Николай Романецкий.

Обреченный на любовь

(страница 3 из 32)

скачать книгу бесплатно

   Они замерли. И, лежа в липкой жиже, дождались, пока успокоится охрана. Пулеметчики перестали палить в белый свет. Лучи прожекторов поплясали-поплясали, тупо уткнулись в тяжелый столб дыма, повисший над крематорием, и погасли. Где-то коротко тявкнула собака. От сторожевой вышки донеслись звуки волынки, наигрывающей какой-то до одурения знакомый, но неузнаваемый мотив. Ветер принес издалека обрывки заунывного колокольного звона.
   На вышке вдруг загоготали, и грубый голос прошелся насчет штанов какого-то Диего, которые теперь, кажется, потребуют основательной стирки… Тоже мне, доблестный лейб-гвардеец, переполошил весь лагерь, где только таких нарожали, ублюдков?.. Хорошо, что комендант нализался, как свинья, и дрыхнет, и будет дрыхнуть до утра, а то не избежать бы тебе, тварь болотная, карцера в половину роста…
   – Вперед! – шепотом скомандовал Клод.
   Они поползли. Каждый к своей цели. Калинов к сторожевой вышке справа, Игорь – к такой же вышке – слева. Клод, Вита и Аля тянули мешок с зарядами, чтобы несколькими взрывами пробить проход в рядах колючей проволоки. За ними подтягивались арбалетчики, чтобы, когда грохнут взрывы и пулеметы будут нейтрализованы, рвануться в проход и успеть добежать до казармы прежде, чем гвардейцы успеют прийти в себя. И быстро и хладнокровно засыпать их стрелами…
   А оставшихся в живых офицеров, думал Калинов, мы повесим в воротах лагеря – прямо под транспарантом «Боже! Прости нам грехи наши!», – и они будут болтаться в веревочных петлях, которые они приготовили для нас, жирные борова в оранжевых мундирах, густо пахнущие заморским одеколоном, а мы с удовлетворением будем думать о том, что этим, по крайней мере, грешить уже не доведется… Вот только куда мы денем всю эту ораву освобожденных уродов в истлевших комбинезонах? Куда мы денем всех гниющих заживо, слепых от радиационных ожогов полутрупов, подумал он и тут же отбросил эту мысль, потому что мысль была не из тех, с которыми ходят на колючую проволоку.
   Он подобрался к самому основанию вышки, осторожно встал, чтобы проще было бросать, и достал гранату из кармана. Осталось выдернуть чеку и, дождавшись сигнала, швырнуть гранату туда, наверх, в подарок Диего, сидевшему в испачканных штанах, и неведомому музыканту с грубым голосом. И тут кто-то сказал сзади вкрадчиво: «Салют, деточка!», и сквозь кольчугу Калинов почувствовал, как в спину ему уперлось что-то твердое. Раздался громкий смех, и опять вспыхнули прожекторы, заливая все вокруг ослепительным светом. Как на стадионе. И Калинов понял, что их действительно ждали. Он сжался, соображая, как бы подороже продать жизнь, но тут сзади закричала Вита, и столько муки было в ее голосе, что он на мгновение потерял голову.
   А потом со стороны оврага, где сидели ребята из резерва, вдруг ударила молния, ударила прямо по вышке над ним, и вышка вспыхнула как порох, и в огне кто-то завыл и завизжал нечеловеческим голосом, а молния уже ударила по другой вышке, мимоходом срезала кусок проволочной изгороди вместе с железобетонным столбом, и теперь гасила – один за другим – прожекторы.
И тут Калинов понял, что это луч лайтинга, и оглянулся, и увидел, что тот, кто сказал ему «Салют!», тоже смотрит в сторону оврага, на эту удивительную молнию. И тогда Калинов ударил его гранатой прямо в висок. Гвардеец удивленно хрюкнул и кулем упал под ноги. Конечности его судорожно задергались, он перевернулся на спину и замер, и Калинов увидел в свете последнего прожектора лицо белобрысого Вампира с широко открытыми мертвыми глазами. А к прожектору уже подбирался луч лайтинга, по дороге сваливший трубу крематория, и она, подрубленная под основание, неторопливо, как в рапид-съемке, рушилась вниз, рассыпаясь на куски. Наверху взвыли в последний раз и замолкли, только что-то чавкало и хлюпало, словно там топили на сковородке свиное сало. И тогда, по-прежнему сжимая в правой руке гранату, а левой доставая из-за спины арбалет, Калинов бросился к проходу в колючей проволоке.
   – А-а-а! – надсадно заорал он. – Грехи вам простить?!
   Ослепительная молния ударила прямо в казарму, на месте ее вспух огненный шар, и внутри шара тоже выли, заходясь от муки, десятки глоток.
   – Я прощу вам грехи! – рычал Калинов, летя вперед.
   Ему показалось, что сердце его не выдержит натиска ненависти и взорвется, разлетится на десятки пылающих кусков, но сейчас это было совершенно неважно.
   А потом они выстроили оставшихся в живых ошалелых гвардейцев в шеренгу. И пока узников выводили из лагеря, Калинов ходил вдоль шеренги, отбирал у гвардейцев шпаги и заглядывал им в глаза, пытаясь увидеть в их глубине что-нибудь звериное. Но это были обычные человеческие глаза, только отупелые от страха.
   И вот тут Калинову захотелось посмотреть на их сердца. Не может быть, чтобы у них в груди бились обыкновенные человеческие сердца…
   – Ай, мамочка! – вскрикнула Аля.
   И Калинов увидел черный зрачок пистолета, нацеленный ему в голову, и прищуренные глаза жирного борова, устремленные прямо на его переносицу: видимо, туда должна была попасть пуля.
   Хриплый голос проскрипел:
   – Не двигаться!.. Иначе я раскрою череп вашему приятелю!
   Никто и не двинулся. Но оранжевый вдруг крутнул головой, как будто воротничок форменной рубашки жал ему шею, вскрикнул и, выронив пистолет, ничком упал на плац.
   А мимо, спотыкаясь, брели уроды в истлевших комбинезонах; те, кто был зрячим, ненавидяще смотрели на гвардейцев, и слышался мерный стук деревянных башмаков, а над всей этой бесконечной, вызывающей тошноту колонной висел гул, как будто узники пели песню. Но они не пели, они плакали, и девчонки рыдали вместе с ними, и оказалось, что это большое счастье – принести свободу истерзанным людям. А потом Вита взяла чей-то лайтинг, сдвинула предохранитель, и Калинов понял, что она сейчас положит оранжевых, всю шеренгу, хладнокровно, в упор и, оцепенев от ненависти, будет смотреть, как они издыхают, булькая кипящей кровью. Над миром повиснет смрад, а Вита будет смотреть и смотреть, не имея сил оторваться, тупо и завороженно, до тех пор, пока с ней не начнется истерика…
   – Стоп! – крикнул Клод.
   И все исчезло: колючая проволока и бараки, гвардейцы и уроды. Остались лишь пот, ненависть и счастье.
   Вита с возмущением смотрела на Клода:
   – Почему?
   – Потому! – отрезал Клод. – Потому что с лайтингом и дурак сможет… Безоружных положить или взглядом убить много ума не требуется. А ты попробуй, разоружи врага голыми руками, да так, чтобы он не успел убить ни тебя, ни твоего товарища.
   – Нет, Клод! – загомонили все. – Это ты, Клод, зря. Ведь интерес был… Был ведь?
   – Был, – сказал Клод. – Но дэй-дримерам тоже надо оставаться людьми.
   – Он повернулся к Калинову. – А ты ничего, парень. Я думаю, мы его примем. Так, ребята?
   – Так! – заорали кругом.
   А Калинов вдруг обнаружил еще одно знакомое лицо. Появившаяся откуда-то Флоренс Салливан спрашивала окружающих:
   – Чей это дэй-дрим?
   – Не знаем, – отвечали ей.
   – Здорово было! Жаль, я опоздала…
   Ах, мерзавцы, подумал Калинов. Это же у них игра такие… «Казаков-разбойников» устроили… Развлекаются, подлецы! И я тоже хорош, нечего сказать! Втянулся как мальчишка… Надо бы их вернуть к действительности.
   Клод подошел к нему и протянул руку. И тогда Калинов, размахнувшись, влепил ему пощечину.
   – За что? – жалобно спросил Клод.
   – За все! – ответил Калинов и влепил еще раз. – Как так можно? Ведь это… Ведь это… – Он судорожно искал, чем их зацепить. И, кажется, нашел: – Это же как «казаки-разбойники» на братской могиле!.. Можешь врезать и мне заодно!
   Лицо Клода залила краска.
   – Ай да мы, – сказал он. – Кому пришел в голову этот дэй-дрим?
   – Мне. – Крылов по-школьному поднял руку. – Мой предок во времена Великих Религиозных войн освобождал лагерь, в котором муслимы [2 - muslim (англ.) – мусульманин] держали христиан.
   – Тебе бы тоже не мешало отвесить… Да ладно уж, хватит на сегодня тумаков. – Он миролюбиво хлопнул Калинова по плечу. – А ты ничего! – И засмеялся: – В который уж раз говорю это сегодня.
   Калинов пожал плечами, понимающе улыбнулся.
   – Давайте еще какой-нибудь дэй-дрим, – предложила Аля.
   – Нет, Алла, – сказал Клод. – Больше мне не хочется. Сегодня не стоит… Пойдем, Зяблик, поваляемся на пляже.
   Группа рассыпалась. Кто-то потянулся вслед за Клодом и Игорем, кто-то разлегся на травке в тени деревьев. Флоренс Салливан, пристально посмотрев на Калинова и немного удивив его таким взглядом, побежала на пляж.
   – Ты остаешься? – спросила Алла Виту. – А я пойду, позагораю с ребятами.
   И она умчалась к озеру, на ходу сдергивая с себя сарафан. Калинов с удовольствием проводил глазами хорошенькую фигурку. Вита фыркнула.
   – Что? – Калинов повернулся к ней.
   – Самая красивая девушка у нас, – сказала Вита, глядя вслед удаляющейся Алле. – Хороша, правда? И богата… Ты где живешь?
   – В Питере.
   – В Санкт-Петербурге? В России?
   – Да.
   – И я тоже… Вообще-то в Мире мы не встречаемся. Но с тобой… – Она умолкла и отвернулась.
   – В мире? – спросил Калинов. – В каком мире?
   – В Мире. С большой буквы… Так мы называем настоящую жизнь. Землю…
   Калинов снял с себя куртку и бросил на траву. Лег. Вита без церемоний пристроилась рядом.
   – В настоящей жизни… – проговорил Калинов. – А что же тогда здесь?
   – Здесь? Здесь придуманная. Клод называет это Дримленд.
   – А кто ее придумал?
   – Не знаю… Наверное, мы все. Вместе… А почему ты все спрашиваешь?
   – Потому что мне интересно.
   – Странно, – сказала Вита. – Обычно те, кто сюда приходят, кое-что уже знают… Кто дал тебе номер?
   Калинов внутренне сжался. Соврать что-то надо. Например, заявить, что номер дал Фараон.
   – Никто, – сказал он. – Я подсмотрел.
   – Правду сказал. – Вита облегченно вздохнула.
   – Откуда ты знаешь?
   – Знаю. Я чувствую, когда человек лжет. У нас тут не лгут.
   – Совсем?
   – Да. Даже те, кто в Мире лжет, тут не лгут. А если лгут, то больше у нас не появляются.
   – Почему?
   – Не знаю, – сказала Вита. – Не появляются – и все!
   – Тогда я не буду лгать, – сказал Калинов. – Мне здесь нравится.
   – А что именно тебе нравится?
   – Ты.
   Развлекаться изволишь, старый козел, сказал себе Калинов. Тоже мне, Пан! Только перед тобой не Сиринга, свирелью дело не закончится… [3 - В древнегреческой мифологии нимфа Сиринга, стремясь сохранить девственность и избежать преследований Пана, превратилась в тростник, из которого Пан изготовил свирель.] Однако жалеть о сказанных словах ему совершенно не хотелось.
   – Дурак! – Вита отвернулась, и Калинов понял, что сказанное им ей очень приятно. – Давай сбежим, – предложила она.
   – Давай… Только Зяблик нас все равно отыщет.
   – Не отыщет. Я ему сказала, что больше не люблю его.
   Вот же чертенок, подумал Калинов. Как у нее все просто! Хочу – люблю, хочу – не люблю… Эх, быть бы помоложе!
   – Не смотри на меня так, – попросила Вита.
   – Как?
   – Как старый дедушка… Который все видел и все знает. – Она прикрыла ему глаза теплой ладошкой. – Побежали?
   Калинов поморгал, и Вита отдернула руку.
   – Щекотно, – пояснила она.
   Ау, молодость, снова подумал Калинов. А как было бы хорошо! Она бы, скажем, попала в беду. А я бы ее спас!.. Как в старинных романах.
   Но развлекаться больше не хотелось. Хотелось серьезного и «ароматного».


   Сбежали они сразу, едва Калинову возжелалось серьезного.
   Мир пропал. Распахнулось вдруг изумрудное небо, запылали на нем два бледно-фиолетовых, призрачных солнца.
   Калинов и Вита летели под солнцами, взявшись за руки. Далеко внизу ласково шевелился чернильный океан. Оба они знали, что лишь отсюда он кажется ласковым и ленивым, а там, внизу, волны достигают в высоту сотни метров. Да если еще учесть, что это не совсем вода. А точнее, совсем не вода…
   Калинов содрогнулся: не отказали бы двигатели.
   И тут же рука Виты куда-то исчезла. Он повернул голову и увидел, как девушка, с трудом удерживая равновесие, заскользила вниз. Крылья на ее спине безвольно трепетали в потоках воздуха, и Калинов понял, что сейчас произойдет. Он притормозил и бросился вниз, чтобы уравнять скорости и подхватить уже падающую Виту. Это ему удалось с первой же попытки, словно он всю свою жизнь только и делал, что занимался спасением погибающих в чужих небесах. Правой рукой он подхватил Виту за тонкую талию, а левой стал снимать с ее спины ранец и обвисшие крылья. Это тоже удалось, и он хотел было уже закричать от восторга, как вдруг понял, что его крыльям двоих не удержать. Вита принялась отдирать его руку от своей талии, но он подтянул девчонку к себе и вцепился пальцами в пояс.
   Хорошо, что пояс узкий, подумал он. Не оторвет, сил у нее не хватит… Но как же мне теперь одной рукой умудриться снять с себя и надеть на нее крылья?
   И тогда Вита повернула голову, и он увидел ее прищуренные глаза, равнодушные и чужие.
   – Не надо, – сказала она зло. – Ерунда все это.
   Калинов растерялся и чуть было не разжал пальцы.
   А вокруг уже не было ни зеленого неба, ни фиолетовых солнц. Был серый теплый вечер. С далеких прерий остро пахло незнакомыми травами. Сзади доносилась разухабистая музыка. Там, у салуна, они оставили своих лошадей и шли теперь по узкой улице, протянувшейся между двумя рядами безжизненных нахмурившихся домов. Ноги, обутые в мокасины, мягко ступали по непривычно ровному камню. К ночи должен был пойти дождь, и это было хорошо, потому что в дождь уйти от погони ничего не стоит.
   Калинов пробежал взглядом по окнам. Все окна были темны и молчаливы, только в одном, на противоположной стороне улицы, чуть-чуть дернулась цветастая занавеска. А может быть, ему просто показалось. До дома Нуартье оставалось еще метров двести. И тридцать минут до начала мертвого часа, когда по городу разрешается передвигаться только бледнолицым. Идти приходилось медленно, потому что «зажигалки» Вита спрятала под юбкой, и они ей очень мешали. А дело надо было сделать не мешкая, ибо завтра должна была вернуться семья Нуартье – жена и пятеро ребятишек. Уж они-то ни в чем не виноваты.
   Послышались шаги патрульных. Патруль топал к салуну, чтобы зарядиться очередной порцией виски.
   – Что-то они сегодня рано, – сказал Калинов.
   – Целуй меня, – прошептала Вита.
   Он втиснул ее в угол между домами. Острая боль пронзила ногу. «Зажигалки», вспомнил Калинов, но делать что-либо было уже поздно: патруль находился совсем рядом. Вита обняла Калинова за шею, и он прижал ее всем телом к стене. Жаркое дыхание девушки обожгло ему губы, глаза ее широко раскрылись, он увидел в их глубине желание и страх. Сердце колотилось так громко, что, казалось, этот грохот должны услышать все жители города. И тогда Калинов вытащил из кармана стилет и спрятал в рукав. Была еще, правда, маленькая надежда на то, что патруль слишком торопится в салун.
   – Все хорошо, – прошептал Калинов.
   Вита зажмурилась: их осветили сзади фонариком.
   – Эй, краснокожий, помощь не требуется? – сказал кто-то.
   Раздался грубый смех, и тот же голос гнусно выругался. Калинова поощрительно шлепнули по заду, снова заржали.
   Виту начало трясти, и он еще сильнее прижал ее к замшелым камням. Боль в ноге стала почти нестерпимой. Не сорвать бы чеку, подумал Калинов. И кто бы мне объяснил, откуда в этом городке замшелые камни?..
   Наконец, фонарик погасили, и патруль, зубоскаля и топая тяжеленными армейскими сапожищами, удалился. Калинов перевел дух, выпустил девушку из объятий и сунул стилет в карман.
   – Пошли, – прошептала Вита, поправляя юбку.
   Они двинулись дальше. Свет так нигде и не зажегся, фонари висели на столбах мрачными темными пятнами, похожие на замерзших нахохлившихся птиц. Подошли к дому Нуартье. Калитка, как и условились вчера, была не заперта. Калинов незаметно оглянулся по сторонам, вытащил стилет и осторожно открыл створку. Вошли. Во дворе почему-то было гораздо темнее, чем на улице, как будто Господь накрыл дом Нуартье капюшоном, спрятав их от всего остального, враждебного мира. Сзади чуть слышно щелкнул запор.
   – Роже, – позвал Калинов. – Ты где?
   – Да тут я, Орлиное Перо, – послышался за спиной голос Нуартье.
   Оглянуться Калинов не успел. Руку со стилетом дернули вверх с такой силой, что она, казалось, сейчас оторвется, и тут же что-то тяжелое ухнуло по затылку. Впрочем, упасть ему не позволили, подхватили с обеих сторон под мышки, но сознание он, по-видимому, на несколько секунд потерял, потому что, когда он пришел в себя, Вита стояла в стороне с поднятыми руками.
   Двор был залит светом. Роже Нуартье выпростал из-под тигровой шкуры ручищи и, осклабившись, принялся обыскивать девушку.
   – Хороша подруга у Орлиного Пера! – сказал он и тряхнул белым чубом.
   – Давно я не обыскивал такой аппетитной краснокожей!
   Руки Нуартье скользнули вдоль тела Виты, слегка задержались на ее груди. Нуартье зацокал языком, а Калинов закусил губу и напрягся.
   – У тебя извращенные аппетиты, Нуартье, – сказал с ухмылкой офицер. – Она же рыжая. И тощая как полено.
   Нуартье грязно выругался, опустил руки ниже.
   – Ого! – воскликнул он, наткнувшись на «зажигалки». – Тут, кажется, подарочек.
   Офицер отодвинул его в сторону, достал нож и, сверкая белозубой улыбкой – сама приветливость! – принялся разрезать на Вите юбку. Ткань легко разошлась, сквозь разрез стали видны белые трусики.
   – Что-то новенькое, – сказал офицер, взвешивая «зажигалки» на ладони.
   – Ты молодец, Нуартье!.. Мисс мы пока оставим у тебя, а паренька возьмем с собой. Шериф давно хотел с ним встретиться!.. А рыжую приведешь утром. Вы не против, мисс?
   Нуартье с вожделением глядел на «мисс». По затылку Калинова текло липкое и теплое, перед глазами висела плотная багровая занавеска, за руки держали крепко – не вырвешься! Он раскрыл глаза пошире, усилием воли отодвинул в сторону багровую занавеску и посмотрел на Виту.
   Что же ты их не поубиваешь, девочка, подумал он. Не спасешь нас?.. Ведь тебе это так просто!
   Его взгляд встретился со взглядом Виты, спокойным и пристальным. И в голове перестали бить колокола, и мускулы налились металлом, и Калинов понял, что может перевернуть мир. Запросто – как школьный глобус… А еще он понял, что Вита желает, чтобы он все совершил самостоятельно. Рассчитался с Роже. Покончил с засадой… И ее чтобы спас. Как и положено кавалеру.
   Господи, только бы не отказало мое столетнее тело, взмолился он. И напряг мышцы.
   Люди, державшие его за руки, так сильно столкнулись головами, что черепа их раскололись. Легким движением Калинов перебросил оба тела через ограду: столь много оказалось сил. Офицер, все еще улыбаясь, пытался достать правой рукой пистолет, в левой у него по-прежнему были «зажигалки».
   Зато Нуартье уже стрелял. Лайтинг в его лапах выглядел игрушечным, и он спокойно выпустил в Калинова весь заряд. В упор. С двух ярдов. Но луч отразился и ушел куда-то в небо. Калинов сделал шажок вперед, аккуратненько щелкнул Нуартье по лбу. Голова Роже мотнулась назад; он выронил лайтинг из рук, упал навзничь, дернулся и затих. Тигровая шкура выглядела втоптанным в грязь волшебным цветком, и ее было жаль. Вита смотрела на своего кавалера с восторгом, и имелось в ее взгляде нечто такое, от чего мышцы Калинова прямо-таки переполнились мощью.
   Оставался офицерик. Калинов повернулся к нему. Офицерик уже не улыбался. И не пытался достать пистолет. Правой рукой он тянулся к чеке «зажигалки».
   – Не трожь! – заорал Калинов. – Полгорода спалишь!
   Было поздно. Послышались хлопок и шипение. Физиономия офицерика начала вытягиваться.
   И тогда Калинов схватил Виту под мышку и, задержав дыхание, прыгнул вверх, перелетел через ограду, через мостовую и опустился во дворе дома напротив. И снова прыгнул. В прыжке он успел оглянуться.
   Из двора Нуартье, стремительно увеличиваясь в объеме, вставало багровое солнце. Было удивительно тихо, только что-то хрипела полузадушенная Вита.
   Сзади полыхнуло жаром, и пришлось прыгать и прыгать, все дальше и дальше, и уже не хватало сил на следующий прыжок, и тогда он растянулся у какого-то дома, прямо на брусчатке, и подмял под себя Виту, прикрыв ее телом.
   И наваливающийся сверху плотный жар пропал. Вокруг снова была трава, пели птицы, и дул легкий ветерок.
   – Отпусти, – прошептала Вита. – Медведь…
   Калинов, пошатнувшись, встал. Вита села. На ее обнаженной правой ноге виднелись два больших синих кровоподтека. Вита посмотрела на Калинова и медленно натянула на ногу разрезанную юбку. Он поспешно отвел глаза.
   – Что происходило?
   – У кого-то из нас буйная фантазия, – сказала Вита. – Пожалуй, даже слишком буйная! – Она поднялась, придерживая разрез рукой. – Я домой… С мамой теперь придется объясняться… В таком виде…
   И не успел Калинов что-либо произнести, как она подскочила к нему, коснулась горячими губами его щеки, отпрянула и тут же исчезла.
   О Господи, сказал себе Калинов. Добился-таки своего, старый пень!
   Он огляделся. Рядом никого, слава Богу, не было. На пляже большая группа молодежи играла в волейбол. Классическим кружком, ухая и повизгивая. Калинов побрел туда. Левая нога ныла. Он снял брюки и остался в плавках. На ноге были такие же кровоподтеки, как и у Виты.
   – Чертовы «зажигалки»! – пробормотал он.
   На пляже его встретили громкими приветственными возгласами, как будто он отсутствовал невесть как долго. Зяблика среди играющих не было. Аллы – тоже. Флоренс Салливан сидела в сторонке на песке, подтянув к подбородку коленки, задумчиво смотрела на неподвижную воду. С Флоренс, пожалуй, стоило бы поговорить, но только – упаси Бог! – не сейчас. Калинов поймал на своих ранах любопытные взгляды двух или трех девчонок. Девчонки были незнакомыми, но симпатичными. Он равнодушно кивнул им и растянулся на теплом песке. Рядом с ним хлопнулся еще кто-то. Калинов повернул голову. Это был Клод.
   – Надоело прыгать, – сказал он. – Можно, я с тобой полежу?
   – Ложись.
   – А где Вита?
   Калинов пожал плечами.
   – Ясно, – сказал Клод. – Интересно было?
   Калинов снова пожал плечами.
   – Вита – прекрасная девушка, – сказал Клод. – Только ей нужно настоящее.
   Калинов подгреб себе под грудь кучу песка.
   – Зачем ты мне это говоришь? – спросил он.
   – Видишь ли… Ты, должно быть, заметил, что большинству из нашей компании от шестнадцати до восемнадцати лет. Другие здесь почти не появляются.
   – Заметил, – согласился Калинов.
   – А мне вот уже двадцать два, – сказал Клод. – Да-да… Ты не хочешь спросить, почему я до сих пор играю в эти игры?
   – Почему?


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32

Поделиться ссылкой на выделенное