Наталья Резанова.

Дорога висельников

(страница 2 из 38)

скачать книгу бесплатно

Хотя когда происходит – не всегда это приятно и удобно. Когда мы поднимались к цитадели, то на улице, ведущей к площади, у какого-то возчика то ли колесо с оси слетело, то ли еще что. А воз был со скобяным товаром, его так просто с места не сдвинешь. И по улице (помнится, Глиняной она называлась, а может, и Песчаной) проехать стало затруднительно. Народ, конечно, сбежался, кто-то советы умные давал, как водится, кто-то ругался.

Конрад, один из отцовых оруженосцев, сказал, что дело дохлое, надо поворачивать и объезжать по другой улице. А другой, Рэнди, ответил, что не подобает благородному дворянину сворачивать с пути из-за мужичья, и он, Рэнди, сейчас разрубит этот воз к чертовой матери, и мы пройдем по клятому скобяному товару, как по трупам павших противников. Отец только улыбался, слушая эту похвальбу, – так, углом рта.

– Господин мой, – обратился я к нему. – Дозволь, я подойду посмотрю, что там происходит. Сдается мне, что там больше глотки дерут, что улица перегорожена, а на деле проехать вполне можно.

– Что ж, посмотри, – ответил он.

Я спешился, передал повод Лентяя Конраду и двинулся по улице. Хорошо, что дождя давно не было, а то бы в грязи утоп.

Если б я был во дворе Веллвуда, люди бы расступились, чтоб пропустить меня. Но здесь по большей части не знали, кто я. Да и одет я был не пышнее, чем Конрад с Рэнди, отец щегольства не поощрял. Поэтому пришлось проталкиваться, орудуя локтями и расправив плечи. Кто-то брякнул насчет «наглого щенка, который прет поперек приличных людей», но я уже ходил через городскую толпу и знал, что этим все и ограничится. Кошелек, конечно, срезать могут, но у меня не было с собой кошелька, и я без страха продвигался вперед.

Но мне так и не удалось увидеть, что там в точности произошло с возом, можно ли было его сдвинуть и оставалось ли места довольно, чтоб пропустить всадников.

Не знаю, что заставило меня повернуться в тот самый миг, когда что-то острое кольнуло меня в бок. Уроки Наирне, на тех самых боках проигравшего все возможные варианты ударов? Или промелькнувшее в памяти лицо Давины, смотревшей так, будто хотела о чем-то предупредить? Так или иначе, я дернулся, отпихнув того, кто был рядом, и лезвие, вместо того чтобы войти между ребрами, скользнуло по ним. А я успел схватить руку, державшую кинжал. И лишь потом увидел того, кто меня ударил.

Плотный мужчина на голову выше меня. Коричневый суконный кафтан, берет без пера и плащ, слишком длинный и плотный для такого солнечного дня.

А больше я ничего не успел рассмотреть, разве только что глаза у него были слишком близко посажены к переносице.

Сам не знаю, почему я не заорал и не позвал на помощь. Наверное, потому, что не привык бояться. А от Наирне во время наших учебных боев получал больно и основательно.

Однако этот кинжал был не учебный, не деревянный и не затупленный. Человек в плаще снова занес руку, несмотря на то что я не отпускал его запястья. Но он был уверен, что легко может меня стряхнуть.

Ведь он был гораздо сильнее.

Я не думал тогда о наставлениях Наирне. Тот вколотил их в меня так, что думать не нужно было. Я просто делал так, как нужно было поступать, когда противник больше и тяжелее. Нырнуть, уйти в сторону, чтоб его тяжесть обернулась против него. Тогда, учил Наирне, нападающий может напороться на собственный клинок.

И случилось так, как говорил Наирне. Он только не говорил, как гнусно чавкает плоть, когда в нее погружается металл.

По самую рукоятку.

Человек в суконном камзоле и с кинжалом в животе сложился и упал в грязь у моих ног. И я вдруг почувствовал, что кругом свободно. Люди расступились. Но не разбежались. Как будто издалека я слышал:

– Мальчишка на почтенного господина напал!

– Зарезали! Господи, спаси и помилуй нас!

– Держи убивца!

– Что ты брешешь! У него и оружья-то нет!

– А что у него рука в крови?

Оружие у меня было. Тоже кинжал. Но я не вынимал его из ножен. А рука у меня и вправду была в крови. Но я не знал, чья эта кровь.

Лишь сейчас я ощутил по-настоящему, как дико болит располосованный бок и кровь пропитала рубаху и куртку и стекает по рукаву, в грязь, туда, где лежит убитый мной человек.

Отец уже был рядом, и Конрад бил кого-то по зубам, и Рэнди, кажется, рубил проклятый воз, прокладывая дорогу… А может, мне это примерещилось. Потому что больше я ничего не помнил.

Очнулся я уже в крепости. Было очень стыдно, что я потерял сознание, как балованная девица. Тем более что гарнизонный лекарь, который осматривал меня и наложил повязку, сказал, что рана, слава богу, неглубокая и завтра я уже буду на ногах.

– Если бы мальчик не вздумал драться после того, как его порезали, он бы не потерял столько крови и не лишился бы чувств, – добавил он.

– Если бы мальчик не вздумал драться после того, как его порезали, он был бы уже мертв, – ответил полковник Рондинг.

Отец промолчал. Но я понимал, что кругом перед ним виноват.

– Прости меня, господин мой. Я подвел тебя… втравил в беду… Если б я туда не пошел…

– Не говорил глупостей, – оборвал он меня. – Я сам разрешил тебе идти.

Больше он ничего мне не сказал, и я понял, что он на меня не сердится. Но он был мрачен.

А другие – те говорили много. И наши из Веллвуда, и люди Рондинга, и лекарь. Говорили, что мне повезло, как редко кому везет, потому что, не увернись я, лезвие дошло бы до сердца. А так – царапина. И что я оправдал свое имя – Сигвард, удачливый. И что я молодец, не каждому в мои лета удается завалить здоровенного грабителя. Интересно было бы послушать, что сказал бы Бранзард, но его не было в крепости, и в Тернберге тоже, он, оказывается, уехал с матерью к родственникам в Карниону.

В тот вечер мне дали выпить вина больше, чем обычно в Веллвуде. Лекарь сказал, что это полезно, потому что возмещает потерю крови. Может, он еще и намешал туда макового отвара или еще чего-нибудь, поскольку я очень быстро уснул.

Но если и намешал, то недостаточно. Посреди ночи я проснулся. Бок под повязкой сильно ныл и вдобавок чесался. Я лежал в комнате Бранзарда, она же осталась пустой на ближайшие месяцы. А в соседней комнате я услышал голоса. Отца и полковника Рондинга. Должно быть, пьют и беседуют, догадался я.

Подслушивать нехорошо, это всякому известно. Но если б я подал голос, это означало бы, что я жалуюсь на боль. И я решил промолчать.

– Какой, к черту, грабитель? – говорил отец. – Мы нашли за углом у коновязи нерасседланного коня, в седельных сумках – два заряженных пистолета. Много, ты думаешь, народу в Тернберге разъезжает с таким оружием по улицам?

– Но он не пустил его в ход?

– Думаю, сначала он собирался стрелять. Но этот дурак с застрявшим возом преподнес ему подарок. Да и я хорош – отпустил Сигварда одного. Тот и решил в толпе подобраться незаметно.

Последовало короткое молчание. Наверное, полковник разливал вино. Потом он проговорил:

– Да, нажил ты себе врагов, когда был лесным хозяином…

– Нет, Аймерик. Мои враги и покушались бы на меня. Какая им выгода от того, что Сигвард умрет? Ты сам знаешь, кому от этого будет выгода.

– Ты об Ивелинах?

– О ком же еще?

Полковник Рондинг еще помолчал, потом ответил непонятно:

– Я полагал, Веллвуд – майорат…

– Нет. Наша семья изначально следовала тримейнскому праву, когда глава рода по собственной воле назначает наследника, независимо от старшинства по рождению. Правда, последние сто лет наследовали старшие сыновья. Оттого Ивелины ничего и не получили.

– Но… случись что… они имеют право…

– Вот именно! – Что-то грохнуло, наверное, отец ударил кулаком по столу, и посуда подскочила. – Это все давно началось… Думаешь, я спроста все эти годы держал Сигварда при себе, хотя ему давно следовало получить надлежащее воспитание и обучение?

– Не сказал бы, что он надлежащим образом не обучен… Значит, сегодняшнее покушение было не первым?

– Нет. Он просто не знает. Только раньше мне удавалось их предупреждать. Правда, это было давно, и я решил, что Ивелины наконец унялись. Энид в это не верила. Во время своей последней болезни она твердила: «Женись, найди жену с влиятельной родней, и пусть у тебя будут законные дети. Пусть мой сын не станет наследником, зато останется в живых. Поклянись, что так и сделаешь!»

– И ты поклялся?

– Поклялся… чтоб успокоить ее. Каждая мать сходит с ума из-за своего ребенка и что угодно придумает, чтоб защитить его, и она к тому же была больна…

На сей раз Рондинг отвечал медленно, взвешивая каждое слово:

– Я знал госпожу Энид как женщину чрезвычайно разумную и рассудительную. И никакая болезнь не могла этого изменить. Полагаю, она была права.

– Да я и сам понимаю, что права. Но – что, я эту жену с влиятельной родней из шапки вытряхну? И нет у меня желания жизнь менять. Годы не те, я ведь старше тебя…

– Ничего. Сорок лет – не старость.

– Сорок два.

– Все равно. Подумай об этом. Наверное, когда парламент созовут, придется ехать в столицу, вот там и озаботься.

– А Сигвард?

– А что Сигвард? Парень сам способен о себе позаботиться и сегодня это доказал. Он – не то что мой Бран, которого мать избаловала до невозможности. Не век же ему у тебя под крылом сидеть. Хочешь, отдай его ко мне под начало. Или собираешься послать его учиться, как сам учился?

– Не знаю. Я своему отцу был послушен, хоть у него под старость голова была не в порядке. Меня в университет услал, проклятых братца с сестрицей в дом принял… Ладно, черт с ним, давай лучше выпьем.

Они снова чокнулись, потом отец спросил:

– Так ты уверен, что молодой император вновь созовет парламент?

– Ну да. Мне кузен Меран из Тримейна написал, будто император не раз заявлял, будто его кумир – великий Йорг-Норберт, а тот именно с созыва парламента начал свои реформы…

И они принялись говорить о политике и более ни о чем интересном не сказали. По крайности, пока я не уснул.

Утром я не признался отцу, что слышал их с полковником разговор. И вообще не признался. Как-то неловко было. И я был бы последним дураком, если б стал выспрашивать у отца, что и как. Да я и без того многое понял.

Ивелины – это двоюродные брат и сестра отца. Называть их так не совсем правильно. Беретруда Ивелин вышла замуж за видама Дидима и носила теперь его имя, и оставался лишь Эберо Ивелин. Но отец всегда называл их только так, не разделяя. Они были детьми младшего брата моего деда Рупрехта, а тот, как водится, не получил в наследство ничего. Но не стал служителем церкви, как обычно поступают младшие сыновья, а сумел найти жену из хорошей семьи и с приданым. Поскольку она была единственной наследницей, он принял фамилию жены и стал именоваться Ивелином. Потом старшие Ивелины умерли, а сирот взял под опеку дед Рупрехт. Так что Эберо и Беретруда выросли в Веллвуде. Они вроде бы были на насколько лет моложе отца, который, к слову сказать, был младшим из дедовых сыновей, просто старшие все поумирали во младенчестве. После того как отец унаследовал Веллвуд, Ивелины переехали в Тримейн, в дом, который остался им от матери. Это было задолго до моего рождения, и я их ни разу в жизни не видал. Не знаю, что произошло между Ивелинами и отцом. Я знал, что между ними существует вражда. Но не догадывался, что такая. А должен бы. Однако я никогда не думал о себе как о наследнике Веллвуда. В прежние времена бастарды наследовали имения, титулы и даже престолы, но те времена давно прошли, я это слышал и читал.

А Ивелины, выходит, так не считали. Иначе с чего им меня убивать? И они пытаются это сделать не впервые – так сказал отец. А я, дурак, и не замечал ничего. Тогда, наверное, отцу надо поступить, как он поклялся.

Была еще одна вещь, которой я не понял и о которой не решился спросить. Что значит «лесной хозяин»? Может, название какой-то должности, вроде смотрителя императорских лесов? Но близ Тернберга таких не было. Хотя это не обязательно должно быть в нашей провинции…

Моя рана заживала хорошо, и я попросил разрешения заниматься с полковым учителем фехтования. Он был хуже, чем Наирне, но нужно упражняться каждый день, верно? В город меня до самого отъезда больше не выпускали, и нужно было что-то делать. К тому же полковник Рондинг сказал отцу, что готов взять меня на службу. Правда, дворянских сыновей принимали в кадеты с пятнадцати лет, а мне еще и четырнадцати не исполнилось, но разве все кругом не твердили, что я сильнее своих сверстников?

Однако речи о воинской службе снова не возникало. Значит, все же университет…

В Веллвуд мы вернулись без всяких происшествий. А уж там шуму было! Конечно, слухи о моем приключении до замка дошли, и я надеялся, что к нашему возвращению они улягутся.

Не тут-то было! Женщины кудахтали, как целый курятник разом, да и от мужчин было шуму изрядно. Рэнди и Конрад так хвастались, будто мы все вместе уложили целую ораву разбойников.

Но Наирне и не подумал меня похвалить. Он сказал, что если б я не хлопал ушами, то не позволил бы убийце подойти близко и порезать меня, как барана. А больше всего ругал меня за то, что я убил того человека – надо было лишь ранить его, дабы отец и полковник Рондинг могли его допросить. Я уже знал, что при убитом не нашли ничего, что указывало на его нанимателей. Должно быть, это дошло и до Наирне. Но я не обижался на Наирне, к тому же он был кругом прав.

И вскорости все стихло и вернулось к обычному течению жизни – так думал я. Но забыть о случившемся не получилось. И вовсе не оттого, что меня тревожил призрак убитого. Случилось так, что я услышал разговор двух стражников, сменившихся с караула. Непреднамеренно. Они раздобыли пива, хлеба с сыром и устроились в одной из пустовавших кладовых. А там в стенах есть отверстия – Рейнмар объяснял, чтоб воздух проходил, – и иногда бывает все слышно. А я в это время шел по коридору. И, может, из-за того, что я услышал в ночь после покушения, мне уже не казалось, что подслушивать – такое уж преступление. Порой через это можно узнать нечто полезное. И я остановился.

– Нет, – говорил один, – бабьи сказки все это. И не след мужчине их повторять.

– А я тебе говорю – что-то в этом есть. Ты где-нибудь слышал, что мальчишка взрослого мужика в драке одолел? И посмотри на него! Его ножом пырнули, другой бы пластом лежал, а этот бегает как ни в чем не бывало! Говорю тебе, Вик, дело здесь нечисто.

– Тише ты, Ник! Господин за такие разговоры высечь может, а не то и повесить…

– А если б ничего не было, разве бы он за такое карал? Да и кто нас здесь услышит? Верно старые люди сказывают – его мать совсем хворая была, вот она ради того, чтоб сына родить и господина при себе удержать, с нечистой силой связалась. Тогда-то эта ведьма Давина в замке и появилась. Они вдвоем колдовские обряды творили, это те, кто тут тогда жили, точно знают.

– И господин это допускал? – ужаснулся Ник (или Вик?).

– То-то и оно, что допускал! А может, что и похуже было. Иначе с чего ему эту бабку деревенскую до сих пор в замке держать?

– Ты язык-то попридержи! Одно дело – про бабьи дела болтать, они завсегда сатане служат, городские ли, деревенские, знатные, простые, рожают там или нет – все равно. А другое – про господина!

И Вик (или Ник?) заткнулся. А я побежал прочь. Мне было не по себе. И даже не из-за того, что они говорили обо мне.

Я помнил свою мать доброй, тихой и спокойной. Ничем она не была похожа на тех, кто, как говорят, летает на шабаш и скачет вокруг костров. Но я был тогда так мал и так мало знал! А она так рано умерла! Неужели ради того, чтоб родить меня, она совершила что-то ужасное? И заплатила за это собственной жизнью?

А отец? Как он мог допустить такое? Или… все было наоборот? Именно он, а не мать, совершил сделку с нечистой силой? Иначе почему он не отослал Давину? Наверняка она колдовала для него… только зачем? Это беднякам и неудачникам да еще уродам нужно искать общества нечисти, чтоб урвать долю удачи. Но у отца все было от рождения и по праву! По праву рождения… а о моем рождении говорят, что здесь дело нечисто. И вовсе не потому, что родился я вне брака.

А ведь отец знал, знал об этих разговорах и делал все, чтоб они до меня не дошли! Эти дураки болтали, что если их услышат, то высекут или даже повесят. А если отец кого-то обещал повестить, он это сделает. Может, уже и делал прежде, потому что раньше я ничего такого не слышал.

А что б я сделал, если б услышал раньше, сопляком еще? Наверное, заплакал бы. А потом пошел бы к отцу и спросил: правда ли, что вы с матерью служили сатане и он за это послал вам меня?

Но я уже был почти взрослый, уже убил своего первого врага и кое-что начал понимать. Отец вызнал бы, откуда я про это прослышал, а я вовсе не хотел, чтоб Вик и Ник, какие они ни есть дураки, болтались на воротах замка. Хотя высечь их было бы полезно. Но для этого найдется другая причина. А если их повесят, люди уж точно поверят, что я – дьявольское отродье. Хотя, если б я был таким, отец Гильдас ни к мессе бы меня не подпускал, ни к причастию. А он очень давно живет в замке, еще со времен деда Рупрехта, был здесь, когда я родился, крестил меня, и матушка наверняка ему исповедовалась. А ее похоронили по-христиански, в освященной земле, пусть и не в родовом склепе. И отец исповедуется ему до сих пор.

Нет, исповедь есть тайна. И я не пошел к священнику. И к отцу тоже не пошел.

Кроме них, я мог узнать о том, как все было, только у Давины. Если она пожелает ответить. Впрочем, если не пожелает, это тоже будет ответ.

У Давины, единственной из женской прислуги, была своя комната – под самой крышей замка. Туда вела такая крутая лестница, что я изумлялся – как она при своих летах и толщине туда взбирается. А она отвечала: зато без дела сюда никто не потащится. Я у нее бывал не раз и знал, что никаких ужастей, каких ожидают от жилища ведьмы, там не водится. Никаких черепов, жаб, летучих мышей, черных котов и сушеных змей. Или это не ведьмам, а чернокнижникам положено? Если там и было что сушеное, так это травы, которыми пропахла вся комната. А Давина сидела за столом и разбирала их на кучки. И не подняла головы, когда я вошел.

– Давина, – спросил я, – ты – ведьма?

– А, – произнесла она спокойно, – до тебя наконец дошли эти слухи… Ведь говорила я твоему отцу – лучше тебе все рассказать, а не оберегать до бесконечности.

У меня подкосились ноги, и я опустился на скамейку у стены.

Давина оставила свои травы и посмотрела на меня. Но голос ее был так же спокоен.

– Знаешь, мальчик, что самое страшное на этом свете?

Вопрос ее застал меня врасплох, и я пробормотал в ответ нечто невразумительное.

– Самое страшное, мальчик, как убедилась я за свою долгую жизнь, – это дураки. А болтливые дураки, знать не знающие, о чем говорят, – худшие из них. Я не ведьма. Я лекарка и повитуха. Очень хорошая повитуха. – Давина с гордостью посмотрела на свои сморщенные руки. – Я спасла гораздо больше женщин и младенцев, чем целая толпа напыщенных болванов, которые носят мантии и бормочут по-латыни. А они заранее приговорили к смерти и тебя, и твою мать. Сказали, что женщина с таким слабым сердцем разродиться не сможет. Но у господина Торольда хватило ума послать к черту всю эту ученую братию и позвать меня. И потому ты родился живым и здоровым, а твоя матушка, светлая ей память, прожила достаточно долго, чтоб увидеть, как ты растешь. А те, кто ничего не смыслит в умении принять роды, назвали это колдовством. Вот все, что ты должен знать, и довольно об этом.

– А отец… – промямлил я.

– Что «отец»?

– Он правда ни при чем… к нечистой силе…

– Если защитить старую женщину от злых людей – это колдовство, то твой отец настоящий колдун и есть. А если тебе кто-то скажет что-то другое, можешь его избить. Разрешаю.

Я понял, что больше Давина мне ничего не скажет. Но этого было достаточно. И бредни Вика и Ника и им подобных сейчас казались мне глупостями, не стоящими внимания.

Рассказ Давины успокоил мою душу, но жизнь от этого спокойней не стала. Я неправильно истолковал происходящее – поездки отца, визиты соседей, встречи с полковником. Думал, что это означает близость войны. А речь шла о созыве парламента, каковой в Тримейне уже много лет не собирался.

В общем-то, я пока плохо представлял, для чего парламент нужен. Наверное, это мне должен был преподать лиценциат Ираклиус, но не успел. И меня ничуть не удивило, что представлять дворянство Тернберга в парламенте должен отец. Что меня удивило гораздо больше – его повеление ехать с ним в столицу. Я обрадовался. После возвращения из Тернберга отец как будто меньше стал обращать на меня внимания, как бы примерно я ни исполнял наставления Наирне. Я даже подумал, не прогневал ли я его чем-нибудь. Выходит – нет.

В имперской столице Веллвуды не имели собственного дома. А Ивелины имели. Даже два. Тот, который им достался по наследству и где теперь жил Эберо Ивелин, и особняк сестрицы его Беретруды, то есть не ее, конечно, а мужа ее, видама Дидима, про которого отцовы оруженосцы говорили такое, что повторять не след. Я не знал, где отец жил, когда учился в Тримейне. При университете есть целый большой квартал, настоящий город в городе. И Бранзард сказывал, что у них там свои законы, свои правила, хотя вольности им подрезали в сравнении с прежними временами. И жилье схоларам университет дает, но это уж для совсем неимущих, кто не может за кров заплатить. Так что вряд ли отец в этих казармах, или как их там кличут, обитал… Может статься, что как раз тогда он жил в доме Ивелинов. Это было до их ссоры, тем паче что братец с сестрицей, бывшие тогда немногим старше, чем я сейчас, состояли под дедовой опекой и жили не в столице, а, как я уже говорил, у нас в Веллвуде. Странно это теперь представить.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

Поделиться ссылкой на выделенное