Романо Гуардини.

Господь

(страница 9 из 62)

скачать книгу бесплатно

И опять: «Ударившему тебя по щеке подставь и другую; и отнимающему у тебя верхнюю одежду не препятствуй взять и рубашку. Всякому, просящему у тебя, давай, и от взявшего твое не требуй назад» (Лк 6.29–30).


Это наверняка не означает, что нужно отказаться от самого себя или покориться из слабости, – но человек должен вырваться и стать выше сталкивающихся земных движений, ударов и контрударов, права и контрправа. Он должен возвыситься над механизмом мирских сил и порядков и стать свободным, исходя от Бога.

Главный же смысл раскрывают слова: «… Будете сынами Всевышнего; ибо Он благ и к неблагодарным и злым». Здесь становится явным, что, собственно, имеется в виду: божественность поведения. Действия, исходящие из божественной свободы. Не то, чего требуют закон и порядок, но то, на что способна свобода; мерило же этой свободы – любовь, и притом любовь Божия.

Это настроение выливается затем в слова: «Не судите, и не судимы будете; не осуждайте, и не будете осуждены; прощайте, и прощены будете. Давайте, и дастся вам: мерою доброю, утрясенною, нагнетенною и переполненною отсыплют вам в лоно ваше» (Лк 6.37–38).

На все это нам остается возразить только: а сумеем ли мы?.. И этот вопрос, в котором, собственно, уже содержится ответ, закономерен. «Мы», конечно, не сумеем. Здесь перед нами стоит не просто благородный человек, призывая подняться на более высокую ступень нравственности, – перед нами Христос, говорящий о жизни чада Божия. Пока наше мышление исходит от мира, мы должны ответить: невозможно. Христос же говорит: «Богу… все возможно» (Мф 19. 26).

Откровение гласит, что этого требует Бог и что Он дает нам разум и силу – Его собственную силу – для свершения. А в это мы можем только верить. Когда рассудок говорит, что это невозможно, вера отвечает: все-таки возможно!

Пусть каждый день будет завершаться признанием своей несостоятельности, тем не менее, мы не должны пренебрегать заповедью. Мы должны покаянно класть свою немощь перед Богом и начинать заново, с верой в то, что мы все-таки можем, потому что Он дает нам «и хотение и действие» (Флп 2.13).

Часть II
Весть и обетование

1. Полнота правды

В первой части мы рассмотрели начало жизни Господа, затем обратились к тому времени, которое поэтично называют весной Его служения. Тогда люди были захвачены силой Его личности и живой истинностью Его благовестия; сердца всюду открывались Ему, чудеса происходили за чудесами и казалось, что приблизившееся Царство Божие должно действительно явиться во всей своей открытой полноте.

Повествование об этом времени достигает кульминации в Нагорной проповеди – в тех поучениях и указаниях, которые произносились, вероятно, по разным поводам, но в сходной обстановке и были присоединены евангелистом к важнейшему из поучений, а именно – к речи «на горе». В конце первой части мы уже рассматривали начинающие эту речь исполненные мощи и вселяющие тревогу изречения – заповеди блаженства.

Нагорной же проповедью начнется и вторая часть нашего рассмотрения.

Говорили, что она провозглашает этику Иисуса; будто бы Он высказывает в ней все то новое в отношении человека к себе самому, к другим, к миру и к Богу; все то, чем христианская этика отличается от ветхозаветной и от человеческой этики вообще. Но если «этику» понимать в трактовке нового времени – как учение о нравственно должном – то это мнение неверно. Откровением служит здесь не просто нравственное учение, а некая полнота существования, в которой, правда, незамедлительно проявляются нравственные аспекты.

Основы этого существования с могучей силой прорываются в заповедях блаженства. Вызывающие удивление и тревогу изречения характеризуют «блаженное», то, что наше естественное чувство считает несчастьем, а тому, что высоко ценится этим естественным чувством, Нагорная проповедь возвещает «горе» (см. Лк 6.24–26).

Мы старались все это понять таким образом, что здесь в мир «сверху» приходят новые ценности, настолько иные и великие, что они требуют переоценки старых.

В каком же отношении находится это новое существование со всем, что в него входит, с традиционными нормами Ветхого Завета?

Иисус отвечает: «Не думайте, что Я пришел нарушить закон: не нарушить пришел Я, но исполнить» (Мф 5.17). То, что Он приносит, конечно ново, однако не разрушает прежнего, но извлекает из него максимум возможного.

Далее следует ряд отрывков, в которых отражается это завершение (Мф 5.21–26; 27–30; 5.33–37; 5.38–42; 5.45–48, к чему добавляется еще Лк 6.34–35).

Все эти тексты построены по одному образцу. Сначала: «Вы слышали, что сказано древним»; затем: «А Я говорю вам», после чего дается объяснение, снимающее противоречие. Из них четыре посвящены отношениям к ближнему, причем три – соотношению справедливости и любви, а один – отношению к человеку другого пола. Среди текстов есть один об отношении к Самому Богу.


«Еще слышали вы, что сказано древним: „не преступай клятвы, но исполняй пред Господом клятвы твои“. А Я говорю вам: не клянись вовсе: ни небом, потому что оно престол Божий; ни землею, потому что она подножие ног Его; ни Иерусалимом, потому что он город великого Царя; ни головою твоею не клянись, потому что не можешь ни одного волоса сделать белым или черным. Но да будет слово ваше: „да, да“; „нет, нет“; а что сверх этого, то от лукавого» (Мф 5. 33–37).

Закон Ветхого Завета повелевал: когда клянешься, смотри, чтобы то, в чем клянешься, было правдой. Если дал какой-либо обет Богу, смотри, чтобы ты выполнил его. Господь же говорит: не клянись вовсе. Почему? Потому что все, на что ты можешь ссылаться при клятве, принадлежит Богу. Он же Сам есть величие, превосходящее все, Он – Святой, Неприкосновенный, Неприступный.

Что значит поклясться? Это значит сказать: то, что я утверждаю, истинно, настолько истинно, что я имею право призвать Бога в свидетели. Все это настолько же истинно, как то, что Бог жив и правдив. Таким образом клянущийся призывает Бога в свидетели истинности своего утверждения. Он связывает свою собственную правдивость с правдивостью Бога и призывает Его стать за эту истину. Иисус же говорит: на что ты осмеливаешься? За этими словами встает все величие Ветхого Завета, Откровения Божия, которое запрещало даже изображать Бога, ибо всякое изображение низводит Его до человеческого уровня. Тем самым, все обретает максимальную серьезность, и решение должно быть принято теперь уже не между правдивой и ложной клятвой, а гораздо раньше – между истиной Божией и истиной человеческой. Как может человек, содержащий в себе всю ложь, становиться со своими высказываниями рядом со святым Богом? Он должен вообще избегать клятвы и так высоко нести в своем сердце Божие величие, чтобы простое «да» или «нет» было бы равносильным присяге. Таким образом, заповедь не давать ложной клятвы заменяется более глубокой правдивостью, которой чужды любые клятвы, потому что она познает Божию святость и любит с такой чистотой, что уже не включает Его Имя в свои собственные утверждения, но именно этим каждое высказывание опирается на новую и совсем иную внутреннюю совестливость.

Читаем также: «Вы слышали, что сказано древним: „не убивай; кто же убьет, подлежит суду“. А Я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду; кто же скажет брату своему: „рака“ (глупец), подлежит синедриону (Верховному судилищу), а кто скажет „безумный“, подлежит геенне огненной. Итак, если ты приносишь дар твой к жертвеннику и там вспомнишь, что брат твой имеет что-нибудь против тебя, оставь там дар твой перед жертвенником и пойди, прежде примирись с братом твоим, и тогда приди и принеси дар твой» (Мф 5.21–24).

Древняя заповедь – пятая из десяти синайских – гласила: «не убивай». Иисус оценивает то зло, которое выражается в убийстве и прослеживает его до самой глубины человеческой души. То, что завершается убийством, заложено уже в злом слове и даже уже в злой направленности. Точнее говоря, из этой направленности все и выходит. Она, а не поступок, является решающей. И показательно, что Иисус говорит даже не о настоящей ненависти, а о том, что «брат твой имеет что-нибудь против тебя», т. е. о «недовольстве», как это удачно переводили, о раздраженности, содержащей в себе зародыш всякого зла. Раздраженность порождает гнев, гнев порождает слово и действие.

«Вы слышали, что сказано: „око за око и зуб за зуб“. А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую; и кто захочет взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду; и кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два. Просящему у тебя дай, и от хотящего занять у тебя не отвращайся» (Мф 5.38–42).

Древний закон считал справедливость мерилом поведения по отношению к другим. Как другой поступает со мной, так и я должен поступать с ним. На насилие я имею право отвечать насилием, на зло – злом. Справедливость заключается в том, чтобы я не делал больше того, что делают мне. И само собой разумеется, что я имею право сопротивляться всему, что грозит принести мне вред. А Христос говорит: этого недостаточно. Пока ты придерживаешься «справедливого» соответствия, ты не можешь вырваться из несправедливости. Пока ты остаешься в плену неправоты и отмщения, удара и контрудара, нападения и обороны, ты все время втягиваешься опять в несправедливость, потому что чувство неизбежно побуждает преступать меру, – не говоря о том, что само притязание на отмщение скорее всего несправедливо, ибо превышает меру прав человека. Тот, кто хочет отомстить, никогда не восстанавливает справедливости. Как только начинается сведение счетов с неправдой, неправда пробуждается в собственном сердце и творит новую несправедливость.

Если ты действительно хочешь продвинуться вперед, то нужно высвободиться из этих пут и постараться стать выше всей этой мелкой борьбы. Нужно опереться на новую силу: не самоутверждения, а самоотречения, не так называемой справедливости, а творческой свободы. Подлинно справедливым человек может стать только, если он ищет чего-то большего, чем простая справедливость. И «большего» не только по степени, но и по существу. Он должен искать такую силу, которая разрывает заколдованный круг неправды и насилия, силу, достигающую таких пределов, куда нет доступа разрушительному насилию. Эта сила – любовь.

«Вы слышали, что сказано: „люби ближнего твоего, и ненавидь врага твоего“. А Я говорю вам: любите врагов ваших… и молитесь за… гонящих вас, да будете сынами Отца вашего небесного; ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных. Ибо, если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари? И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете?» (Мф 5.43–47). Это еще раз подчеркивается словами: «И если взаймы даете тем, от которых надеетесь получить обратно, какая вам за то благодарность? ибо и грешники дают взаймы грешникам, чтобы получить обратно столько же» (Лк 6.34).

Здесь опять та же мысль, только еще более глубокая в своих истоках. В старом учении говорилось: отвечай любовью на любовь и ненавистью на ненависть. Заповедь основывалась на соответствии чувств, – можно сказать, на справедливости сердца. Но само сопоставление этих чувств показывает, что упомянутая там «любовь» еще не была свободной. Она представляла собой лишь часть внутренней сущности человека и противопоставлялась ненависти как другой, столь же законной части его существа. Эта любовь жила тем, что другая любовь шла ей навстречу. Она была еще только одним из непосредственных проявлений человеческого «я», слагающегося из расположения и отпора. И вот Господь говорит: та мнимая справедливость сердца, не может осуществляться сама собою. Ненависть, считающая себя законной в своем противостоянии ненависти, неминуемо станет больше той, на которую отвечает; поэтому она будет несправедливой, а тем самым будет давать право на новую ненависть. Любовь же, ставящая себя в зависимость от любви других, всегда будет стесненной, неуверенной, нетворческой. Это еще не настоящая любовь, ибо подлинная любовь не терпит рядом с собой ненависти, а представляет собой силу и меру всего существования.


Подлинная справедливость чувств становится возможной лишь тогда, когда она охвачена направленностью сердца, которая не ищет больше взаимной меры воздаяния, а основывается только на свободной творческой силе сердца. Только в этом пробуждается настоящая любовь. Она уже не зависит от настроения другого и поэтому свободна для проявления во всей чистоте своей сущности. Она стоит выше напряженности чувств, и способна любить даже там, где другой как будто дает ей право ненавидеть. Она приобретает силу лишать ненависть корней и затем преодолевать ее, осознавать, какова подлинная суть другого, и что есть его «неправота», и в какой мере она «неправота», и в какой мере она, быть может, в сущности, и не неправота вовсе, а наследственность, рок, нужда, что побуждает признать перед Богом его право разделять общую вину и общую беду.

«Вы слышали, что сказано древним: „не прелюбодействуй“. А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем. Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя: ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну. И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя: ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну» (Мф 5.27–30).

Шестая из десяти заповедей повелевает: «Не прелюбодействуй». Она защищает честь и порядок семейной жизни. Иисус же говорит: смысл этой заповеди глубже. Она требует бережного отношения к человеку другого пола, который – тоже чадо Отца небесного, и вместе с тем к своей собственной чистоте, которая принадлежит не себе, а тайне любви между искупленным человеком и Богом.

Из внутренней направленности рождается действие; поэтому брак может быть нарушен уже одним только взглядом, даже затаенною мыслью. Пока ты считаешь свои действия правильными только потому, что они не переступают известных пределов, ты не предохраняешь себя от злого поступка. Исключить его можно, лишь обратившись к тому, в чем корень всякого действия, – к настроенности сердца, проявляющейся уже во взгляде и слове.

Суть дела, таким образом, не во внешнем порядке, а в чистоте и благоговении. А эти последние означают дисциплину настроений и осторожность по отношению к первому движению души.

Если продумать все это, то мы увидим, чего хочет Иисус: создать такого человека, какого замыслил Бог. Иисус призывает человека возвыситься над преходящими различиями между заповедью и запретом, правом и отрицанием права. Но именно в этом и находит себе выражение старый закон различий… То же самое можно выразить и по-другому: святая воля Божия нисходит к человеку, требует исполнения и тем самым несет человеку обетование его собственного совершенства. Человек же отступает перед величием требования и защищается от него тем, что ограничивает его. Человек делает это, во-первых, проводя различие между внешним и внутренним: согласно этому различию, действительным созревшим злом представляется лишь внешнее действие, вполне конкретное, осязаемое и целенаправленное. Тем же, что остается скрытым внутри, можно не так уж тяготиться. В противоположность этому Господь говорит: человек есть нечто цельное, он неделим. Действие рождается не вдруг. В конечном итоге оно возникает из сердечного чувства, передающегося словами, жестами, поведением. Если ты хочешь соблюсти меру только по отношению к действию, то ты непременно преступишь ее, если допустить зло в слове, то действие уже наполовину совершено. Если дать ему волю в мыслях, то росток действия уже взошел. Хорошим должен быть человек, а не только его рука. Человек же – существо единое во внешнем и внутреннем… Настроенность сердца сама по себе даже важнее внешнего действия, хотя бы и казалось, что влияние этого последнего более ощутимо. Как только мысль становится поступком, она уже превращается в частицу мирового процесса и более не принадлежит самой себе. Пока же она внутри, она в гораздо большей степени находится во власти свободы, и характер добра и зла выражается с большей определенностью. Первая самоотдача или отказ, первое «да» или «нет» по отношению к страсти решают все. Здесь требуется немедленный отпор.

Другая защитная преграда, сооружаемая человеком против Божьего требования, есть разумность. Она говорит: конечно, следует быть добрым, но разумно. Следует быть человеколюбивым, но в меру. Следует не упускать из виду блага других, но в соответствии с их поведением и в границах, определяемых собственным интересом. Господь возражает: с этим ты далеко не уйдешь. Человек не может осуществить справедливость, если он хочет только ее. Подлинно справедливым он может быть только с позиции, которая стоит выше справедливости. Человек не может противостоять несправедливости, если он только старается соблюсти меру; он может это сделать, если действует силой любви, которая не отмеряет, а дарит и творит. Только тогда становится возможной подлинная справедливость. Если ты хочешь быть добрым только тогда, когда встречаешься с добротой, то даже и той доброте ты не сумеешь соответствовать. Даже воздавать доброте добротой ты можешь только в том случае, если достигнешь более высокого, чем доброта уровня – если достигнешь любви. Только под ее защитой твоя доброта станет чистой.

А затем мысль Иисуса идет дальше: желать только справедливости – значит «поступать как язычники» (Мф 5.47). Это всего только «этика». А тебя призывает Бог живой. Ему недостаточно этики, потому что ею Ему не воздается то, что Ему подобает, и благодаря ей одной человек не становится тем, чем должен стать. Бог свят. «Добро» – это одно из Имен Бога, сущность Которого невыразима. Он хочет не только послушания «добру», но и твоей приверженности Ему, Богу живому. Он хочет, чтобы ты рискнул отдаться этой любви и новому существованию, исходящему из любви. Вот в чем цель Нового Завета; и только тогда становится возможной полнота «этичного».

Конечно, это превосходит человеческие силы. Очистить сердце до самых глубин так, чтобы уважение к достоинству другого подавляло первые признаки пробуждения природной похоти; уничтожить в себе ненависть, вплоть до самых скрытых ее источников; преодолеть насилие свободой, создаваемой любовью; воздавать за зло добром, за вражду – дружеским отношением – все это превосходит человеческие силы, и к таким вещам не следует подходить легкомысленно. Лучше, чтобы человеческое сердце оборонялось при налете этих требований или пребывало в трепете и надежде на благодать, чем говорить о них так, словно это всего лишь принципы более высокой этики, ставшие со времени Христа общепризнанными. В действительности это – призывы к новой жизни. Это и выражено ясно в словах Христа, например, когда Он говорит: «Любите врагов ваших… молитесь за… гонящих вас, да будете сынами Отца вашего небесного; ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных» (Мф 5.44–45). Этими словами мы призываемся участвовать в свершении воли Того, Кто обладает всемогуществом и святостью в чистой любви и поэтому может стоять над злыми и добрыми, праведными и неправедными. И дальше сказано прямо: «Итак будьте совершенны, как совершен Отец ваш небесный» (Мф 5.48). Воистину это уже не «этика» – та этика, которая требовала бы этого, была бы кощунственной, но это вера, самоотдача, требование, которое одновременно должно быть исполнено благодати, ибо своими силами человек не в состоянии осуществить его.

Но в той мере, в которой свершается то, что превосходит всякую этику, пробуждается и новый этос, который несет с собой исполнение и в то же время – отмену Ветхого Завета.

2. Искренность в добре

Предыдущая глава помогла нам убедиться в том, что Нагорная проповедь ставит отношение к ближнему на новую основу. Она требует от христианина определять свое поведение по отношению к другому не «справедливостью», а любовью, потому что только через любовь становится возможной истинная справедливость и добро высвобождается для достижения полноты. Но как удостовериться христианину в том, что он при этом искренен? Человек слишком склонен к самообману. Как же получить ему хоть некоторую уверенность в том, что он действительно подходит к другому с любовью?

Иисус говорит: «Будьте милосердны, как и Отец ваш милосерд. Не судите, и не будете судимы; не осуждайте, и не будете осуждены» (Лк 6.36–37). И еще: «Если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш небесный; а если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших» (Мф 6.14–15). То и другое сведено воедино в словах: «Давайте, и дастся вам: мерою доброю, утрясенною, нагнетенною и переполненною отсыплют вам в лоно ваше» (Лк 6.38) – «ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить» (Мф 7.2).

То, что человек чувствует за другого, тревожит и обязывает его. Поэтому его эгоизм старается защититься от этого сочувствия, оставляя другого в отчужденности: то он, а не я. Он там, а я здесь. Я вижу, как обстоит с ним дело, оцениваю положение правильно, сожалею о нем, но все же он – не я. В конце концов это меня не касается… Пока человек думает так, любовь и справедливость не принимаются им всерьез, и разговоры о любви – одно заблуждение. И вот, Иисус говорит: твоя любовь только тогда станет подлинной, когда ты снимешь преграду между собой и другим. Ты должен поменяться местами с другим и спросить себя: если бы это был я, то какого обращения с собой желал бы? Только в той мере, в какой ты так поступаешь, тебе ведома любовь: «И так во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними» (Мф 7.12).



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62

Поделиться ссылкой на выделенное