Алексей Рыбин.

Черные яйца

(страница 6 из 28)

скачать книгу бесплатно

   На уроке Игорю так и не удалось поприсутствовать, и брюки эти он больше в школу не надевал. Мария Семеновна тут же отправила его домой переодеваться, он переоделся, вернулся к следующему уроку, но на этом неприятности Куйбышева не закончились. Оказалось, что никакой клеш его не спасет от привычного уже позора, – вечером Игорь вышел на улицу, все-таки напялив на себя криминальную обнову, но когда он, вместе с товарищами усевшись на лавочку и вытащив из внутреннего кармана школьного пиджака пачку «Шипки», мельком посмотрел на свои ноги, то выронил зажженную спичку. Роскошные «клеши» повторили ту же пакость, что и старые школьные брючки – левая штанина уехала наверх, до неприличия обнажив голень. Мало того – на фоне развевающегося суконного «колокола» голень Куйбышева являла собой зрелище не то чтобы смешное, а просто жалкое. Она была тонкой, бледной, хилой – не нога, а просто рудимент какой-то, отмирающий за ненадобностью орган.
   Игорь комплексовал до тех пор, пока не купил свои первые джинсы. Американская рабочая одежда преобразила его чудесным образом – длинные не по размеру штанины можно было подвернуть таким образом, что физический недостаток Куйбышева, испортивший ему столько крови и, к слову сказать, заметно снизивший успеваемость ученика, для окружающих перестал существовать.
   Но Куйбышев по-прежнему продолжал завидовать ладным мужчинам в хороших пиджаках и брюках, лелея тайную мечту когда-нибудь, как-нибудь, неким чудесным образом раздобыть себе такой костюм, надев который не нужно будет засовывать левую руку в брючный карман и тянуть его вниз, чтобы хоть как-то выправить положение, чтобы не выглядеть уродом, чтобы не казаться нелепым «совком».
   А тут – на тебе – Васька Леков, который не признавал никакой другой одежды, кроме футболок, потертых джинсов и старых, разношенных кед, вдруг наряжен, как какой-нибудь инструктор районного комитета комсомола.
   – Ну ты дал, – покачал головой Царев. – Откуда такой?
   – Меняю имидж, – Леков хитро усмехнулся, при этом его широкое красивое лицо покрылось сеточкой мелких морщин. Царев, считавшийся близким приятелем Лекова, всегда удивлялся тому, как это молодое, пышущее здоровьем лицо Васьки вдруг мгновенно может приобрести совершенно старческое выражение, сморщиться, как будто уменьшаясь в размерах, заостриться, побледнеть. При этом глаза Лекова, голубые, яркие, гасли, тускнели, ресницы начинали дрожать, губы неприятно шевелиться, да и сам он вдруг начинал сутулиться, делаясь как будто ниже ростом. Правда, эти странные метаморфозы замечали далеко не все, ибо превращение молодого красивого парня в неопрятного старика длилось не более секунды, а через миг снова перед взором собеседника представал прежний Васька Леков – пьяница, бабник, жизнелюб и отличный музыкант.
   Вот и сейчас Царев успел заметить быструю смену выражения лица своего товарища – словно примерил Леков маску, доселе спрятанную за спиной, провел ею перед своим лицом и снова убрал.
Не понравилась, должно быть.
   – Меняю имидж, – повторил Василий. – Не бухаю больше. Как выгляжу? Нравится?
   – Ничего, – с достоинством заметил Ихтиандр. – Неплохо. Теперь хоть в менты брать не будут... Где костюм-то взял?
   – Хороший? – растягивая губы в широченной, от уха до уха, улыбке и явно гордясь, судя по всему, недавно приобретенной одеждой, переспросил Леков.
   – Класс. Сам бы носил.
   – Стараемся. – Леков посерьезнел. – А чего это у вас? – Он кивнул на рюкзаки. – В поход собрались?
   – Ага, – Царев кивнул. – В поход. В деревню «Большие Бабки».
   – О-о... Это интересно. Не возьмете в компанию?
   Белая «Волга», застонав тормозами, остановилась рядом с Ихтиандром. Куйбышев быстро, оценивающе посмотрел на Лекова, еще раз скользнул взглядом по его костюму.
   – Время есть? – спросил он, посерьезнев.
   – Времени навалом.
   – Садись тогда.
   – Куда едем, молодежь? – Дверца машины распахнулась и пожилой водитель в хрестоматийной кожаной тужурке высунулся из салона почти по пояс.
   – В центр. Договоримся, папаша. Багажник откроешь?
   – Какой я тебе, на хрен, папаша? Куда в центр-то?
   – На Марата.
   – Я в парк еду, ребята. Пятерочка будет.
   – Нет проблем.
   Водитель, кряхтя, вылез из машины и пошел открывать багажник.
   – Ну чего? – спросил Царев, поднимая с земли рюкзак. – Поедешь?
   – Он спрашивает! – ответил Леков. – С вами, братва, хоть на край света. Слушай, а правда, что ты Полянскому кота подарил?
   – Правда.
   – Знаешь, мне Огурец рассказывал, что твой котяра ему всю квартиру заблевал.
   – Вот сука... В табло котяре надо дать, давно пора. А Полянский – пацифист, мать его... За такие вещи – в табло, в табло, пару раз по зубам – и отучится. А если сопли распускать, так он и будет блевать всю жизнь. Коты – они же как люди – с ними построже надо.
   – Это точно, – усмехнулся Леков. – Дашь слабину, тут же на шею сядут. Вон, как горничная Глаша на шею Сашке Ульянову села. А брат его, Володя, взревновал. Хотя по малолетству не понимал, что ревнует. Оттого и революция приключилась.
   – Кто тебе такое поведал? – хмыкнул Царев.
   – Да Огурец, кто же еще, – сказал Леков.
   – Ты его слушай больше, – пробурчал Царев. – Он тебе еще и не то порасскажет. Ему бы в писатели пойти. Такой талант пропадает.
   – О, какие телки классные! – заметил Куйбышев, увидев из окна уже тронувшейся машины двух девушек, медленно бредущих по Московскому проспекту.
   – Может, возьмем с собой? – с готовностью отреагировал Леков.
   – Некуда. – Куйбышев поерзал задом на сиденье. – Разве, на колени посадить.
   – Да ну их к бесу, – сказал Царев. – О деле нужно думать.
   – И то верно. – Леков повернул голову и проводил глазами девушек. – А та, светленькая, и вправду, ничего.
 //-- * * * --// 
   Машина с тремя мажорами проехала мимо. Светленькая поморщилась.
   – Господи, как я этих фарцовщиков не люблю... Тупые, как пробки. Одни только бабки на уме.
   Светленькая помолчала, потом обратилась к подруге, продолжив давно начатый разговор.
   – Слушай, а сколько ему лет вообще?
   – Не знаю. Кажется, двадцать пять. А может, двадцать четыре...
   – Такой молодой? Я думала – лет тридцать.
   – Да ну, нет. Это Дюку тридцатник. А он – помоложе.
   – Ни фига себе! А выглядит – прямо, солидол...
   – Какой, к черту, солидол? Он же алкоголик. Настоящий алкоголик. Представляешь, с таким жить?
   – А что такое? Подумаешь, пьет. Все пьют. Нормально. Ничего страшного. Сказала – «алкоголик»... Ты что, алкоголиков не видела? Алкаши – это «соловьи». У пивных ларьков, работяги... Ты его не равняй...
   – А я и не равняю. Все пьют. И я пью. Подумаешь... Только он-то без wine жить не может...
   – Большое дело. Хемингуэй тоже пил. И Джимми Пэйдж. И Лу Рид. И Моррисон... Вот проблема века, большое дело...
   – Ну да, согласна. Тем более что wine все-таки освобождает сознание... расширяет...
   – Ну-ну. Говори.
   – Да ты понимаешь... Да?
   – Да. Песни у него, конечно, гениальные. Таких никто не пишет. И не напишет никогда.
   – Ты знаешь, я ведь люблю его...
   – Да? Ты что, совсем дура?
   – Почему?
   – На хрен ты ему нужна? И потом – я как представлю себе, что я бы с ним гуляла, – нет, не хочу... Врагу не пожелаешь...
   – Да? Ой ли?
   – Вот тебе и «ой ли»! Он же бабник, бабник жуткий. А я ревнивая...
   – И я. Я бы его не пустила от себя никуда. И ни к кому.
   – Так бы он и послушал тебя, дуру.
   – Сама ты дура.
   – Ладно, не будем о грустном. И потом – он ведь с этой сукой живет, с Ольгой.
   – Со Стадниковой?
   – Ну.
   – Вот стерва! И почему такие парни достаются исключительно сукам?
   – Да они – два сапога – пара. Стадникова ведь тоже гуляет, тварь, трахается со всеми подряд.
   – Хоть бы ее трепак пробил!
   – А может, и пробил уже? Откуда нам знать? Может, и он сам из КВД не вылезает...
   – Ну, прямо. Известно бы было.
   – Откуда?
   – Ну, как... Он же – человек известный. А в нашем городе сразу все на виду... Как в деревне.
   – Да-а... Это точно. А все равно я бы хотела с ним...
   – Чего? Трахнуться?
   – Ну да. Интересно...
   – Хм. Мечтать не вредно.
   – А что? Подумаешь, большое дело! Мужики все одинаковые. Я забиться могу, что, если захочу, трахну его. Спорим?
   – Не хочу.
   – Почему?
   – Я люблю его – вот почему.
   – Ну и дура!
   – Очень может быть. Только – люблю. Так люблю, что даже знакомиться с ним не хочу.
   – Как это?
   – А вот так. Не хочу. Вдруг он окажется подонком? Или – импотентом. Я этого просто не переживу. Люблю его... Очень люблю.
   – Да ты сумасшедшая просто.
   – Наверное. Только лучше его для меня никого нет. Он – бог. Настоящий бог. Такие песни может писать только бог... И петь так, как он...
   – Ну да, конечно... И пиво хлестать, и портвейн... И, кстати говорят, что когда его в менты забирают, он сдает всех... Сразу колется, все выкладывает... Всех закладывает...
   – Не верю. Он не может.
   – Ты почем знаешь?
   – Я знаю. Я его чувствую. Я им только и живу.
   – Так пошли в «Сайгон», познакомишься... Он там все время вечерами толчется.
   – Нет. Не пойду. А между прочим, я знаю точно, мне Огурец рассказывал, что они как-то ездили в Крым, там, на пляже, к ним гопники местные пристали, так все приссали, все наши рокеры, ну, с кем он ездил... А он один отбился. Он и Славка из Москвы. Огурец сказал, что он – настоящий мужчина. Что он такого еще не видел, чтобы один, ну, то есть вдвоем со Славкой, против целой кодлы... А ты говоришь – «менты», ты говоришь – «сдает»... Это люди добрые от зависти придумывают. Завидуют ему. Его таланту... Его красоте, если хочешь. Он же красив, красив невероятно... Эти его волосы – одни волосы чего стоят... Я таких прекрасных волос не видела ни у кого... Черные, как ночь... Да я бы за одну ночь с ним, за одну только ночь, чего бы я не отдала... А ты говоришь – «менты»...
   – Погоди, какие это у него черные волосы? Он же блондин!
   – Ну, я не знаю. Я ходила на концерт, ну, на квартирник – черные волосы.
   – Да блондин он, говорю тебе! Может быть, он покрасился?
   – Я не знаю... Я его видела только с черными волосами. Раньше только в записи слышала...
   – Да нет... Не может быть... Он еще и красится... Не может быть...


   Вы не поверите, насколько накалена была обстановка, когда я покинул Штаты...
 У. Берроуз

   – Это он, – сказал Ихтиандр. – Его шаги. Ольга Стадникова подошла к плите и, чиркнув над конфоркой спичкой, поставила на огонь серый чайник с мятыми грязными боками.
   Царев и Игорь Ихтиандр-Куйбышев уже три дня жили в комнате Стадниковой. Комнату эту она снимала за какие-то символические деньги у своего случайного знакомого, плотника, работающего в Театре юных зрителей, где когда-то трудился Огурцов. Огурец и познакомил Ольгу с Борисычем в момент совместного, как говорили милиционеры, задержавшие в тот же день и Огурца, и Лекова, и Олю Стадникову и самого Борисы-ча, «распития спиртных напитков в общественном месте». А всего-то делов: присели молодые люди и приставший к ним за неимением наличных денег театральный плотник Борисыч на лавочку возле Театра юных зрителей, выпили пять бутылок портвейна – большое дело...
   – Распиваем?
   – Да нет, просто пьем.
   – Пройдемте...
   Прошли. Посидели в отделении. Что такое пять бутылок на четверых? Трезвые. Ну, не как стекло, но все-таки...
   До вытрезвителя дело не дошло, однако дружбу посиделки в отделении укрепили, и по выходе из отделения Борисыч являлся уже полноценным членом компании – если и не другом «не разлей вода», то равным среди равных.
   Настроение у задержанных было чрезвычайно благодушное, какое приходит после определенного количества выпитого портвейна. Если чуть переборщить – беды не миновать. Но в тот день Лекову со товарищи везло – доза оказалась нужной, и это отразилось на беседах с представителями власти. Вежливо вели себя и Огурец, и Леков, и Стадникова, не говоря уже о Борисыче. Вежливость очень часто помогает в критических ситуациях. Вот и сейчас стражи порядка даже не отобрали у Огурца оставшиеся у него деньги.
   Выйдя из отделения, друзья купили еще портвейна, отправились в Летний сад, где благополучно, без неприятных происшествий, выпили за освобождение, а Борисыч, совершенно разомлевший от портвейна и обходительности молодых собутыльников, вдруг предложил имеющуюся в его распоряжении комнату.
   – Сдать хочу фатеру, – сказал Борисыч, почесывая лысину. – Я, мать его, один хрен, в Павловске живу... Воздух, етти ее налево, огород... А в городе мне тоскливо. Комната от жены осталась, царствие ей небесное... Так я там как заночую, так обязательно нажрусь. А как нажрусь, так на работу не выйду. Одно расстройство. Опять-таки, сдать кому ни попадя – боязно. Такой народ ушлый... Засрут комнату. А она от жены все-таки... Хочу в порядке содержать жилище. Память.
   Сказавши многозначительно про «память», Борисыч выпил еще полстакана и вопросительно посмотрел на Огурцова.
   – Не надо никому? Хорошим людям за дешево сдам.
   – «За дешево» – это за сколько? – спросил Леков.
   – А это смотря кому. Ежели тебе – так договоримся.
   – Хм... А соседи?
   – А соседей, почитай, и нету вовсе. Парень один жил, так сел. Подрался по пьяни... Сидит теперь.
   – Так если сидит, у него жилплощадь отобрать должны. По нашим советским законам.
   – Не-а. На мать комната записана. На мать его, – уточнил Борисыч. – Так что дверь закрыли и все. Считай, отдельная квартира теперь. Живи – не хочу.
   – Хочу, – сказал Леков. – Хочу. А где комната-то?
   – На Бассейной. В районе Софийской.
   – А дом?
   – Девятиэтажка. Панельная. И телефон есть.
   – Ну, супер. Оля, это просто супер. Значит, о цене договоримся?
   – Да, раз хороший человек, конечно, сговоримся... Плесни-ка еще..
   Борисыч протянул Лекову пустой стакан. Сделка состоялась.
   Через два дня Ольга и Леков переехали на новое место жительства. Стадникова, впрочем, несмотря на то, что уже довольно давно была известна в своем кругу как «девушка Лекова» до сих пор не знала, где прежде жил ее любимый.
   Леков никогда не говорил о доме, где он, как принято говорить, «вырос». О его родителях, близких, родственниках, о его детстве, школьных годах, его семье Стадниковой не было известно ничего. Она несколько раз пыталась вывести Лекова на эти темы – женское любопытство брало верх, – но Леков либо отшучивался, либо делал вид, что не слышит вопроса. Либо просто подходил медленно, как он умел, выдерживая длинную паузу перед тем, как начать расстегивать ее джинсы... И было уже не до вопросов.
   Леков появлялся неожиданно и когда ему заблагорассудится. Он мог просто встретить Стадникову в тот момент, когда она выходила из магазина с авоськой, набитой продуктами, – как он мог догадаться, что она окажется именно в это время именно в этом магазине – одному Богу известно. Первое время Ольга удивлялась, потом, привыкнув, перестала. У Лекова были, вероятно, свои и, вероятно же, метафизические источники информации о Стадниковой.
   Они проводили дни и целые недели, ночуя в квартирах друзей и знакомых, благо у Лекова их было бесчисленное множество, да и Стадникова считала себя человеком вполне коммуникабельным и на одиночество не жаловалась никогда. Однако, сколько ни было у нее друзей и подружек, количество «вписок», то есть мест, где можно погостить и переночевать, а при случае, если обстоятельства сложатся благоприятным образом, и пожить несколько дней, поражало Ольгу.
   Ей иногда казалось, что Леков знаком едва ли не с каждым жителем города. Он общался с мужиками, толкущимися возле пивных ларьков, как со старыми знакомыми, с которыми просто слишком давно расстался – так иногда бывает с одноклассниками, которые в пору ученичества не очень между собой дружили, а через двадцать лет вдруг встретились и с трудом узнали друг друга, путая имена, фамилии и годы, но подсознательно понимая, что встретившийся человек – не совсем чужой. И, как оказывалось, многие из них, суровых любителей дешевого пива, таковыми и являлись. Другие просто шли на контакт с Лековым так, словно он работал на том же заводе в соседнем цеху.
   Он знал всех, как, по крайней мере, казалось Ольге, авангардных, «подпольных» писателей, художников, музыкантов, артистов, непризнанных гениев режиссуры, кинематографистов, снимающих на восьмимиллиметровой пленке шедевры «параллельного кино». Не все из них его любили, многие просто терпеть не могли, однако – знали же, знали. И даже степень неприязни, которую испытывали к Лекову вполне уважаемые и известные всей полуподпольной художественной общественности фигуры, вызывала у Ольги уважение к беспечному и поплевывающему на оскорбления возлюбленному.
   Возлюбленный и правда поплевывал на грязные полы крохотных комнаток-мастерских, в которых ютились непризнанные гениальные художники, хлопал железными воротами секретных объектов, охраняемых непризнанными гениальными музыкантами, философами, поэтами, и, игнорируя злобное шипение заросших волосом творцов, спокойно шел в другие мастерские, сторожки, котельные, коммунальные клетушки, где его принимали с радостью, заставляли петь, угощали портвейном и марихуаной, оставляли на ночлег такие же с виду обросшие бородами и «хайрами» поэты, музыканты или художники.
   Для Ольги вся эта публика была поначалу совершенно на одно лицо, и она никак не могла определить – чем же Леков не угодил одним и заинтересовал, до влюбленности очаровал других. Разбираться начала только после года кочевой жизни, но до конца так и не разобралась. Те, кто принимал Василька – кличка эта приклеилась к Василию Лекову так давно, что никто не мог сказать, с чьего легкого языка она сорвалась в первый раз, – те, кто давал ему кров, пищу, вино и траву, в большинстве своем даже при общей нищете были людьми уже более или менее состоявшимися. Состоявшимися именно на своем поприще. Потенциально состоявшимися, ибо ни выставок, ни больших концертов, ни книг, слепые распечатки которых передавались из рук в руки и зачитывались до дыр в буквальном смысле слова, – ничего этого не было. Но сверкал в глазах у тех, кто дружил с Лековым, огонек удачи. Пусть будущей, далекой, но удачи.
   Год они жили по чужим квартирам – Ольга терпела бесконечные стенания родителей, слова «шалава» и даже «блядь» в родительских устах ее уже давно не обижали, однако она стала уставать от постоянных скитаний. Кроме общей усталости, у нее имелись и чисто гигиенические соображения. В последнем месте проживания Ольги и Лекова, например, вопросы женской гигиены встали во всем своем устрашающем величии.
   Отдельная квартира на Васильевском острове, от метро недалеко, при этом хозяева – прекрасные, чудные, уважаемые люди. Она – тележурналист, он – известный музыкант, оба гостеприимные и незлобливые... Приняли Лекова с Ольгой, как родных, живи – не хочу...
   Ольга первая сказала «не хочу». Ванна на кухне, а на кухне с утра до утра выпивают гостеприимные хозяева, доказывающие свое гостеприимство не на словах, а на деле. Туалет, правда, изолированный, но от унитаза осталась ровно половинка – вторая под воздействием какой-то страшной силы откололась и валялась рядом – ровненькая, беленькая, в отличие от той, что стояла на низеньком бетонном постаменте и была, так сказать, «рабочей».
   Квартира же, хоть и отдельная, была однокомнатной и, ясное дело, хозяева спали на единственном диване. В этой связи Ольге с Васильком приходилось постоянно импровизировать – либо залечь в ногах у хозяев, либо пересидеть ночь на кухне за столом, уставленным бутылками с дешевой водкой и портвейном, а поутру, когда волна гостей схлынет, спать здесь же – на матрасике, заехав головами под стол.
   Такая жизнь была бы хороша для начала, в романтический период знакомства, в качестве этакого авангардного медового месяца. Но по прошествии года бродяжничества Ольга, пролежав неделю под кухонным столом, взвыла. Леков откликнулся на стенания любимой традиционным образом – предложил пойти прогуляться и выпить портвешку.
   Именно в этот день и состоялась их встреча с Огурцом и Борисычем и, конечно, Стадникова думала, что сам Бог, сошедший с небес на этот раз в образе пожилого, небритого и полупьяного работяги, услышал ее мольбы и выделил отдельное жилье.
 //-- * * * --// 
   – Его шаги, – повторил Ихтиандр. – Сука. Ну, сейчас я ему устрою.
   Стадникова покосилась на Куйбышева, но на защиту своего любимого не бросилась.
   – Может быть, он все-таки с бабками? – с робкой надеждой в голосе произнес Царев. – Всякое бывает.
   – Ага. Бывает. Много чего бывает. Я однажды с бодуна стакан подсолнечного масла махнул. Думал – сухое вино.
   Ихтиандр мрачно усмехнулся.
   – Бывает такое, да. Только, чтобы этот мудак с бабками пришел – такого не бывает. Такого не было и не будет никогда.
   – У, е-е.... тать! – Царев хлопнул ладонью по столу. – Ты же сам дал добро.
   – Я? Ихтиандр поднял голову и посмотрел на потолок.
   Потолок пузырился желтоватой эмульсионкой.
   – Да, я, – с отвращением констатировал Ихтиандр. – Бля, живем, как свиньи... – Он смачно плюнул на пол. Стадникова вздрогнула, но снова промолчала. – Я, – повторил Ихтиандр. – Но как складно он пел... И, главное, бабки же взял! Это мы мудаки с тобой. Нужно было за ним в Москву лететь! И брать на месте. А теперь... Теперь что с него возьмешь, с козла...
   – Чай будете? – спросила Стадникова замогильным голосом.
   – А водка кончилась? Царев посмотрел на хозяйку глазами, полными тоски.
   – Водка кончилась.
   – Как это – кончилась? Непонятно, как он умудрился открыть входную дверь настолько тихо, что никто из сидящих на кухне этого не услышал. Ведь шаги, шарканье и даже тяжелое дыхание поднимающегося по лестнице Лекова не обмануло слуха ни Ихтиандра, ни Царева и уж, тем более, Стадниковой.
   – Как это – кончилась? Леков, бесшумно появившийся на кухне, улыбался.
   – Гх... – задохнулся Ихтиандр. – Гх... Это ты?..
   – Нет, это Джон Леннон. Водка есть! Знаете, был такой писатель – Марк Алданов?
   Стадникова, Царев и Ихтиандр молча смотрели на Лекова. Посмотреть было на что.
   – Так вот, – продолжил Леков. – Алданов – великий человек. Друг Набокова, между прочим.
   – Кого? – спросил вспотевший от гнева Ихтиандр.
   – Да не важно, – махнул рукой Леков. – Короче, он сказал... В смысле, Алданов, конечно... Сказал: водку пить любую можно и должно.
   Василек был одет в старые, вытянутые на коленях тренировочные штаны, клетчатую, застиранную, давно потерявшую цвет рубашку и домашние тапочки. Приглядевшись, зрители заметили, что тапочек, собственно, был один и надет он был на левую ногу. Сам же тапочек при этом был явно и безоговорочно правым.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28

Поделиться ссылкой на выделенное