Лев Пучков.

Сыч – птица ночная

(страница 5 из 37)

скачать книгу бесплатно

К концу второй недели я неожиданно обрел еще одного партнера – правда, в сфере, далекой от книгопродажи.

– Вы холостой, живете одиноко, от вас за версту разит отсутствием женского ухода, – как-то вечером безапелляционно заявила главбух «Егора» Ольга Алексеевна Толковая. – Поедемте ко мне домой, я вас накормлю хорошим ужином. Или вы стесняетесь?

Ну что вам сказать? Я вообще-то всегда испытывал определенного рода трудности в общении с прекрасным полом – особенно на первой стадии знакомства. А Ольга Алексеевна, как я успел заметить, имела в фирме репутацию ханжи и пуританки: строгая тройка (юбка чуть выше щиколотки, блузка застегнута под горло), большущие очки с толстыми стеклами, минимум макияжа, сухой официальный тон со всеми – независимо от чинов и социометрической значимости. В свои тридцать пять она умудрялась выглядеть на все сорок и с любой стороны была похожа на завуча образцово-показательной школы. Никаких эротических флюидов, свойственных нормальным светским дамам ее возраста, она не испускала – понятия «секс» и Ольга Алексеевна Толковая (а фамилия как вам?) были сопоставимы примерно так же, как завод железобетонных конструкций и полотна Микеланджело.

Так вот, предложение это было столь неожиданно, что я растерялся и с минуту стоял в дверях (я собирался уходить домой), теребя шапку и разевая рот наподобие скумбрии.

– Испугались? – по-своему истолковала мое молчание Толковая. – А на вид вы храбрый. Да, думала я, что врут злые языки. Да, до чего же внешность бывает обманчивой! Да…

– Да нет, отчего же, – с трудом выдавил я – молчать и далее было просто неловко. – Поехали…

И мы поехали – у Толковой своя машина, симпатичный «Фольксваген-универсал». Спустя полчаса ужинали при свечах, в процессе выяснилось, что дама вот уже три месяца пребывает в состоянии развода с последним мужем (выперла за хроническое тунеядство и алкоголизм), детей не имеет. А далее… В домашней обстановке Ольга Алексеевна оказалась совсем не такой чопорной и неприступной, а после третьего бокала вина похорошела и распустилась, аки эдельвейс на заброшенном альпийском лугу. Вдобавок она оказалась первоклассным провокатором: мне было заявлено, что, приглашая малознакомого мужчину провести вечер вместе, дама ни на что такое особенное не рассчитывала. Просто ей скучно, а я выгляжу вполне одиноким и неприкаянным – вот и… А по поводу секса – боже упаси! Никакого секса ей от меня не надо. Нет, она в принципе не против – она тоже человек, но прекрасно изучила нынешнее поколение мужчин, у которых в голове только один бизнес и полное отсутствие интереса к противоположному полу. Это называется импотенция нации – со всеми вытекающими последствиями. Поэтому она не рассчитывает…

Ну, насчет импотенции она зря. Нет, живописать не стану – буду краток, приведу только отправные моменты. Я просто вынужден был реабилитировать свое несправедливо обиженное поколение – потому и преисполнился агрессии и нездорового азарта. Непосредственно после высказывания о тотальной импотенции нации я несанкционированно вошел в зону комфортабельности госпожи Толковой (а это что-то около пятидесяти сантиметров), изорвал в клочья ее трусики, той же участи подверг бюстгальтер и в течение последующих десяти минут ударно доказывал, что не такое уж мы и импотентное поколение.

По окончании процедуры вечернее платье госпожи Толковой оказалось завязанным каким-то невероятным способом у нее на голове, оная же госпожа весьма натуралистично и яростно крикнула несколько раз, заполучив третий кряду оргазм, и попросила пощады – дескать, она оказалась не права и допустила в отношении моего поколения непродуманное высказывание.

А мне это мероприятие неожиданно здорово понравилось. И был я беспощаден – в течение ночи еще три раза отстаивал состоятельность своего поколения. При плотном контакте выяснилось, что у нашего главбуха все на месте. Все, что положено, – трепетно и упруго, вполне приспособлено к непрерывному эксплуатационному циклу, темпераментом главбух не обижен, и давно не видел этот главбух мужика. А еще выяснилось, что главбух замечательно пахнет, способен ворковать хрипловатым шепотом, от которого мурашки по коже идут, и заводится так, что при вхождении в заключительную фазу производства начинает ругаться матом, царапать спину партнеру и подвывать наподобие уссурийского тигренка. Ну – это уже детали, это уже лишнее…

В общем, стали мы с Ольгой Алексеевной тайно общаться. Толковая не пожелала придать огласке наши отношения, хотя причин тому я не видел: мы оба были холосты, независимы и не принадлежали к той категории граждан, которым необходимо скрывать от всего мира наличие секспартнера. В офисе Ольга делала вид, что едва меня терпит, и категорически пресекала любые поползновения к внеплановым ласкам на рабочем месте – даже если была стопроцентная гарантия, что никто этого не заметит. Как-то в обеденный перерыв я, будучи обуян нештатным приступом похоти, попытался на скорую руку подвергнуть главбуха интиму: тихо просочился в кабинет, закрыл дверь на щеколду, молодецки сграбастал хозяйку кабинета в охапку и водрузил на стол ее аппетитную попу – и уже пристроился было урчать, пуская слюни от вожделения, как вдруг… Нет, тот трехкилограммовый гроссбух оказался на столе не случайно – он там всегда лежал. Я просто не обратил на него внимания. Короче, получил гроссбухом по черепу, получил коленкой в промежность, предупреждение получил – последнее китайское, как водится, и на неделю лишен был секспайка. Отлучили от плоти нежной – без права на апелляцию.

Вот так мы и жили: днем официальная физиономия, очки, презрительные взгляды, а вечером – украдкой, урывками, не системно, – розы и шампанское, интимный полумрак в наглухо зашторенной комнате и предвкушение экстатического восторга сопрягающихся тел и душ на фоне нахального полового разбойника Хулио Иглесиаса. Романтика! Позже, когда наши отношения приобрели более плавный характер, я оглянулся и в смущении почесал затылок. Интересная картина вырисовывалась. Получалось, что те немногочисленные дамы, которые в течение двух последних лет имели неосторожность связать со мной свою судьбу, в той или иной степени страдали шпиономанией. Всем им хотелось чего-то такого загадочного и таинственного – и чтобы непременно эксклюзивного плана, не как у всех. Одна француженка, например, на верхней фазе плотского восторга исступленно причитала, что обожает совокупляться со шпионом, – и, насколько я разбираюсь в таких вопросах, это было вполне искреннее проявление чувств, так сказать, истина в первой инстанции. И что характерно – я за ними не бегал, не лез из кожи вон, чтобы понравиться. У меня вообще определенные проблемы в отношениях с дамами – я страшно стеснительный в первой стадии ухаживания, когда потом разгоряченных тел и свежим эякулятом еще не пахнет, а необходимо подать себя. Проявить как всесторонне развитую личность, а не набор гормонов. Иными словами, эти дамы сами меня выбирали. Как будто женская интуиция подсказывала им, что я не просто средних кондиций мужичонка, в меру симпатичный и ничем внешне не примечательный, а патологический пес войны, негодный к мирному существованию и не способный долго жить среди нормальных людей…

Со временем жизнь моя, как мне показалось, выровнялась и вошла в колею. К Вовке я относился, как к младшему брату – взбалмошному, одаренному и совершенно беспомощному ребенку своей эпохи, который не может обойтись без моего участия во всех своих делах. В коллективе «Егора» я быстро занял свою нишу – там работали неплохие ребята, по большей части молодые и мало испорченные нашей эпохой тотального хапужничества, индивида оценивали по степени симпатичности физиономии и деловым качествам, так что для меня не составило особого труда всем понравиться и приглянуться. На первых порах, правда, не обошлось без нюансов: секретарша Пошехонского Аленка, движимая противоречивыми чувствами, не совсем правильно определила мою сексориентацию и не преминула поделиться своими наблюдениями со всеми окружающими. Нет, злоязычие не являлось неотъемлемой чертой этого белобрысого симпатичного длинноногого создания двадцати четырех лет от роду, отягощенного великолепной косой, большущими синими глазами и красивыми пухлыми губками, вызывающими стабильный приступ эрекции у гетероориентированных посетителей головного офиса «Егора». Просто вышло маленькое недоразумение.

Аленка, как и положено молодой очаровательной леди нашей эпохи, беззастенчиво спала со своим шефом – Пошехонским то бишь. При этом она понятия не имела о психологии внутриколлективных отношений, как, впрочем, и о психологии вообще – задача ее была проста и по-своему близка каждой женщине: как можно крепче привязать к себе объект обласкания, покорить его, а в конечном итоге – женить на себе. А Пошехонский, получивший европейское образование и имевший совершенно определенное понятие обо всех этих психологиях, свои отношения с Аленкой усистемил в своеобразный график цикличности.

«… fucking passion…» – вот такую писульку я как-то в процессе своей деятельности обнаружил на листке Вовкиного перекидного календаря в числе нескольких других задач на день. Обнаружил и смутился. Это что ж получается – выкормыш Альбиона настолько безнадежен, что наряду с профессиональной деятельностью планирует свои эротические забавы?!

– Да ну, перестань! – счел нужным объясниться Вовка, заметивший, как у меня округлились глаза при прочтении его заметок. – Это несколько в ином контексте. Просто зарывается девчонка, дистанцию держать не умеет. Воображает себе черт знает что… Читай так: дистанцироваться, поправить, поставить на место, ну, как там еще у вас… оуэммм… то есть у нас говорят?

– Об х…й треснуть, – компетентно предложил я. – Если речь идет о воспитательном процессе.

– Вот, точно! – обрадовался Вовка. – Именно так – треснуть, да покрепче! Чтобы не думала, что уже все достигнуто, не воображала себе черт знает что. Чтобы искала расположения усердием и радением. Чтобы… в общем, чтобы в течение определенного периода больше проблем на этот счет не возникало…

Получилось так, что на службу я поступил именно в тот период, когда Пошехонский планово дистанцировался от своей постоянной пассии: вел себя с ней показательно сухо и официально, обращался на «вы», избегал даже мимолетного уединения, а о каком-либо намеке на интим, сами понимаете, вообще не могло быть и речи. Данный период, как потом я вычислил, длился примерно две недели и периодически повторялся – примерно раз в квартал, по Вовкиному графику. Пошехонский в это время образцово пускался во все тяжкие: оттягивался в кабаках с первыми попавшимися девчатами, упивался вдрызг и необременительно для питейного заведения буянил. Аленка, не желая уступать начальнику ни в чем, предпринимала ответные акции, которые, впрочем, ограничивались ни к чему не обязывающим флиртом с сотрудниками фирмы.

А тут – представьте себе – я! Возник из ниоткуда, аки рыцарь долгожданный во вспоможение заласканной драконом принцессе. Свеженький, незатасканный, ни о чем таком не подозревающий. Аленка, естественно, с ходу обрушила на меня все свои прелести. А у меня – период профессионального становления, необходимо максимально расположить к себе начальника и в зародыше заглушить все негативные факторы, препятствующие этому основному делу. Вот я и глушил: на Аленку – ноль внимания, дежурная улыбка, пустота в глазах, холодная галантность, не более. И все служебное время – с шефом.

– Они любят друг друга, – по секрету сообщила уязвленная в лучших чувствах Аленка обиженным мною секьюрити. – Они нашли друг друга. Теперь я понимаю, я все понимаю! Понимаю, почему господин Шац не обращает внимания на симпатичных дам. Понимаю, отчего господин Пошехонский иногда так странно себя ведет…

Вот так: несколько фраз, высказанных не вовремя обиженной девчонкой, случайное наличие благодарных слушателей – и привет! На меня долго косились все кому не лень, а я пребывал в неведении – вплоть до того момента, пока любознательная Ольга Алексеевна в порядке эксперимента не пригласила меня в гости. Эксперимент, как вы уже знаете, не удался, и ошеломленная моим стремительным натиском главбух между делом сообщила мне, откуда ветер дует. Мы с Пошехонским после этого долго устраняли последствия легкомысленной Аленкиной болтовни: Вовка вынужден был проводить вдумчивую разъяснительную работу со своей взбалмошной пассией, а я изо всех сил доказывал, что страдаю преувеличенной тягой к прекрасному полу и вообще весь из себя мужик мужиком. При этом дело доходило до скандалов с Ольгой, которая упорно отказывалась обнародовать нашу «порочную» связь, и, утверждая, что ей наплевать на мои отношения с другими женщинами, тем не менее ревновала меня ко всем подряд особям, не отягощенным вторичными половыми признаками мужской направленности. В общем, черт-те что и сбоку бантик…

Итак, показалось мне, что жизнь моя вошла в колею и приобрела новую направленность, отличную от прежней, военной эпохи, напоенной дикой экзотикой Приграничья и измеряемой в «акциях». Показалось мне, что появилась у меня семья: Ольга, Вовка, фирма… Да, показалось…

В субботу вечером мы с Вовкой вне графика зависали в «Элефанте» – Аленка, категорически не желавшая признавать зарубежных методик дистанционного почитания шефа, раньше срока «забыковала» и устроила большущий семейный скандал в головном офисе. Скандал потребовал от Пошехонского изрядного напряжения моральных и физических сил и нашел свое отражение в поэтической форме:

@STIH = Как ядра органайзеры летали!

Тетради, ручки брызгали шрапнелью!!

И в панике клиенты удирали!

Дивясь такому буйному веселью!!!

P.S. Йо-хо-хо! Покажем вредным англичанам, где раки зимуют! (Это я сочинил, сидючи в приемной и прислушиваясь к разъяренным Аленкиным крикам и невнятным причитаниям Пошехонского, доносящимся из его кабинета.)

– Убью гадину, – потерянно пробормотал раскрасневшийся Вовка по окончании сражения, когда его пассия стремительно покинула офис, забыв впопыхах шарфик и сумочку в шкафу. – Убью! Чего я ее терплю? Никак не пойму – ну что в ней такого?! Гадина! Мегера!

– Лучше женись, – мудро посоветовал я. – И все образуется. У вас любовь – я же вижу. Богатая и знатная невеста тебе без надобности – сам такой. А девчонка на все сто, с какой стороны не подойдешь.

– Да понимаю я! – горестно махнул рукой Вовка. – Все понимаю. Мне больше никто не нужен, я чувствую. Но жениться? Нет, сначала я ее отдрессирую как следует, чтобы потом не мучиться. Я ее сначала это… как это будет более объектно?

– Приведу к нормальному бою, – подсказал я. – Только тут, Вольдемар, процесс, чреватый обратной связью. Аленка – еще тот фрукт. Кто кого выдрессирует – бабушка надвое сказала…


Итак, вечером мы сидели в «Элефанте». Пошехонский обееручь имел двух хорошеньких белоголовых особей младого возраста, чьи лобки едва прикрывали коротенькие юбчонки, был слегка взвинчен и жаждал психореабилитации.

– А я ему, в натуре – нэ-нэ, блин! А он, мля, в натуре – ну че за дела, пасаны! Блин, кочумайте, пасаны – от винта! Ну, я секу – не-е-е, неконкретный пасан! Ну че – я ему: короче! Че ты тут, в натуре, понты гонишь?! А мы с Олежкой того…

Я вполуха слушал традиционный треп Пошехонского, неспешно потягивал коньяк и настороженно наблюдал за кабинкой, расположенной напротив нас через зал. В «Элефанте» столы размещены вдоль стен и отделены друг от друга полутораметровыми деревянными барьерами, которые не затрудняют созерцание пирующего люда и в то же время создают иллюзию уединения. Это удобно и уменьшает вероятность возникновения конфликтной ситуации: соседи, сидящие за двумя близлежащими столиками, вас не видят и потому бросить бутылкой либо метнуть вилку не могут, а метать вышеупомянутые предметы через зал – далековато.

Так вот, напротив нас заседали какие-то буйные. Буйные наличествовали числом три, потребляли водку стаканами, громко галдели, кривлялись и напропалую крыли матом. Особенно старался один из них, загорелый худощавый черныш, разодетый как павлин – весь из себя такой пестрый и броский – с прической «амнистия» и золотой серьгой в правом ухе. Ранее эту троицу я в «Элефанте» не наблюдал, тот факт, что никто из персонала не удосужился поправить распоясавшихся посетителей, вызывал недоумение (в «Элефанте» отдыхает солидная публика), и потому я прогулялся в холл под предлогом посещения уборной и поинтересовался у мэтра – а кто, собственно, такие?

– Ильяс Шайтуров с дружками, – недовольно буркнул мэтр. – Третий день зависают. В среду откинулся. За счет заведения отдыхают, соколики…

– Шайтуров, Шайтуров… – я пожал плечами – столь исчерпывающая информация мне ничего не говорила.

– Да ты что – не в курсе? – даже как-то обиделся мэтр. – Это же Марата братишка меньшой! Пять лет отсидел за убийство – в среду только вышел. Родной брат – вот и терпим. Пусть покуражится. Все равно долго не погуляет – скоро залетит. А залетит обязательно – конченый пацан. Если б не брат, давно бы его пришили, потому как отморозок. Желающих – хоть отбавляй…

Получив информацию, я вернулся на свое место, допил коньяк и предложил Пошехонскому переместиться для продолжения культурного отдыха в более подходящее местечко.

– Не понял – че такое? – театрально взвился Вовка. – Че за дела, братуха?

– Сидим неудобно, – лаконично пояснил я, не желая вдаваться в подробности. – Поехали ко мне – по дороге объясню.

– Ты че – из-за этих поцев? – понятливый Вовка потыкал растопыренной пятерней в сторону Ильяса со товарищи. – «Быкуют», типа, мешают, в натуре, а? Так щас я пойду скажу, чтобы заткнулись, в натуре! Меня в этом городе каждая собака…

– Никуда ходить не надо, – не на шутку обеспокоился я. – Ты, Вова, в этом городе два года. А есть такие, которые пять лет здесь не были – так что знать ты их не можешь.

– Это вот эти, что ли, не были? – презрительно оттопырил губу Пошехонский, опять тыкая картинно развееренными пальцами в сторону троицы. – Да я в гробу их видал! Мы с тобой уломаем их за десять секунд – я те отвечаю!

– Не стоит с ними связываться, – неожиданно выдала зрелую мысль одна из белоголовых особей, сидевшая справа от Вовки. – Вы хоть и крутые, но против Марата вам не потянуть. А это его брат – Ильяс. Я знаю его, мы в одном дворе живем…

– Девочка правильно говорит, Вовчик, – подхватил я. – Сидим мы неудобно – поверь мне на слово. Ребятишки нас видят. Точнее, наших дам – мы им без надобности. За фазой насыщения следует фаза сладострастия – обычный кабацкий цикл. Сейчас пропустят еще пару рюмашек, потом попрутся знакомиться… – Тут я обреченно присвистнул и поспешил добавить: – Вова – не дури. Это – младший брат Марата, Ильяс. Отморозок еще тот, совершенно непредсказуем. Ссориться нам с ним нельзя, иначе придется воевать со всей ольховской братвой. Так что – надо миром…

А Ильяс уже шлепал к нам через зал развинченной походкой бывалого зечары. То ли я что-то напутал с фазами из кабацкого цикла, то ли братишка Марата обратил внимание на два энергичных жеста Пошехонского, адресованных его компании, то ли по какой третьей причине – но так или иначе, он направлялся к нам.

– Ай, Света, Светочка, Светулечка, Светуля!!! Ты лучик света в темной уркиной судьбе!!! – жизнерадостно проорал Ильяс, приближаясь к нашему столу и выдергивая из-за него белоголовую особь намба один – ту самую, что предупреждала о нежелательности связи с дурной компанией. – Ай, красючка – выросла-то как! А сикуха была – ни сиськи, ни письки. Ну ты, бля, даешь! Ну ты… Не, смотри – жопа, дойки – ну я торчу! – Тут Ильяс по-хозяйски запустил руку под юбку дамочке и неловко начал оттягивать резинку колготок – сопротивления, как и следовало ожидать, не последовало. – Пойдем, Светк, – я те по-соседски прям щас вдую! Ух, бля, я те вдую! Давай – ты тоже к нам, погудим, бля, малехо. – Данная фраза была адресована второй белоголовой особи, восседавшей слева от Вовки. Особь безропотно вскочила и начала выбираться из-за стола.

– Я не понял, братуха, – че за дела?! – ошарашенно проблеял Пошехонский, неловко вскинув пальцы. – Ты че, в натуре, творишь…

– Слышь, шелупонь, – я тебя знаю? – соизволил, наконец снизойти до Вовки Ильяс. – Ты че там пальцовку гнул, понужал в нашу сторону? Ты кто такой ваще?

– Я… я… я это… – тут Вовка смешался – в городе действительно все более менее значимые людишки друг друга знали, дурные вопросы вот такого типа никто не задавал, так что модель адекватной реакции в арсенале дитяти туманного Альбиона начисто отсутствовала. – Я это… ну, фирма «Егор»… Я…

– Головка от х…я, – ласково осклабившись, пробурчал Ильяс, неожиданно перегибаясь через стол и с размаху проводя по лицу Пошехонского растопыренными пальцами. У определенной категории незаконопослушных граждан сие деяние именуется «штифты загасить» и используется в качестве ритуального акта постановки на место зарвавшегося индивида, не совсем объективно оценивающего свою роль в мужском коллективе. На Пошехонского, однако, данный жест произвел обратный эффект. Владелец «Егора» выпал из состояния прострации и с ходу вломился в боевой транс. На совместных тренировках я сумел преподать жадному до любого рода обучения отроку ряд типичных моделей поведения в экстремальных ситуациях и довольно сносно поставить несколько основных ударов – и вот сейчас он поспешил продемонстрировать, что был хорошим учеником.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

Поделиться ссылкой на выделенное