы мы еще могли поверить, сами подумайте?

В этот момент Тимофей Евсеевич словно очнулся от гипноза. Он издал странный скрипучий звук, сорвался вдруг с места и кинулся прочь – огромными прыжками, перескакивая через натянутые палаточные стропы, петляя из стороны в сторону, словно исполинский потный заяц с прижатыми красными ушами – выскочил из расположения и помчался к северному склону, прямо на призрачно мерцающие сахарные головы Эльбруса.

Все следили за ним, словно завороженные. Потом большеголовый любитель орешков спросил быстро, почти невнятно:

– Скесать его, командир?

– Да нет. Зачем? Пусть бежит… – Эраст Бонифатьевич вдруг легко поднялся и помахал своей тросточкой кому-то поверх кухонной палатки – видимо, тем, кто оставался у машины: все в порядке, мол, не берите в голову. – Пусть бежит, – повторил он, снова усаживаясь на место. – У него свои дела, у нас свои, правильно, Вадим Данилович?

Вадим молчал, глядя вслед Тимофею Евсеевичу – тот все еще скакал, все еще петлял, мелькая длинными голенастыми ногами в кирзовых никогда не чищенных сапогах. Он неплохо все это проделывал для пятидесятилетнего с лишним мужика, обремененного внуками и болезнями, – и даже очень неплохо. Видимо, сам господин Ужас нес его на своих бледных крыльях, и он сейчас не смог бы остановиться, даже если бы очень захотел.

– Молчите… – проговорил Эраст Бонифатьевич, так и не дождавшись не то чтобы ответа, но хотя бы какой-нибудь от Вадима реакции. – Продолжаете молчать. Проглотили дар речи… Ну, что ж. Тогда начинаем эскалацию. Кешик, будь добр.

Лысый носорог Голем-Кешик тотчас же надвинулся сзади и взял Вадима в свои металлические потные объятия – обхватил поперек туловища, навалился, прижал к складному креслу, зафиксировал, обездвижил, сковал, – только хрустнули внутри у Вадима какие-то не то косточки, не то хрящики. Теперь Вадим больше не мог шевельнуться. Совсем. Да он и не пытался.

– Руку ему освободи, – командовал между тем Эраст Бонифатьевич. – Правую. Так. И подвинься, чтобы я его физиономию мог видеть, а он – мою. Хорошо. Спасибо… Теперь слушайте меня, Вадим Данилович, – продолжал он, придвинув свое, неприязненно вдруг осунувшееся, лицо в упор. – Сейчас я преподам вам маленький урок. Чтобы вы окончательно поняли, на каком вы свете… Открыть глаза! – гаркнул он неожиданно в полный голос, вскинул свою черную указку и уперся острым жалом ее в щеку Вадима пониже левого глаза. – Извольте смотреть глаза в глаза! Это будет серьезный урок, но зато на всю вашу оставшуюся жизнь… Лепа, делай – раз!

Большеголовый мелкий Лепа освободил горсть от орешков, вытер ладонь о штаны и приблизился, небрежно брякая челюстями щипчиков. Это были блестящие светлые щипчики, специально для орехов – две металлических ручки с зубастыми выемками в том месте, где они скреплялись вместе поперечным стерженьком. Большеголовый мелкий Лепа неуловимым привычным движением ухватил в эти зубчатые выемки Вадимов мизинец и сжал рукоятки.

– Такой маленький и такой непр-риятный… – сказал ему Вадим перехваченным голосом. Лицо его сделалось серым, и пот вдруг выступил по всему лбу крупными каплями.

– Не паясничать! – приказал Эраст Бонифатьевич, мгновенно раздражившись. – Вам очень больно, а будет еще больнее. Лепа – два!

Мелкий Лепа быстро облизнулся и ловко перехватил второй палец. «Н-ну, ты! – прошипел Вадиму в ухо рыжий Голем-Кешик, наваливаясь еще плотнее. – С-стоять!..»

– Все. Хватит… – Вадим задохнулся. – Хватит. Я согласен.

– Нет! – возразил Эраст Бонифатьевич. – Лепа – три!

На этот раз Вадим закричал.

Эраст Бонифатьевич, опасно откинувшись на спинку кресла, наблюдал за ним, играя черной указкой с шариком. На лице его проступило выражение брезгливого удовлетворения. Все происходило по хорошо продуманному и не однажды апробированному сюжету. Все совершалось правильно. Непослушному человеку вдумчиво, аккуратно, умело и со вкусом давили пальцы, причем так, чтобы обязательно захватить основания ногтей. Человек кричал. Вероятно, человек уже обмочился. Человеку преподавали серьезный урок, и человек был расплющлен и сломлен. Что, собственно, в конечном итоге и требовалось: человек в совершенно определенной кондиции.

Потом он распорядился:

– Все. Достаточно… Лепа! Я сказал: достаточно!

И они отступили, оба. Вернулись на исходные позиции. Как псы. В свои будки. Псы поганые. Шакалы. Палачи. Вадим смотрел на посиневшие свои пальцы и плакал. Пальцы быстро распухали, синее и багровое прямо на глазах превращалось в аспидно-черное.

– Мне очень жаль, – произнес Эраст Бонифатьевич прежним деликатным голосом светского человека. – Однако это было безусловно необходимо. Необходимый урок. Вы никак не желали поверить, насколько все это серьезно, а это – очень серьезно! Теперь – следующее… – он сунул узкую белую ладонь за борт пиджака и извлек на свет божий длинный белый конверт. – Здесь деньги, – сказал он. – Неплохие, между прочим. Пять тысяч баксов. Вам. Аванс. Можете взять.

Длинный белый конверт лежал на столе перед Вадимом, и Вадим смотрел на него стеклянными от остановившихся слез глазами. Его сотрясала крупная дрожь.

– Вы меня слышите? – спросил Эраст Бонифатьевич. – Эй! Отвечайте, хватит реветь. Или прикажете мне повторить процедуру?

– Слышу, – сказал Вадим. – Деньги. Пять тысяч…

– Очень хорошо. Они – ваши. Аванс. Аванс не возвращается. Если шестнадцатого декабря победит Интеллигент, вы получите остальное – еще двадцать тысяч. Если же нет…

– Шестнадцатого декабря никто никого не победит, – сказал Вадим сквозь зубы. – Будет второй тур.

– Неважно, неважно… – проговорил Эраст Бонифатьевич нетерпеливо. – Мы не формалисты. И вы прекрасно понимаете, что нам от вас надо. Будет Интеллигент в губернаторах – будут вам еще двадцать тысяч. Не будет Интеллигента – у вас возникнут, наоборот, большие неприятности. Теперь вы имеете некоторое представление, какие именно это будут неприятности.

Вадим молчал, прижав к груди правую больную руку левой здоровой. Его все еще трясло. Он больше не плакал, но по виду его совершенно нельзя было понять, в уме ли он или в болезненном ступоре – согнувшийся в дурацком складном кресле трясущийся потный бледный человек. Эраст Бонифатьевич поднялся.

– Все. Вы предупреждены. Счетчик пошел. Начинайте работать. У вас не так уж много времени, чтобы повернуть вашу газовую трубу большого диаметра: всего-то каких-нибудь пять месяцев, даже меньше. Как известно, – он поучающе поднял длинный бледный палец, – даже малое усилие может сдвинуть гору, если в распоряжении имеется достаточно времени. Так что приступайте-ка лучше прямо сейчас…

– Если нет трения… – прошептал Вадим, не глядя на него.

– Что? А, да. Конечно. Но это уж ваши проблемы. Засим желаю здравствовать. Будьте здоровы.

Он повернулся и пошел было, но вновь остановился:

– На случай, если вы решите бежать в Америку или там вообще геройствовать, – у вас есть мама, и мы точно знаем, что вы ее очень любите… – лицо его брезгливо дрогнуло. – Терпеть не могу такого вот низкопробного шантажа, но ведь с вами иначе никак нельзя, с поганцами… – Он снова было двинулся уходить и снова задержался. – В качестве ответной любезности за аванс, – сказал он, приятно улыбаясь. – Не подскажете, кого нынче поставят на ФСБ?

– Нет, – проговорил Вадим. – Не подскажу.

– Почему так? Обиделись? Зря. Ничего ведь личного: дело, специфический такой бизнес, и боле ничего.

– Понимаю, – сказал Вадим глядя ему в лицо. – Ценю, – говорить ему было трудно, и он произносил слова с особой старательностью, как человек, который сам себя не слышит. – Однако любезность оказать не способен. Я знаю, чего хотят миллионы, но я представления не имею, чего хочет дюжина начальников.

– Ах вот так, оказывается? Ну да. Естественно. Тогда – всего наилучшего. Желаю успехов.

И он пошел прочь, больше уже не оборачивась, помахивая черной тросточкой-указкой, – элегантный, прямой, весь в сером, уверенный, надежно защищенный, дьявольски довольный собой. Мелкий Лепа уже поспешал следом, не прощаясь, на ходу засовывая в карман свои ореховые щипчики, – такой маленький, и такой непр-риятный!.. А вот Кешик задержался. Поначалу он сделал несколько шагов вдогонку начальству, но едва Эраст Бонифатьевич скрылся за кухонной палаткой, он остановился, повернул к Вадиму рыжее лицо свое, вдруг исказившееся, как от внезапного налета зубной боли, и не размахиваясь, мягкой толстой лапой махнул Вадима по щеке так, что тот моментально повалился навзничь вместе с креслом и остался лежать с белыми закатившимися глазами. Кешик несколько секунд смотрел на него, потом еще несколько – на узкий белый конверт, оставшийся на столе без присмотра, потом снова на Вадима.

– С-сука ссаная… – просипел он едва слышно, повернулся и, тяжело бухая толстыми ногами, поскакал догонять своих.

Некоторое время Вадим лежал как упал – на спине, нелепо растопырив ноги, раздавив собою сложившееся после падения кресло. Потом в глазах его появился цвет и смысл, он задышал и попытался повернуться набок, опираясь на локоть больной руки. Повернулся. Освободился от зацепившегося кресла. Пополз.

Вставать он даже и не пытался. Полз на локтях и коленях, постанывая, задыхаясь, глядя только вперед – на два ведра с нарзаном, поставленные с утра под тент хозяйственной палатки.

Дополз. Сел кое-как и, оскалившись заранее, погрузил больную руку в ближайшее ведро.

– Ничто не остановит энерджайзер… – сказал он в пространство и обмяк, прислушиваясь к своей боли, к своему отчаянию, к опустошенности внутри себя и – с бессильной ненавистью – к мрачному бархатному взрыкиванию роскошного «джипа-чероки», неторопливо разворачивающегося где-то там, за палаткой, на бугристой дороге.

Лирическое отступление № 1
Отец Тимофея Евсеевича

«…Тимофей – странный человек. Он каким-то непонятным образом зациклен на своем отце. Широчайшее поле деятельности для упертого психоаналитика. Отец – то, отец – се. Лихость отца. Умелость отца. Многоумие его же. Ловкость…

Образец лихости: одна тысяча девятьсот, примерно говоря, пятьдесят шестой год. Колхоз имени Антикайнена (где-то на Карельском перешейке под Питером). Стройбат под командой, сами понимаете, отца разбирает амбар, сохранившийся еще с финских времен. Принципиальный спор между, сами понимаете, отцом и местным бригадиром: разберут солдаты амбар за один день или – ни в коем случае. Проигравший должен залезть на печную трубу и туда (при всех) “насерить” (что сказано, то сказано, не вырубишь топором). Так вот: не только за семь часов амбар разобрали, но еще, когда бригадир, глядя на высоченную (пять метров) печную трубу красного кирпича, принялся ныть, что у него, мол, в спину вступило, – сами понимаете, отец на эту трубу “взлетев, как орел, там, как орел, уселся и в нее насерил… извиняюсь за это выражение…” А было в те поры отцу, чтобы не соврать, уже сорок восемь и с хвостиком…

Пример многоумия: “Человек есть животное двуногое, всегда алчущее, никогда не сытое…” (где он это вычитал – бог знает, но не сам же придумал?) И еще: “Самый упорный солдат, который обманутый. На правде солдата не воспитаешь, а воспитывать приходится, куда деваться, иначе они же тебе же на голову и сядут…”

Он (отец, сами понимаете) вообще любил вспоминать про войну. Но как-то странно. На этой его войне не стреляли и даже, кажется, не убивали. “…Солдаты прибегают: товарищ капитан, там в подвале вино – двенадцать бочонков! Я сразу же – так: два бочонка Бате, и быстро, быстро, в темпе вальса… Очень был Батя доволен, парабеллум подарил, трофейный, у какого-то полковника отобрали…” Видимо, он умел приспособиться, этот, сами понимаете, отец. “У нас был начальник контрразведки СМЕРШ майор Скиталец – зверюга и в глазах у него – смерть, так он у меня из ладони ел, как лошадь… Потому что надо уметь приспособиться, а это – наука!..” В одна тысяча девятьсот сорок пятом, уже в Восточной Пруссии, он, было такое дело, жил сразу и с мамашей – хозяйкой дома, и с ее дочкой. Можно сказать – в одной кровати. Причем – никакого насилия: сами предложились, что ж ему – отказываться?… А осенью того же сорок пятого, уже в Маньчжурии, они из орудийных амортизаторов выливали тормозную жидкость и на освободившееся место засовывали штуки шелка, чтобы на КПП не засекли… И так далее, абсолютно в том же духе.

Умер он в одна тысяча девятьсот семьдесят шестом: на зимней рыбалке, но уже весной, – поблизости от Кивгоды унесло его со льдиной вместе в открытые воды, и никто его больше никогда не видел…

“В скучных разговорах о людях прошлого сокрыты тайны их великих свершений.” Не знаю, не уверен. Кстати, я вот вообще никогда не видел своего отца. Даже на фотографиях. Так может быть, оно и к лучшему?..»

Глава вторая
Декабрь. Второй понедельник. Юрий Георгиевич Костомаров по прозвищу «Полиграф Полиграфыч»

Ночью разразилась оттепель – потекло, закапало, застучало по железным карнизам. С внезапным грохотом обрушивались подтаявшие ледяные пробки, проваливаясь в многоэтажные жестяные колодцы водосточных труб. Сделалось сыро и мерзко, в том числе и в доме. Всю ночь он ворочался, просыпаясь и снова с трудом засыпая, слушал сквозь тяжелую дрему, как Жанка торопливо и неразборчиво говорит кому-то нечто совсем вроде бы несвязное, но при этом, как ни странно, очень искреннее и беспримесно чистое – точно ручеек журчит среди зелени. В результате выспаться не получилось: он поднялся в чертову рань, еще семи не было, – с больной головой и злой как собака. А день, между прочим, предстоял тяжелый: три контакта, причем все время с разными объектами и при этом один контакт вообще – наружный.

Для начала, как и было условлено, за пятнадцать минут до девяти он пришел на угол Малой Бассейной и Люблинской (где на доме с незапамятных времен мелом было написано печатными буквами «ЭЮГАНОВ спаси россию»), купил, как было договорено, сливочный вафельный стаканчик и принялся неторопливо его поедать, читая – по собственной уже инициативе – вывешенную тут же газетку «Петропавловское время» за вчерашнее число. Ближайший фонарь располагался не так уж к нему и близко, так что в чертовой предутренней тьме читать было трудно, а вдобавок еще и неинтересно: что-то там такое насчет профессионального обучения, про ярмарку мехов и еще какая-то предрождественская мутотень…

Зонтика он с собой, естественно, не брал: какие зонтики в декабре месяце? Однако без пяти девять начался дождь. Все, кто скопился к этому времени на углу, все эти жалкие ранние пташки-воробушки, дожидающиеся кто – свидания, а кто – автобуса «четверки», одинаково нахохлились, съежились, скукожились, и лица у всех сделались одинаково несчастные и мокрые, словно бы от слез.

Без одной минуты девять (немец паршивый, педантичный) на углу образовался Работодатель – в обширном английском плаще до пят и с титаническим зонтом, тоже английского происхождения. Он занял позицию в шаге от Юрия, грамотно расположившись к нему спиной (мокрым блестящим горбом зонта), и стал дожидаться клиента, который, видимо, не был ни немцем, ни педантом, а потому опаздывал, как и полагается нормальному русскому человеку мужского пола, если свиданка не сулит ему ничего особенно хорошего или такого уж совсем плохого.

Не прошло, однако, и пяти минут, как выяснилось, что клиент еще вдобавок и не мужчина вовсе. Юрий отвлекся на статью о коррупции в органах милиции, а когда вновь вернулся к реальности, на Работодателя наседала статная, яркая особа в коричневом кожаном пальто и с огромными, красными, пушистыми волосами, красиво усеянными водяной пылью. В руках у нее был мощный оранжевый редикюль, и говорила она хотя и шепотом, но необычайно напористо и энергично. Весь вид ее вызывал в памяти полузабытое ныне понятие «бой-баба», – равно как и любимую Работодателеву по этому поводу формулу: «конь с яйцами».

Поскольку особа всячески старалась сохранить приватность, слышно ее – особенно поначалу – было плохо. Но шепот ее был громоподобен, да и не умела она шептаться – она была из тех, кто провозглашает свое мнение во всеуслышание и на страх врагу. Резко и зычно. Поэтому Юрий довольно быстро оказался в курсе дела, тем более что Работодатель под напором коричневого пальто вынужден был все время пятиться (чтобы не оказаться растоптанным под копытами) и вскорости уперся своим мокрым зонтом в плечо Юрию, так что и тому тоже пришлось отступить-подвинуться, сохраняя, впрочем, дистанцию достаточной слышимости.

А обстоятельства дела сводились к тому, что клиента, оказывается, ночью сегодня схватил радикулит. Встал он это часов в пять по малой нужде, – тут его и скрючило, да так, что из сортира до дивана пришлось его, бедолагу, на руках нести («буквально!..»), и теперь он не способен передвигаться не то чтобы как люди, но даже и на костылях. (А костыли припасены у них в доме заранее, с незапамятных времен и именно для таких вот случаев). Пришлось сделать даже инъекцию диклофенака, и теперь он спит. Так что не подумайте: ни о каком манкировании своими обязательствами речи не идет, а идет речь только лишь и исключительно о неблагоприятном сочетании обстоятельств и, можно сказать, о несчастном случае…

Ошеломленный (и полузатоптанный) Работодатель слабо и робко отбивался в том смысле, что ладно, мол, чего уж теперь, да что вы, ей-богу, так беспокоитесь, ну нет и нет, ничего страшного, пусть поправляется, созвонимся, передавайте мои соболезнования, это ж надо ж, как не повезло, но страшного-то ничего не случилось, что вы так волнуетесь… И они пошли шептаться задавленными голосами уже по второму кругу.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

Поделиться ссылкой на выделенное