Наталья Резанова.

Дорога висельников

(страница 3 из 38)

скачать книгу бесплатно

Так или иначе, к Ивелинам мы нынче ни за что бы не поехали. А гостиницы, как выяснилось, переполнены были – страсть! Благородные господа по трое-четверо в одну комнату заселялись. Гостинники и трактирщики цены задрали до небес. Но нас это нисколько не касалось. Отец принял приглашение полковника Рондинга. Как сказано, их род от начала был связан со столицей, и всегда они владели домом в Тримейне. Правда, тот, первоначальный дом, как Бранзард говорил, перестраивали-перестраивали, а лет двадцать назад совсем снесли и построили новый, большой и просторный. Так что места хватило бы и полковнику со всем семейством (только Бранзард с матерью еще не вернулись), и всем нам.

Полковник вовсе не должен был в парламенте сидеть, как отец. Хотя прибыл в столицу как раз из-за того парламента. Он сказал – император опасается, что при открытии могут быть беспорядки, потому что так уже бывало прежде и чернь выжигала целые кварталы. Поэтому часть гарнизона Тернберга, да и роты некоторых других полков перевели в столицу. Я не очень понимал, с чего чернь должна бунтовать и каким боком открытие парламента ее вообще касается, но не спрашивал, чтоб не казаться полным дураком. Так что полковника, хоть он и был нашим хозяином, я вообще не видел.

После того что случилось в Тернберге, я опасался, что отец будет держать меня под домашним арестом, чтоб уберечь от убийц. Ничуть не бывало. Одного в город меня не отпускали, это верно, но я довольно часто сопровождал отца и мог вдоволь насмотреться на столицу и ее красоты.

Столица империи – этим все сказано, наш Тернберг против Тримейна – сущая деревня, и сам я себе здесь казался неотесанным олухом. Утешало лишь то, что таких олухов съехалось со всех концов Эрда-и-Карнионы видимо-невидимо. В преддверии открытия парламента столица развлекалась вовсю, и я уже достаточно вошел в разум, чтоб понять: эти празднества устроены исключительно для того, чтоб выколотить золотую пыль из провинциальных дворянчиков. Но сие не мешало мне восхищаться пышностью зрелищ. Например, отец взял меня на знаменитое Турнирное поле, чтоб я мог увидеть нашего повелителя, императора Георга-Эдвина. Но мне хотелось увидеть и сам турнир, ведь в Тернберге ничего подобного и в заводе не было. Тем паче что турнир этот был не обычный, а па д’арм. То есть рыцари должны были не просто сшибаться между собой, а как бы изображая знаменитых героев древности или какой-нибудь книги. Если б устроители турнира выбрали сюжет про Троянскую войну, или Энея, или Александра, или про кого-нибудь из древних тримейнских полководцев, я бы понял, в чем дело, уж настолько-то отец Гильдас и лиценциат Ираклиус меня натаскали. Однако ж выбран был наимоднейший в ту пору роман «Рыцарь Зеленого Дракона», о котором я дома слыхом не слыхал, и я еще раз решил, что непременно расспрошу о нем Бранзарда при встрече.

Из того, что происходило на Турнирном поле, я понял, что этот самый рыцарь повстречал дракона, сразился с ним, победил, но убивать не стал, а сковал позлащенной цепью и повел за собой, так чтобы дракон помогал ему в разных приключениях.

Дракон был как-то хитро устроен и выглядел почти как настоящий. Разве что не летал, зато огонь у него из пасти пыхал. Вспомнив некоторые чертежи осадных машин, я решил, что внутри там повозка и жесткий каркас, снаружи обтянутый кожей, а толкают ту повозку несколько человек, и есть у них факел. Но я в тот момент особо об этом не размышлял, а смотрел на поле. Там была выстроена башня, ее обороняли разные рыцари при щитах с девизами, которые, должно быть, что-то обозначали, а рыцарь с драконом, стало быть, с ними сражались.

Странно мне было. Я восхищенно следил, как горделивые рыцари в полных доспехах из полированной стали, украшенных золочеными насечками и чеканными орнаментами, в шлемах с роскошными плюмажами, на конях, крытых расшитыми попонами, доходящими до копыт, неустрашимо неслись друг на друга, целя в нагрудник или шлем длинными копьями, с жутким грохотом вылетали из седел. Одних оруженосцы уводили, а другие продолжали бой пешими – на мечах и топорах. Люди – и в ложах, и на скамьях, и толпившиеся на земле за загородками – вопили, выкликая имена лучших бойцов. Женщины бросали им шарфы и вышитые носовые платки. Я хоть не орал (отчасти и потому, что не все имена запомнил), но с трудом сдерживался. И в то же время мне казалось, что, будь среди сражавшихся Наирне или кто-нибудь из офицеров Тернбергского гарнизона, они закончили бы схватку гораздо быстрее, пусть и не так картинно. Должно быть, я чего-то в этой жизни не понимал.

Отец вовсе не был увлечен замечательным зрелищем, разворачивавшимся на поле. Почти с самого начала турнира он беседовал с каким-то почтенным господином в синем бархатном кафтане, подбитом куньим мехом. Вероятно, у них была назначена встреча, потому что старик был в ложе, когда мы пришли. Я поклонился ему, а он и не заметил меня – ведь важные господа никогда не замечают слуг и пажей. Меня и в Тернберге-то на улицах редко узнавали, я уже говорил про это, а в Тримейне у отца не было такой власти, как в Веллвуде.

И я продолжал смотреть на поле. Рыцарь Зеленого Дракона победил защитников крепости, правда, некоторые из них оставались на ногах. Ворота крепости распахнулись, и оттуда вышли дамы и девицы, все как на подбор рослые, стройные и румяные, в белых платьях и с золотыми кудрями. Они увенчали победителя турнира и тех, кто выказал особую доблесть, на дракона взамен золоченой возложили цепь из роз и увели его прочь. Я гадал, настоящие ли это дамы и девицы, и решил, что нет. Ни одна благородная особа не полезет на пыльное ристалище, все в лужах крови и выбитых зубах, а простолюдинок и не пустит никто. Наверное, это пажи переодетые… И пока я размышлял об этом, отец положил мне руку на плечо. Я удивился – в столице на людях он ничего подобного себе не позволял. Но отец ничего не сказал. А когда я повернул голову, то заметил, что он и не смотрит на меня.

Я проследил за его взглядом. Напротив нас в ложе разместилось несколько человек. Я не сразу разобрал сколько – так пестро они были разодеты. Камзолы из разноцветных тканей, в разрезах, с тесьмой и бахромой, плащи короткие, в блестках, на беретах – лес перьев. У нас в провинции и дамы так не одевались, а тут были сплошь мужчины. Придворные, видно.

И вот один из них на меня смотрел. Поначалу я решил – померещилось. Никто меня в столице не знает. Или этот господин меня с кем-то спутал? Далеко же…

Но нет. Он смотрел прямо на меня. А я мог рассмотреть его.

Я привык, что мужчины средних лет носят темные цвета – как отец и полковник Рондинг. Этот был в померанцевом камзоле с буфами и разрезами, сквозь которые проглядывала белая ткань, и алой шляпе с узкими полями. И борода у него была странной формы. Как будто он собирался запустить ее пышной и окладистой, а потом коротко остриг по всей ширине чуть ниже подбородка. Должно быть, такая была последняя столичная мода. А вот лицо, которое за этой бородой пряталось… Не то чтоб некрасивое, нет, вполне даже правильное. Но как будто чего-то в нем не хватало. То есть как бы пышно он ни рядился, как бы ни украшал себя – пресная у него была внешность. И его глаза – издалека они казались бесцветными – были устремлены на меня.

Глаза человека, заплатившего за мое убийство.

Эберо Ивелин.

Наверное, я произнес это имя вслух. Потому что важный старик, до того не замечавший меня, обернулся. Поглядел на отца, потом на Ивелина. И, что удивительнее всего, на меня. Словно он меня видел. И, что еще удивительнее, милостиво мне кивнул. Не так, как граф Гарнет, – из-за отца, а именно мн е.

Так закончилось наше посещение Турнирного поля и день па д’арма.

Да, о чем-то я еще забыл рассказать. Точно. Отец же взял меня туда, чтоб я увидел императора. Так я его увидел. Его императорское величество Георг-Эдвин оказался совсем молодым человеком, тщедушным и рыжим. Вот и все, что я запомнил в тот день.

В последующую неделю я почти не видел отца. И столицу тоже не видел, потому что из дому меня не выпускали даже с охраной. И не такой я был дурак, чтоб на это обижаться. Теперь Ивелины точно знали, что я в Тримейне. Если бы на меня снова напали в Тернберге, я сумел бы если не отбиться, так удрать. А столицы я не знал.

И, сидя в доме, вспоминал, как таращился на меня Эберо. Он же видел меня впервые в жизни! Впрочем, как и я его. И отец должен был знать, что Эберо приедет. Или хотя бы догадываться.

Видимо, так. И он нарочно взял меня с собой. Чтобы показать Ивелину, что я жив и под отцовской защитой. Или дело не только в этом?

Мало у меня опыта, чтоб распознать, какая игра тут ведется. Да и ума тоже.

А потом отец сообщил, что мы направляемся на праздник в дом барона Стенмарка. Барон – это и был тот старик, который находился рядом с отцом в ложе на Турнирном поле. И он отмечал день рождения своей дочери.

Как ни старался я теперь прислушиваться к разговорам старших, я пока мало уяснил, кто из столичных господ есть кто и у кого сила при дворе, в новоизбранном парламенте или в гвардии. И кем был барон Стенмарк и каково было его положение, я не знал. Но он был очень богатым человеком. Может, правда, это мне как провинциалу показалось и настоящей роскоши я еще не видал. Но дом барона выглядел подлинным дворцом. Полковник Рондинг – на сей раз он был вместе с нами – сказал мне, что у барона есть паи в торговых компаниях Карнионы. В бывшем королевском домене дворяне торговлей не занимались. На Юге – другое дело, там это за позор не считается. И даже наоборот: кто богат, тот и аристократ. И, стало быть, Стенмарк землями владел в бывшем королевском домене, а дела вел на Юге. А устраивать он собирался в один день – представление, пиршество и бал.

Мне было любопытно только представление посмотреть. На балах плясать – это не по мне, и не обжираться же я в столицу приехал.

А пока хозяин дома принимал гостей в большом зале, увитом гирляндами цветов похлеще, чем тот дракон на Турнирном поле. Кроме самого барона, там была дама, толстая и низенькая, в полосатом платье, малиновом с серебром, таком широченном и разукрашенном шитьем, что у нее, должно быть, ноги опухали таскать подобную тяжесть! А вместо чепца, какие в нашей провинции носят пожилые дамы, у ней на голове был берет, делавший ее похожей на гриб. Без сомнений, это была баронесса.

Дочка-именинница тоже стояла рядом с хозяевами. Эта была совсем другая – высокая, пышноволосая, красивая. Правда, не шибко молодая – лет двадцать, наверное. Но я на нее не очень смотрел, потому что среди гостей объявили видамессу Дидим с сыном. А мужа ее, того самого, про которого говорили такое, что я половину слов не понимал, не объявили. И Эберо Ивелина – тоже. Как будто брат и сестра нарочно ходили поодиночке.

Она смотрела в нашу сторону. Так смотрела, что я решил – сейчас подойдет. Сделает вид, что узрела любимого родственника, и поздоровается с ним. Но она так не поступила.

Беретруда была похожа на своего брата. Не так, как близнецы, они и не были близнецами, но по-родственному. И в то же время отличалась. Если Эберо был никакой, она… ну, как будто в эту преснятину подбросили перца. Не знаю, почему мне так померещилось. Она ведь такая же блеклая была с лица, как брат, да еще, по нынешней моде, у нее были брови выщипаны и волосы надо лбом то ли подбриты, то ли просто туго утянуты под золотую сетку. Поэтому лоб выглядел очень круглым и выпуклым, как у большой рыбины (нехорошо, конечно, благородных дам то с грибами, то с рыбами сравнивать, но что ж тут поделаешь). С ней был мальчишка, года на три младше меня. Весь из себя в кудрях – завивали, не иначе, – щеки румяные, камзол в буфах, штанцы в сборках и бантах – тьфу! Так бы и врезал. Но, во-первых, далеко, а во-вторых, меня учили, что нельзя бить мелких.

Короче, не знаю, как мелкий, а мамаша нас видела. Даже так, сдается мне: Эберо Ивелин свиделся с нами на турнире случайно, а вот сестрица его точно разведала, что мы здесь будем, и притащилась, чтоб на нас посмотреть. А сыночка своего прихватила не столь для приличия, сколь в отместку отцу. Мол, и они в роду не последние.

А вот что замышлял отец, мне неведомо. Спросить было неловко, и я решил дождаться, когда все прояснится само собой. Тем паче что и представление началось.

Я полагал, что тут меня вряд ли чем удивят – будут играть комедию или моралитэ. В Тернберг заезжали комедианты, и я пару раз видал, как они представляют. А в столице лицедеи разве что разряжены будут попышнее да музыкантов при них будет побольше, а в остальном – все то же самое.

И тут я дал маху. То есть, конечно, и комедианты были разряженные, и музыку играли, но это было не главное. Изображали они аллегорию (ну, любят в Тримейне аллегории), но совсем не такую, как на Турнирном поле. Называлась она «Семь планет правят страстями». Про семь планет и как они правят, я слышал – лиценциат Ираклиус успел меня просветить. А здесь это показали воочию.

В зале, отведенном для представления, сферы планетные двигались сами собой по хрустальным небесам. И я бы принял это за волшебство, но полковник Рондинг только посмеялся моему тупоумию и сказал, что все это делают нарочитые механические рычаги, что скрыты за сценой и под ней. Такие механические представления нынче в моде в Карнионе, он там и похитрее зрелища видывал.

Когда сфера оказывалась перед зрителями, то она чудесным, то есть механическим, способом раскрывалась, и из нее выходил как бы дух планетный. А на сцене появлялись люди, кои как бы под этой планетой родились, и хор пел, как ихние страсти планетой управляются. Скажем, когда висела перед нами планета Марс, то выбегали на сцену воины в шлемах и доспехах и начинали рубиться – не по-настоящему, конечно, а понарошку – воинственность свою показывать. А позади них вспыхивали огни – не знаю уж, как пожара не случилось, – восходили кровавые звезды и летали кометы.

А больше всего механического умения понадобилось, когда взошла планета Венера. Из нее вышла красавица в длинных золотых волосах и спела длинную песню (ария называется) про то, как она есть богиня и как красота ее блекнет, как блекнет свет ее планеты на заре, перед красою сегодняшней именинницы. А над планетами, пока она пела, и после – над залом самим – летал какой-то парнишка. Ей-богу, летал, хотя и без крыльев. Даже полковник Рондинг подивился и сказал, что не знает, как оно устроено, так хитро все механик придумал. Уж не знаю, что этот парнишка собою изображал, вроде бы духи свое уж отыграли. Кто-то по соседству сказал, что это гений эфирный, но мне это было непонятно. Я сначала решил, что он не живой, а вроде бы из бронзы сделанный и надраенный. Или там из меди.

Тут забили фонтаны, с потолка дождем посыпались цветы, а среди всего этого заплясали нимфы. Их танец повторяли два раза. А летучий парнишка завис аккурат над нами и скорчил мне рожу. Тоже мне, гений эфирный-бронзовый! Должно быть, механизм где-то заело, и планету с богиней не смогли сразу спустить на сцену. А надо было. Потому как Венера пропела, что она слагает с себя венец и отдает его прекраснейшей из прекраснейших Ориане Стенмарк. И вправду сняла с себя венец, подошла к хозяйской дочери и водрузила этот венец той на голову.

– Барон изрядно рисковал своим подарком, – сказал полковник, – комедианты либо механик могли подменить венец. Они, судя по тому, что мы видели, ловкачи изрядные. Впрочем, не мое это дело.

Потом все, кто представлял аллегорию, так завопили хором и заиграли на всех инструментах разом, что у меня уши заложило. Это называлось «апофеоз». На чем представление и кончилось. И все прошли в главный двор, потому что стол был накрыт там, а в зале нужно было махинерию убирать и к балу его готовить. Тепло же было, хотя и осень, можно и под открытым небом пировать.

За столом мне с почетными гостями, вестимо, сидеть не полагалось. Отправили меня к тем же пажам. Они на угощение, как псы голодные, накинулись, даром что все из благородных семейств. Ну, раз такое дело, стесняться было нечего, ухватил и я себе полцыпленка, да пирога с орехами, да вина хлебнул сладкого, тягучего, точно сироп, – у нас в Веллвуде такого не водилось. И правильно, потому что жажды оно совсем не утоляло, только в горле першило от него, и больше я пить не стал. А за почетным столом – там, конечно, здравицы возглашали, и за здоровье именинницы, и за родителей ее, и за гостей. За отца тоже – он рядом с бароном сидел. Но речей не говорил. Какой-то франт говорил: мол, нынче пиршество недолгое, потому как сегодня празднество в честь юности и красоты, а значит, не столько насыщенья требует, сколь танцев. Так что до ночи они засиживаться не стали, тем более что уже стемнело. Снова в дом пошли.

А я во дворе остался. Что мне эти танцы-пляски? И здесь еще праздновали – те из гостей, что попроще, и прислуга. Потешные огни они жгли, тоже плясали, но танцы не такие, что в зале, и не под арфы с виолами, а под свистульки и хлопанье в ладоши. Кое-кто и борьбу затевал. На это я и хотел посмотреть. Любопытно мне было, как оно в столице заведено. Вдруг чего нового увижу в сравнении с тем, что мне показывал Наирне? Если есть «несские пляски», то почему не быть тримейнским?

Те, с кем я за своим углом стола сидел, тоже по большей части здесь отирались. Кто-то из этой вечно голодной братии норовил еды стянуть, пока слуги не все прибрали, кто-то, как я, по сторонам глазел.

Тут же я увидал и того летучего парнишку. Теперь он уж не летал, конечно, а стоял, к ограде прислонясь, с пирогом в руке. Его, по-моему, никто, кроме меня, не узнал. Да и я бы не узнал, не сострой он мне прежде рожу. Он совсем еще малец был, меньше, чем мне в зале показалось. Наряд, в котором он гения представлял, он успел на простую одежонку поменять. И не медный-бронзовый он был, а рыжий. То есть совершенно. Куда там его императорскому величеству. Не только волосы, но и лицо, веснушками обсыпанное. Даже глаза у него были рыжие.

Мне, однако, хотелось расспросить его, как же ему удалось без крыльев-то летать. И я пошел к нему через двор. Вдруг слышу:

– А вот и пащенок веллвудовский!

Кто ж это, подумал я, среди пажей такой смелый выискался, что я его сейчас по камням размажу? А они расступились, и предстал передо мной во всей красе кузен Дидим. Сбежал, стало быть, от маменькиного надзора и захотел старшим показать, сколь он крут.

– Вот видно птицу по полету, а байстрюка по роже! – продолжал разливаться он. – То-то он в дом не идет, среди всякой швали ошивается!

Пажи, дураки, не смекнули, что это их швалью назвали, стоят, ржут, заливаются. Я было хотел поганцу врезать, но сдержал себя. Я же взрослого мужика убил, а этого сопляка, что мне в подмышку дышит, если размахнусь – одной рукой зашибу. Нехорошо это. А он и рад, голосит себе:

– И мать его, шлюха безродная, через обряды сатанинские своего байстрюка наколдовала!

А вот это он зря. Не стоило ему мою мать черным словом называть. О своей бы вспомнил.

И сказал я:

– Пусть я и байстрюк, зато хорошо знаю, кто мой отец. А ты своего ищи среди лакеев и конюхов, с которыми твоя мать по стойлам валялась.

Не подобает, конечно, о даме такие слова говорить, даже если они правдивы. Но уж слишком этот придурок меня разозлил. Я мог бы и про видама Дидима похлеще чего добавить. Но не успел. Дидим-младший не привык, как видно, чтоб его срезали и в лицо такое говорили. И еще пуще не привык, чтоб над ним смеялись. А пажи, что вокруг нас толпились, заржали громче прежнего и начали пальцами в него тыкать. Я б на его месте наплевал на разницу в возрасте и силе и с кулаками попер бы на противника. Или даже с кинжалом – у него на поясе висел, маленький такой, как игрушка. Только для него это игрушка и была. Побурел с лица кузен Карл… вроде так его звали… или Отто? – и заревел в голос, как девчонка. И бросился в дом – наверняка маменьке жаловаться на мое непотребное поведение. А прочие ему вслед засвистели и заулюлюкали.

Нехорошо я себя повел. Некрасиво. А с другой стороны, это всяко лучше, чем убийц подсылать. И отношения между Веллвудами и Ивелинами хуже уже не станут.

Всякое желание смотреть на борьбу и потешные огни у меня пропало. Оставался еще рыжий, с которым я поговорить не успел. Но тут, как черт в рыночном балагане, выскочил передо мной Рэнди:

– Вот ты где! А тебя господин к себе требует. Идем.

Пошел я за Рэнди беспрекословно, так и не узнав, как люди летают и не разбиваются. И с нелегким сердцем, признаюсь. Не иначе, подумал, поганец успел навонять и Беретруда требует моей головы. Головы моей отец, конечно, не отдаст, а приложить по этой самой голове может.

А потом решил: вряд ли отец станет сердиться из-за этого. Уж если он у себя в Веллвуде допускает такие разговоры про Ивелиншу и муженька ее, то и здесь вряд ли это его покоробит. А вот из-за чего он может и впрямь разгневаться, так из-за того, что я, как дурак, шляюсь один по чужому двору, когда кругом шныряют Ивелины и их прихвостни. Ведь в Тернберге напасть не побоялись средь бела дня, а тут сам Бог велел. Или дьявол.

И когда мы вошли в особняк, я склонился к тому, что отец будет меня честить именно за это. Никаких признаков скандала не было заметно. Кузен Отто (или Карл?) не ревел, маменька его не визжала, они вообще словно сквозь землю провалились, «расточились, как дым», как говорил лиценциат Ираклиус. Музыканты играли, дамы и кавалеры то кружили, то скакали попарно. Чисто птичий двор, только кудахтанья не слышно. Хорошо еще, на полу камышовые циновки уложили, а то бы топот музыку заглушал.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

Поделиться ссылкой на выделенное