Наталья Резанова.

Вдоль границы снов

(страница 1 из 2)

скачать книгу бесплатно

 
В час дракона, в день луны и серебра,
Дверь закрылась, путь открылся на заре.
Так и двигаюсь теперь с того утра -
Крылья кожистые, латы в серебре
Слева – всем известный демон Азазел,
Для защиты справа – ангел Рафаил.
Так небесный крыг звериный повелел,
И газа заслонкой лунной мне закрыл.
 
Карен Бат-Адар

1

Я просыпаюсь от голоса Кьяра: «Пора! Рассветает!» Просыпаюсь я с трудом. Все шесть лет здесь я не высыпаюсь, потому что Кьяр меня непременно будит. Он сам спит мало, и не любит, когда спят долго, а если он меня не будит, значит его нет рядом, и я сразу просыпаюсь от страха за него.

Но на этот раз действительно пора, и некогда даже подумать о том, что мне снилось. Мы вышли вчера, а нынче к вечеру, Бог даст, должны быть на мельнице. Нас пятеро, с остальными встретимся в условленных местах по округе.

Идем мы пешком, по этому бурелому ни одна лошадь не проберется. Это для нас спасение. Кьяр приучил нас к таким переходам, так что страже по лесу и верхом за нами не угнаться, а уж пешим – и говорить нечего. Только они что-то часто стали шнырять в верхнем лесу. Поэтому Кьяр не велел мне оставаться там, хотя он не любит брать меня в дело. Но я бы и сама не осталась. Идем так – Кьяр, я, Тейт, Пескарь и Дубленый. Идти легко, мешок и арбалет – ноша привычная, а сапог на мне нет. Я всегда до снега хожу босиком. Некоторые у нас удивляются – неужто сам Кьяр не может своей бабе справить башмаки? А я не могу в башмаках, пускай даже змеи кишат в лесу и на болотах. И подошвы у меня стали такие, что я могу по дробленому камню ходить без вреда, не то, что по лесу. Подол только мешает. вечно цепляется. Но Кьяр не хочет, чтобы я ходила в штанах. Ну, и так можно.

А вообще мы все ходим быстро. Наподобие того греческого бога, забыла, как его называют, у которого на башмаках были крылья – нам про него Схолар рассказывал. А все суеверы в окрестных местах плетут про нас всякие небылицы. Пусть плетут.

Потом привал. Кьяр сидит у меня за спиной. Он думает, что он меня прикрывает. Пусть думает. Хотя, если будут стрелять из тех зарослей, я все равно услышу раньше. Передо мной – остальные. Тейт в шайке давно, задолго до меня, один из первых людей Кьяра, старше его, уже лысеет, тощий. жилистый, высокий. Вестейн-Дубленый долго мыкался, прежде, чем прибился к нам. Был и в замковой охране, и у Вульфера, а может, и у Чумного, а сам – из крестьян. Не человек, а сплошное поле боя. Шрамы и ожоги. Но силы необыкновенной. Ненавидит всех за пределами шайки, к остальным холоден. Пескарь еще ученик, но парнишка смышленый. Белобрысый, белесый, конопатый. Пескарь и есть.

Потом снова идем. теперь стража может хоть неделю рыскать по верху, мы уже с другой стороны хребта. К тропе выходим ближе к вечеру, но солнце еще не закраснело, время есть.

Кьяр кивает Пескарю, тот лезет на дерево.

– Идет. Чисто.

На тропе показывается Маккавей. Кафтан на нем – заплата на заплате, сапоги обвязаны бечевками, об ермолку словно ноги вытирали, из-под нее выглядывают тощие рыжие космы. На еврея, если у него вид сколько-нибудь зажиточный, нападает каждый, от барона до последнего стражника, и защищать его никто не будет. От своих ему тоже приходится таиться, потому что его община отнюдь не обрадуется, если прознает про дружбу с нами. Жизнь у него под ярмом двойной тайны, но Маккавей – один из самых ловких наших лазутчиков. Зачем ему это надо, не знаю. Он часто говорит, что поднакопит еще немного, заберет свою долю, уедет подальше и заживет, как человек. Все так говорят. Даже Кьяр иногда заявляет – погоди, скоро выроем наше из тайника, уйдем и заживем спокойно. Пусть говорит. Он бы мог сделать это и сейчас. Но он не уйдет из леса. Никогда. И другие не уходят. Почти не уходят. В лес редко приходят по своей воле, и еще реже по своей воле уходят.

– Я узнал, – говорит Маккавей. – Они выезжают завтра утром. Конвой обычный, труха, да четверо наемников, бывших наших замковых.

– Утром? Эначит, к вечеру будут у Вальтрады?

– Точно так.

– Наши знают?

– Я предупредил Короеда. Он обойдет всех.

Я не прислушиваюсь к их разговору. Все равно будет так, как решит Кьяр.

– Ладно, – говорит он. – С нами пойдешь или в город вернешься?

– Лучше в город, пока ворота не закрыли… Да, вы ведь к мельнику идете?

– Ясное дело, – говорит Тейт.

Маккавей заметно мрачнеет.

– Ну? Что скривился?

– Вернулся Принц. И просит, чтоб его приняли обратно. Он сейчас на мельнице.

Ужинаем на мельнице. Едим. Даже Тейт с мельником не обмениваются шуточками. Всем, кроме Пескаря, по молодости лет не понимающего в чем дело, мешает понурившийся в углу Принц. Впрочем, теперь бы его так не окрестили. Вылинял парень, совсем вылинял, от прежнего красавчика – одно воспоминание. Но не в этом дело. Принц – единственный на моей памяти, кто добровольно покинул шайку, причем сделал это из-за женщины. А это здесь не одобряется. Правда, она была очень хороша собой, я ее видела. Ее звали Бувина, она пела и плясала по городским кабакам. В лесу, конечно, эта красотка жить не захотела. Так что же? Из наших женщин, кроме меня, постоянно в лесу никто не живет. Остальные жены, любовницы и подружки приходят и уходят. И не потому, что они такие неверные, а просто пока никто, кроме меня, не смог выдержать этой жизни – переходов, побегов, погонь, перестрелок, ночевок на снегу и прочего. Вот когда мы ставим лагерь на долгий срок, а у нас бывает и такое, они приходят и остаются. Но эта Бувина и близко к лесу подходить не желала. Тогда Принц вытребовал свою долю и убрался. Ему плюнули вслед и забыли. А теперь он, значит, запросился обратно.

Потом Принц начинает говорить. Он рассказывает, как мучила его Бувина, как изводила, как обманывала с каждым встречным-поперечным. Как он надеялся, что она уймется, когда забеременела, но она вытравила плод и снова принялась за свое. И удрала от него с последними деньгами. А он понял, что лучше верных товарищей ничего не было и нет.

Все это длится довольно долго, и Кьяр дотрагивается до моего плеча.

– Иди-ка ты спать, – говорит он, – мы еще посидим.

Я послушно поднимаюсь наверх, но сон не идет. Я была бы рада и простому забытью, и тем диким видениям, которые часто посещают меня и сбивают с толку странными словами и непонятными образами. Но сна нет.

Появляется Кьяр.

– Спишь?

– Нет, не сплю, – говорю я. – И куда ты вечно меня торопишь? Ведь есть же время. Отдохнул бы сам.

Против ожидания он не спорит. Плюхается рядом со мной на солому, не снимая сапог. Потом поворачивается в мою сторону.

– Хаста, – говорит он, – тебя очень расстроило это дело с Принцем?

Он всегда понимает, что я хочу сказать, даже если я молчу. Поэтому я не отвечаю.

– Не терзай себя. Шлюха она и есть шлюха.

Я тоже понимаю, что он хочет сказать, даже если он говорит без складу. Он не хочет, чтоб я огорчалась. Правда, с точки зрения горожан я тоже шлюха, но для лесных людей я – праведница. Однако шлюха Бувина убила своего ребенка, а я, праведница Хаста, родить не могу.

– Да не терзай себя, я сказал! Разве младенец выжил бы при нашей жизни?

Я молчу.

– И потом, он виноват не меньше ее.

– Ты говоришь так, потому что у тебя никогда не было выбора между женщиной и товарищами.

– У меня был выбор, – смеется он, – когда я выбрал тебя. А дальше выбирать уже не надо было.

Мы молчим.

Этот странный час перед рассветом… В голове начинает мутиться… я вижу непонятные картины, лица… слышу непонятные слова, похожие на заклинание… и колдовские знаки мелькают у меня перед глазами.

– Кварк, – безотчетно повторяю я. – Эксел …

– Что ты сказала?

– Ничего. Ты не помнишь, по какому случаю мы прозвали его Принцем?

– Нет, совсем выпало.

– Примешь его назад?

– Не знаю, – сухо отвечает он. Я вижу, что ему очень не хочется. Принц для него предатель. Но он не может нарушить установленные им самим правила. – Это уж пусть все решают. Ладно, хватит валяться. Пора вставать!

2

Пора вставать. Меня никто не будит, мне не нужен будильник, я сама просыпаюсь рано и никогда не высыпаюсь. Последние пять-шесть лет – точно. Опять мне снилось что-то из этого… сейчас уж не припомню. Некогда. Я встаю ни свет ни заря, чтобы привести себя в порядок, иначе лошади… Господи, какие здесь, в Костанжогловском районе лошади … их и у нас поселке-то почти не осталось…. – маршрутки будут шарахаться.

В ванную прихватываю с собой приемник и включаю «Радио Селяви». По утрам тетка спит крепко, и ее не будит ни шум воды, ни «хэви металл». Всю сознательную жизнь она проработала кадровиком на судоремонтном заводе, служа верой и правдой за эту квартиру, и, безусловно, наслышалось такого грохота, что все шумы, производимые мною, представляются ей легким дуновением.

А меня хорошая порция тяжелого рока вместе с контрастным душем приведет в себя. После таких сновидений это необходимо. К тому времени, когда я перебираюсь из ванной на кухню, рок сменяется повизгиванием очередного попсового звездуна, и я переключаюсь на местные новости, аккурат к сообщению об открытие чемпионата по парашютному спорту «Итильские боги». Во кощуны! Мне, замшелой атеистке, и то неловко. Затем включается местный маг и звездочет Федот Рокфеллер со своим ежеутренним астропрогнозом. Этот бред я тоже не слушаю, но хотя бы могу понять. Говорят, Федя по образованию психотерапевт, и таким образом снимает у населения стрессы. Под его успокоительное бормотание варю кофе и достаю из холодильника молоко для тети Люси, чтоб согрелось до комнатной температуры.

Одеваюсь согласно погоде – белые немецкие брюки х/б, серая блуза с поясом, серые босоножки, сумка через плечо. Пока что погода не слишком отличается от летней, и надо этим пользоваться. Последний взгляд в зеркало – в порядке. Пора отбывать. Я никогда не опаздываю на работу. Я педантична и горжусь этим. При наших доходах больше гордиться нечем. Это я себе напоминаю каждое утро, пока давлюсь по пути на работу в двух маршрутках. Конечно, в моем возрасте пора бы иметь собственную машину или хотя бы ездить на такси, но на машину мне сроду не накопить, а такси лишило бы нас и кофе, и молока.

«Ездила бы на трамвае, там народу меньше», – вздыхает тетя Люся, и я устала объяснять ей, что, во-первых, на трамвае в два раза дольше, а во-вторых, пришлось делать бы не две, а три пересадки, поскольку на наш проспект Летчиков трамвайные пути провести не удосужились.

Как добрая половина жителей нашего богоспасаемого Итиль-города, я квартирую в пролетарской, заречной части города, а тружусь «у белых людей» – на Горе. Но не в старом городе, а поближе к типовым микрорайонам, ничем, в сущности, от зареченских, неотличимых.

После пересадки у ярмарки народ в транспорте рассасывается, можно даже сидеть, и я успеваю проглядеть взятый в технической библиотеке последний номер «Scientific review». Подумать только, когда-то я мечтала об академической карьере! Ничего из этого не получилось. К сведению – я заканчивала не гуманитарный факультет, как большинство окружающих меня жлобов, а радиофизический, и не с худшими результатами. Однако рылом-с мы не вышли, из нашей-то Макароны. А несколько лет назад, когда пошла эпидемия повальных сокращений, женщин, как всегда, пропустили вперед, и я вообще оказалась без работы. Единственным местом, где удалось зацепиться, была «Итильская неделя», изданьице на государственной дотации, и соответственно, с той позицией которую на данный момент занимают местные власти. Мне, в общем, на это наплевать, я не журналист, я совмещаю должности программиста и системщика. За одну зарплату, естественно.

Вот и проспект Летчиков. Чтоб дотопать теперь до нашей конторы, надо еще дважды перейти дорогу, причем в довольно оживленных местах. А я страшно боюсь городского транспорта, это последний еще неизжитый комплекс глубокого провинциала. А было их, этих комплексов, видит Бог, немало… Р/п Каронино, в просторечии Макаронино, Макарона тож. И сразу после школы – в город. Не мегаполис, но близко. И все постепенно, кроме глубокого почтения к правилам дорожного движения.

Ровно в восемь я на месте.

– Здравствуйте, Марина Яковлевна.

– Привет, Витя.

Витя Худяков – стажер. Ему как юнге, положено быть на месте первым и выполнять все команды вышестоящих. Правда, дедовщина-бабовщина у нас не в заводе – больше от лени, чем по добросердечию. Несколько позже прибывает Слава Замятнин. А последним, как и подобает Александр Иванович – начальник отдела информации. И весь отдел – три землекопа и две трети – в сборе.

Я принимаюсь за работу. Слава принимается за работу, предварительно услав Витька за куревом… А. И. размышляет. О чем? Кто его знает. Но я могу оторваться от компа и спросить. Бывало уже. Мой непосредственный начальник не знает, как ко мне относиться. С одной стороны, я не пью, не курю, не гуляю. И наркотиков не употребляю, ибо теперь об этом принято сообщать. С другой стороны, я много говорю, и преимущественно на посторонние темы, а это существенно уменьшает вышеперечисленные достоинства. Однако ж я работаю без замечаний. Более того, есть мнение, что я здесь не задержусь. В каком смысле? В хорошем, господа, в исключительно хорошем. А вы что думали господа? Даже в нашей стране кризис не вечен. И некоторые крепкие фирмы вполне могут себе позволить принять на работу программиста женскаго полу. И некоторые доброжелатели уже донесли А. И. о том, что резюме было принято, и первое собеседование прошло благополучно. А «Итильская неделя» может и лишиться дотации, и где гарантия, что в будущем он не окажется у меня под началом? Поэтому он согласен пока терпеть мои разговоры. Но только терпеть. А если б я еще сказала ему, что вижу сны… Но сейчас не до снов, работа, господа, бывшие граждане, работа!

А где работа, там и обед. В отличие от некоторых пижонов, тратящих свои гроши в ресторанчике «Буй-Тур», я довольствуюсь столовкой, которую мы делим с технической библиотекой. В очереди я снова пытаюсь связать в памяти все обрывки, но пока без успеха. На обед у меня – кефир. Я предпочла бы сметану, но сметаны нет, я не Штирлиц, обойдусь и кефиром. А более ничего мой желудок, избалованный маминой, а затем теткиной стряпней, в нашей харчевне не принимает. Андрей Сажин, дизайнер, машет рукой из-за стола – место занял. Дрюню я знаю давно, мы ним после университета посещали курсы ликвидации компьютерной безграмотности. Он один из первых в нашем городе профессионально занялся веб-дизайном, и у него немало частных заказов, в то время как большинство его соратников с архитектурного торгуют своими творениями на Преображенке, где у нас толкучка художников.

Я сажусь, а рядом примащивается Паша Фирсов с тарелкой гречневой каши. Исключительно потому, что больше нет свободных мест. Впрочем, Сажина для себя он еще не вычислил. Меня он не любит по тем же причинам, по каким не пьет кефир – принципиально. Весьма принципиальный молодой человек. Типа обозреватель, но в журналистской тусовке практически не показывается. Презирает. Он у нас большой любитель всяческой эзотерики и активист общества «Капище Сварога».

Сажин тем временем начинает блистать эрудицией. Он еще на курсах этим отличался. Сейчас он хвалится выкаченной из Сети распечаткой «Чжуан-цзы». Хотя мог бы дойти до Балабановской библиотеки, если ломает ходить по книжным магазинам, и спокойно взять том «Философского наследия». Все почему-то думают, что все интересное при большевиках обязательно запрещали.

Андрей в восторге.

– «Однажды Чжуан Чжоу приснилось, что он бабочка», – сообщает он. – «он весело порхал, был счастлив, и не знал, что он Чжоу. А проснувшись внезапно, даже удивился, что он Чжоу».

– «И не знал уже, Чжоу ли снилось, что он – бабочка», – подхватываю я – «или бабочке снится, что она – Чжоу. Ведь бабочка и Чжоу – совсем не одно и то же. Именно это то, что называется превращением вещей». Это мы кушали, Дрюня, еще во времена студенческие. «Где бы мне найти человека, забывшего о словах, чтобы с ним поговорить?». Тогда была повальная мода на дзен и даосов, так же как сейчас на неоязычество.

Фирсов хватает тарелку и отсаживается на освободившееся место за соседним столом.

– Что это с ним?

– «То ли выпь захохотала», – говорю я, – «то ли филин заикал…»

– «На душе тоскливо стало у Ивана-дурака», – я удивлена, что он смог подхватить цитату. Высоцкий сейчас подзабыт, привязанность к нему – тоже комплекс провинциала.

По-моему, Пашка нас слышит. Меня это устраивает.

После работы заглядываю еще в одну фирму – надо иметь в запасе несколько вариантов. По возвращении домой сил хватает лишь на то, чтобы прожевать разогретый теткой ужин. Тетя Люся бухтит, она чем-то недовольна, то ли моим внешним видом, то ли поздним приходом, но от меня уже отскакивает. Я устала и хочу спать. И более всего меня интересует в настоящий момент – примет Кьяр Принца обратно в шайку или нет?

3

Я осматриваю рану Короеда. Не рана – царапина, промыть, и все дела. Он дергается и скулит. Это смешно – боец злой и отчаянный, Короед боится боли. Он боится боли и мечтает, чтоб его перестали звать Короедом. А сам ведь рассказывал, как у них в деревне во время голода ели кору. Верно, иногда клички меняют. Маккавея, например, сперва прозвали Иудой. Но «Короед» прилипло и не отдирается. Как кора.

Мы сидим в Гнилом логу, к северу от Вальтрады, и люди понемногу собираются. После захвата обоза Кьяр нарочно велел поделить добычу поровну между всеми. И большинство притащили свое обратно для тайника. Все знают: Кьяр – не Вульфер и не Чумной, он своих не ограбит.

По склону съезжают еще четверо. Все, ждать больше некого. Собралось человек тридцать, почти все, кто в подчинении у Кьяра. Не пришли только больные, и те, кто сейчас далеко от леса. Схолар и Маккавей.

Я отхожу к костру. Теперь время заняться ужином. Суд – это их дело, а мое похлебка. Так думают они все. Кроме Кьяра. Но сейчас я поступлю так, как думают все. Одной женщине среди трех десятков мужчин, даже если она живет с предводителем, следует молчать. И даже не в этом дело. Просто я не хочу говорить.

Они тем временем сбираются в круг и вытаскивают Принца на середину. Я помешиваю в котле. Я не хочу слушать. Не знаю почему, но мне не жаль Принца. Кстати, я вспомнила его настоящее имя – Никлаус. Не надо было ему приходить обратно. Тому, кто ушел из леса, обратно хода нет. А он все говорит, и бьет себя в грудь, и клянется… В конце концов, он ведь никого не выдал, нет? Кьяр молчит. Я сижу, слежу за варевом, и хочу заткнуть уши. Если бы я могла вспомнить свой сон! Но я помню только небо, очень синее, чудовищно огромные здания и много шума. Как на шабаше. Стук, вой, визг. Но там, во сне, я этого шума не слышала. Там, во сне, я передвигалась среди этого шабаша свободно, как рыба в воде… или как я в лесу. Нет, я не могу совсем уйти в сон, они говорят слишком громко. К тому же дозорный свистит.

На тропе слева показываются двое. Кривой и Мэрта. Кривой тащит к тому же бочонок с пивом, который сваливает на землю возле меня, а сам отходит к мужчинам. Мы с Мэртой киваем друг другу, и она присаживается к костру. Немного погодя подходит Кьяр.

– Ты тоже должна сказать.

– У меня похлебка пригорит, каша еще не готова…

– Мэрта присмотрит. Идем!

Господи! Зачем ему это понадобилось? Я понимаю – он хочет показать перед всеми, что мое решение тоже имеет значение, но когда они все уставились на меня, я готова зарыться в землю. А может, это мне кажется, никто особо и не смотрит.

– Ну, Хаста, а ты что скажешь? Оставаться ему или убираться?

– Мне все равно, – говорю я. – Что бы вы ни решили, мне все равно.

Кьяр отпускает мою руку. Он недоволен, я знаю.

Потом оказывается, что из тридцати двух человек восемнадцать были за Принца, остальные – против. Мой голос ничего бы не изменил.

4

Среда у меня вроде бы библиотечный день, он мне положен. Это еще с допотопных времен, при большевиках, не предвидевших возникновение Сети, завели. Технический персонал, к каковому я имею счастье принадлежать, обязан быть в курсе технических новинок. Но Александру Ивановичу вовсе не светит отпускать меня на целый рабочий день. Поэтому мы договорились, что в отдел я прихожу после обеда. А до этого могу делать, что хочу. То есть, в библиотеку я, конечно, иду. По случаю солнечной, почти летней погоды – не в техническую, а в Балабновскую, ноги размять, прогулявшись от Летчиков до Преображенки. А в читальном зале – свобода. Можно читать, можно писать, можно думать, можно предаваться воспоминаниям. Они у меня не слишком красивы или оригинальны, зато свои.

Макарона – бензиновая гарь, родители – поселковые учителя, спящие, намаявшись после ежедневной войны с прогрессирующим невежеством бепробудным сном, стук в окно после двух часов ночи, сиплый бас-дискант-фальцет: «Я до Сереги!» А брат Серега по бабам пошел, будет гулять, пока его кто-нибудь с багром не встретит. Или с топором, кому как больше понравится. Махаловка на пятачке у «Серой лошади», паленая водка, которую пьют, не поморщившись, а технический спирт не отличают от медицинского, и настойка на астматоле для любителей более крутого кайфа. Анаша и таблетки появились у нас позже. Но я-то знаю кайф покруче! Библиотека! Сначала поселковая, потом университетская. А там уже – весь тогдашний пантеон: Булгаков, Гессе, Акутагава, Сэлинджер и даосы, «Основы вычислительной техники», Высоцкий, «Властелин колец», еще не ставший новой религией, Борхес, «Аквариум» и царица наук – математика. Наука, которая не лжет.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу в rtf, mobi, fb2, epub, txt (всего 14 форматов)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2

Поделиться ссылкой на выделенное