Виктор Пронин.

Победителей не судят

(страница 3 из 19)

скачать книгу бесплатно

– Смогу.

– Руки-ноги целы?

– Вроде…

– А то у твоей собаки с лапой не все в порядке.

– Я слышал.

– Тогда все… Ребята, – обратился он к санитарам, – помогите ему подняться, сведите вниз и в машину.

– Мне с вами? – спросила Марина.

– А зачем? Ночь промаетесь, толку от вас все равно никакого.

– Может, мне поехать? – вызвался Ухалов, который все это время молча стоял в стороне и только вертел головой, поворачиваясь в сторону говорившего. – Все-таки вместе собак выгуливали…

– Похоже, у вас это лучше получилось, – врач усмехнулся, показав желтые прокуренные зубы. – Как вы-то уцелели?

– Да я отлучился, свою собаку пошел искать, тут, наверное, все и произошло…

– Хорошая у вас собака, знает, когда нужно слинять… Нет, не надо. Назад вернуться не сможете, транспорт уже не ходит… Приходите утром. Вот телефон, вот адрес, – врач подошел к столу, взял газету и в верхнем свободном от текста углу нацарапал несколько строк. – Мужик ваш вроде в порядке… Тошноты нету? – повысил голос врач.

– Нет, – неуверенно ответил Касьянин. Слова он выговаривал с трудом, да и внятность оставляла желать лучшего – его распухшие окровавленные губы еле шевелились.

– Это хорошо, – сказал врач весело. – Так и запишем – покойничка не тошнило.

– Какого еще покойничка? – не поняла Марина.

– Анекдот такой есть, – рассмеялся врач, на которого, похоже, изуродованный Касьянин не произвел слишком уж большого впечатления, он наверняка видел больных и похлеще. – Приходит врач домой к больному, а того уж хоронят. Врач спрашивает: покойничек потел перед смертью? Потел, отвечают, обильно потел. Это хорошо, говорит врач, это очень хорошо.

– Да, – кивнула Марина. – Смешно. Остроумно. Мне нравится.

– Не советую приходить завтра слишком рано, – врач, видимо, и сам понял, что анекдот рассказал не самый уместный. – После обхода. Ваш муж будет на втором этаже в травматологическом отделении. Заведующий – Сергей Николаевич. К нему и обратитесь. Он мужик ничего, все доложит, как есть. Всего доброго. Не унывайте. Несмотря на то, что физиономия у вашего мужа достаточно помятая, по опыту могу сказать, что самого страшного не случилось.

– А что вы называете самым страшным? – вмешался Ухалов.

– Я уже говорил – проломленный череп, перебитая челюсть… Ну и так далее. Мужик разговаривает, тошноты нет, значит, возможно, и сотрясения мозга тоже нет. Кстати, он был трезв?

– Да, – твердо сказал Ухалов.

– Это плохо.

– Почему?

– Пьяные мягче, податливее, и потому удары по ним всегда оказываются как бы смазанными, как бы по касательной. Пока!

Врач помахал маленькой ручкой, заросшей рыжими волосами, подхватил свою хромированную кастрюлю и, уже не задерживаясь, быстро вышел из квартиры.

Следующие две недели для Касьянина прошли спокойно и размеренно. Он лежал в палате, где, кроме него, маялись от различных травм еще пять человек, в основном молодые ребята.

Самое неприятное, что было в его новой жизни, это сопалатники – они ставили в магнитофоны какие-то сумасшедшие записи, надсадно хохотали, показывая, как презирают собственные раны, какие они все мужественные и отчаянные. К ним приходили девушки, которые тоже хохотали громко и хрипло, видимо, желая доказать своим ребятам, что ни в чем им не уступают. У одного было ножевое ранение, второго сшибла машина, третий, постарше, свалился с крыши, сломав себе при этом несколько ребер. Но в основном жизнь протекала без приключений, и постепенно из кровавой распухшей маски проступало несчастное, но узнаваемое лицо Касьянина.

Приходили из редакции, приносили мандарины, соки, даже котлеты приносили, чему Касьянин радовался больше всего. Редактор Осоргин пришел с небольшой бутылочкой коньяка и тут же выпил ее с потерпевшим. И лишь, сунув пустую бутылку редактору в чемоданчик, Касьянин обнаружил, что она была не так уж и мала – пол-литровой оказалась бутылочка. Но пошла хорошо.

– Ты вот что, Касьяныч, – сказал редактор – молодой, настырный, со своими очень правильными представлениями о том, как должен вести себя настоящий журналист, как должен выражаться, что пить, какие слова при этом употреблять. – Ты вот что… Не вздумай задерживаться. Понял? Кости целы, зубы тоже на месте, слава богу. Я разговаривал с лечащим врачом и теперь знаю о тебе больше, чем знаешь ты сам. У нас беда… Без твоих криминальных заметок тираж упал. В электричках совсем не берут, на прилавках первым делом ищут твою бандитскую колонку. Понял? Мы в редакции стерпим твой внешний вид, женщины тебе такой марафет наведут, будешь краше прежнего. С понедельника выходи. Можешь даже о себе заметку написать.

– Зачем? – не понял Касьянин.

– Как зачем? Во-первых, это криминальная тема, твоя, между прочим, тема. И материал уже собран. Нашим читателям будет полезно знать, что и мы живые люди, что и мы подвергаемся смертельному риску, когда собираем материал для газеты.

– Я собаку выгуливал, – попытался возразить Касьянин.

– Об этом можешь умолчать.

– И потом… Я не знаю, кто на меня напал.

– Ведется следствие. Я звонил в милицию, пообещал прославить все отделение, если найдут злодея. Так и напиши – ведется следствие, весьма успешно, милиция уже вышла на след преступников, но в интересах дела фамилии пока называть не считает нужным.

– Тогда тот подонок меня найдет и еще добавит, – серьезно сказал Касьянин.

– Это, Касьяныч, как написать, понял? Ты же мастер слова, ты профессионал высокого класса. Ты можешь написать так, что ни одна собака ничего не учует, – Осоргин твердо посмотрел на Касьянина.

– Собака, может, и не учует…

– Значит, так, – редактор поднялся, окинул молодым, требовательным взором притихших сопалатников, откинул назад волосы, поправил галстук. – Ждем. С нетерпением. Так себе и заруби на своем похорошевшем носу – без тебя загибаемся. Ставку тебе повысили, будешь получать больше.

– Это хорошо, – живо откликнулся Касьянин. – Намного?

– Не о том думаешь, Касьяныч, – назидательно подняв указательный палец, произнес Осоргин. – Важно внимание. А тебя, я смотрю, алчность тут обуяла. Нехорошо.

– Ладно, – Касьянин махнул рукой. – Вы только не забудьте к моему возвращению.

– О чем?

– Что зарплату повысили.

– Не о том думаешь, Касьяныч, – повторил редактор уже в дверях. И приветственно махнув рукой всей палате, подмигнув Касьянину, осторожно закрыл за собой дверь.

Пришел проведать друга и Ухалов.

– Илья! – заорал он с порога. – Тебя уже можно узнать! Теперь я хотя бы вижу, к кому пришел, чьему выздоровлению радуюсь!

– Спасибо.

– Хотел было притащить Яшку, тебе, думаю, было бы приятно увидеть родственную душу, а?

– И что же?

– Не пустили! Представляешь, какие нравы, какие суровые безжалостные порядки заведены здесь!

– Как Яшка? – спросил Касьянин.

– Уже ходит. Твой Степан выносит его во двор, чтобы он мог погадить. Знаешь, как он, бедный, страдает оттого, что не может погадить там, где привык! А в квартире не позволяет собачья совесть! А мой Фокс пропал, – печально проговорил Ухалов. – Увели какие-то подонки. В тот самый вечер и пропал. Можешь считать, что мы с тобой оба пострадавшие. И еще неизвестно, кто пострадал больше!

– Надо же, – обронил Касьянин. Все-таки он был еще слишком слаб и явно не поспевал за словами Ухалова, не мог откликаться на все, что тот выкрикивал. Его хватало лишь на такие вот необязательные словечки. Сотрясение мозга у Касьянина все-таки было, и тошнота была, и рвота, и обилие всевозможных таблеток, какие-то уколы, которые чаще кололи не в вену, а рядом, принося совершенно невыносимые страдания. Но сестры, промахнувшись, выдавив какую-то заразу мимо вены, весело смеялись, дескать, главное, что зараза, которая была прописана, оказалась там, где ей и положено быть, – в организме.

Замолчав на полуслове, Ухалов опасливо оглянулся по сторонам и, убедившись, что никто не обращает на него внимания, приоткрыл полу пиджака.

– Смотри сюда! – произнес он шепотом.

Сначала Касьянин не понял, в чем дело, и, лишь присмотревшись, в полумраке палаты увидел торчавшую из бокового кармана пиджака Ухалова темную рукоятку револьвера. Рукоятка была соблазнительно изогнута, поблескивала облагороженным металлом, а карман отдувался, безошибочно показывая место, где находится барабан.

– Каково? – спросил Ухалов восторженным шепотом.

– Потрясающе!

– Дарю!

– Прямо сейчас?

– Почему бы и нет!

– Думаешь, здесь пригодится? – спросил Касьянин, терзаясь двойственными чувствами – ему хотелось взять пистолет, взвесить его на ладони, ощутить его холод и изысканные линии, но понимал он и то, что все это блажь, что больничная палата не место для таких игрищ, что Ухалов опять куражится, втягивая его в свой сомнительный и рискованный мир.

– Здесь? – Ухалов шало оглянулся и, словно убедившись, что применить оружие в палате вряд ли придется, немного поскучнел. Но тут же снова воспрянул, и глаза его сверкнули каким-то сатанинским огнем. – Да, действительно… Но хотя бы подержать, а? Пусть он почувствует руку хозяина, а?

– Разве что, – согласился Касьянин вроде бы уныло, но на самом деле что-то радостно вздрогнуло в его душе, что-то напряглось, как бывало в детстве в ожидании праздника. – Давай, так и быть!

– Во! Это по-нашему! – Ухалов опять оглянулся, ссутулился, спрятав ото всех внутренний карман пиджака, и принялся выдергивать оттуда револьвер. Барабан зацепился за подкладку, потом предохранитель зацепился за петлю, но в конце концов Ухалов своего добился и, вырвав револьвер из кармана, протянул его Касьянину рукояткой вперед. – Держи!

Касьянин не мог, не мог не почувствовать добротность изделия. Все в нем было подогнано, совмещено и согласованно. И черный цвет, и насечка на рукояти, и массивный барабан, и коротковатый ствол с мушкой на конце.

– Что скажешь? – спросил Ухалов, ожидавший, видимо, воплей восторга и радостной пляски Касьянина.

– Ничего игрушка… Убедительная. Газовый?

– Газовый, – неохотно подтвердил Ухалов. – Но знаешь… Как отнестись…

– Не понял? – проговорил Касьянин, не отрывая взгляда от револьвера – он прямо впился в его ладонь, все его выступы и впадины нашли на ладони свои заветные уголки, и револьвер, похоже, просто не желал расставаться с ладонью Касьянина.

– Дело вот в чем, Илья… Эта машинка шестизарядная… Вряд ли тебе когда-нибудь понадобится сделать больше шести выстрелов. А если понадобится, то вынешь патроны из кармана и зарядишь снова. Но тут маленькая особенность… Патроны в барабане расположены не просто так… Первые два – обычные шумовые. Грохот, огонь из ствола, страх и ужас. Два следующих – газовые. Противник отброшен, воет от боли и бессилия, задыхается, раздирает себе морду собственными когтями.

– Ногтями, – поправил Касьянин.

– Когтями! – повысил голос Ухалов. – После твоих выстрелов его хилые ногти превратились в когти, потому что только когтями можно драть себе морду после твоей газовой атаки.

– Понял, – кивнул Касьянин. – А последние два патрона?

– Мелкая дробь. Но это для тебя она мелкая, а для злодея, который осмелится в следующий раз напасть под покровом ночи, дробь произведет впечатление картечи! Страшной кабаньей картечи, которая крошит ребра и вылетает с противоположной стороны тела, оставляя за собой дыру размером с футбольный мяч.

– Круто! – проговорил Касьянин, возвращая револьвер Ухалову.

– Понравился? – заговорщицки прищурившись, спросил Ухалов.

– Да, – ответил Касьянин, помедлив, не сразу ответил, не бездумно.

– Берешь?

– Если не передумаешь.

– Заметано! – Ухалов так обрадовался, словно ему самому подарили что-то чрезвычайно ценное. – Придешь ко мне после больницы и тут же требуй – где мой черный пистолет? А я, не задумываясь, отвечаю – а вон лежит, тебя дожидается. Ты как? – Ухалов большим и указательным пальцем показал расстояние, равное примерно одному большому глотку. – А?

– Знаешь, даже не хочется, – Касьянин извиняюще прижал руку к груди. – Что-то я здесь маленько захирел.

– Будем выкарабкиваться! – уверенно заявил Ухалов и ловким движением полноватой руки вынул из второго внутреннего кармана пиджака две маленькие бутылочки коньяка, два мерзавчика. – Тут такое количество, что стакан даже не требуется. Свинчивай головку и пей прямо из горла, как в молодые годы!

– Откуда ты знаешь, как я пил в молодые годы? – подозрительно спросил Касьянин.

– В молодости все пьют одинаково! Бутылка портвейна на двоих в кустах из горла и – через забор на танцплощадку!

– А ведь было, – озадаченно протянул Касьянин и, увлекшись давними воспоминаниями, сам того не замечая, свинтил крышечку и в задумчивости выпил коньяк.

На следующий день в палату пришел следователь.

Едва этот человек заглянул в дверь, Касьянин сразу догадался – по его душу.

Так и оказалось.

И следователь тоже узнал его, сразу направился к его кровати – видимо, перед этим поговорил с врачом. Был этот человек высок, в сером заношенном костюме, какой-то рубашке, каком-то галстуке. И еще – он был лыс, а светлые прядки волос, которые беспомощно протянулись от одного уха к другому, не столько прикрывали лысину, сколько ее подчеркивали. Так чулки на женщине или прозрачная рубашка не столько прикрывают тело, сколько его обнажают.

В руках у следователя была клеенчатая затертая папочка с хлястиком, который застегивался на кнопочку. Несмотря на возраст, кнопочка эта работала, соединяла две половинки папочки, чтобы они не распахивались и чтобы не вываливались из нее бумаги чрезвычайной важности.

– Илья Николаевич? – улыбнулся следователь, остановившись у кровати.

Его улыбка Касьянину неожиданно понравилась. Была она простой, чуть ли не доверчивой, и зубы у следователя были все свои, все на месте и все здорового белого цвета. В свете этой улыбки как-то погасла и исчезла лысина, прядки волос за ушами, серый потрепанный костюм сделался естественным, вроде ни в чем другом следователь и не мог появиться.

– Он самый, – ответил Касьянин и тоже улыбнулся, как сумел.

– Иван Иванович Анфилогов, – представился лысый человек с молодой улыбкой и крепко пожал руку Касьянину. Ладонь у следователя оказалась сильной, прохладной, сухой. – Я из милиции.

– Да уж догадался.

– Вы как, поднимаетесь?

– Когда прижмет – поднимаюсь, – улыбнулся Касьянин.

– У вас тут есть где поговорить?

– В конце коридора, – Касьянин встал, поправил одеяло и направился к выходу. Следователь последовал за ним, не забыв напоследок оглянуться и окинуть всех больных палаты взглядом внимательным и быстрым. Трудно сказать, запомнил ли он кого-нибудь, но посмотрел, улыбчиво и протяжно.

В конце длинного коридора, умеренно грязного и какого-то замусоленного, с надорванным линолеумом и комками окровавленной ваты на полу, с небольшими отсеками, где за маленькими столиками у стеклянных шкафчиков сидели накрашенные сестрички и без конца звонили своим приятелям и приятельницам.

Касьянин и Анфилогов медленно прошли вдоль коридора и добрались, наконец, до клеенчатого дивана, стоявшего у самого окна. Диван был старый и продавленный. Какой-то ошалевший от боли или от дури больной изрезал его ножом, и из дыр торчала серая вата.

– Присаживайтесь, – Касьянин на правах хозяина показал на диван. Хотя прогулка по коридору была недолгой, но он устал и опустился на диван с облегчением. Следователь сел рядом, положил на колени свою папочку, раскрыл ее, вынул бланк протокола.

– Начнем? – повернулся он к Касьянину.

– Начнем, – тот пожал плечами. – Хотя, собственно, и начинать-то не знаю с чего…

– Данные ваши я уже записал. В общих чертах знаю, что произошло, поэтому поговорим о том, чего не могли сказать мне другие люди.

– Поговорим.

– Что случилось, Илья Николаевич?

Касьянин помолчал, легонько раскачиваясь из стороны в сторону, вздохнул обреченно, подождал, пока больной на костылях зайдет в ближайшую палату и закроет за собой дверь.

– Значит, так… Это произошло недели две назад, дату вы знаете?

– Знаю. Семнадцатого.

– Да, наверное. Двенадцатый час ночи, я прогуливаю собаку, кокер-спаниель… Яшкой зовут.

– Вы были один?

– Вначале мы были с другом, потом он отлучился искать свою собаку, а я остался с Яшкой. Вдруг из темноты выскакивает какая-то тварь…

– Порода?

– Не заметил. Большая собака, темная, может быть, даже черная… И на Яшку. Вцепилась ему в холку, тот визжит, я собаку оттолкнул ногой.

– Или ударили?

– Или ударил… Не помню. Но злости у меня не было, моя цель была простой – отогнать собаку от Яшки.

– Удалось?

– Сначала удалось, собака убежала. Потом из темноты снова на Яшку… Как я понял, хозяин ее натравливал.

– Вы это слышали?

– Да.

– Дальше, – Анфилогов что-то быстро писал в бланке протокола.

– Я опять ее поддал, уже посильнее. Тогда выходит из темноты амбал. И, не говоря ни слова, бьет меня по морде. Потом еще. Я упал, он принялся обрабатывать меня ногами, причем, подонок, все время старался по лицу, по голове… Вначале я прикрывался руками, потом потерял сознание.

– И долго были без сознания?

– По моим прикидкам… около часа. Может быть, около двух.

– Когда очнулись, рядом никого не было?

– Яшка был. С переломанной лапой. Этот тип ему лапу перебил, а его собака ухо надорвала.

– Вы видели этого человека? Можете его узнать?

– Конечно, нет. Ни его собаку, ни его самого узнать не могу. Я уже здесь пытался хоть что-нибудь вспомнить… Нет, ничего. Совершенно. Могу только сказать, что он выше меня, плотнее, моложе…

– Одежда, прическа, фигура… Ничего не видели?

– Нет…

– Что же он, так и не произнес ни единого слова? Все проделал над вами, над вашей собакой молча?

– Несколько словечек обронил… Сучьим потрохом обозвал, пидором позорным, пообещал сделать из меня бифштекс с кровью. Такие были слова.

– Не так уж мало.

– Да, – согласился Касьянин, – слова еще те… Запоминаются.

– Дело не в том, что они запоминаются, – следователь продолжал старательно записывать все, что говорил Касьянин. – Они выдают его классовую принадлежность. Зэковскую принадлежность.

– Я тоже подумал об этом… Он наверняка сидел.

– Или же плотно и долго общался с людьми, которые сидели. Мне кажется, найти его можно. Но доказать будет сложно.

– Даже невозможно, – сказал Касьянин. – Я его не узнаю, даже если вы меня подведете к нему вплотную. И собаку его не узнаю. Да! – вдруг воскликнул Касьянин. – Он был в спортивном костюме, тонкий, шелковистый костюм весь на молниях и на резинках. Темно-синий, темно-зеленый… Что-то в этом роде. Но сейчас все гуляют в таких костюмах. И стар, и млад, и мужики, и бабы.

– Я его найду, – повторил Анфилогов. – Если хотите, могу вам его показать при случае.

– Зачем?

– На будущее. Чтобы знать, откуда идет опасность. Но это все, что я могу сделать.

– Да я уже, в общем-то, смирился, – Касьянин махнул рукой, глядя в пространство длинного коридора.

– Смирился? – удивился следователь. – Странно. Обычно жажду мести люди проносят в себе через годы и расстояния. И не гасят это пламя ни жизненные невзгоды, ни новые обстоятельства, вообще ничто не гасит. Вы меня понимаете? Когда кто-то говорит, что он смирился, это означает одно из двух…

– Что же это означает?

– Что человек вообще смирился со всем на свете, плюнул и на человечество, и на себя в том числе. На вас это не похоже. У журналистов обычно хватает жизненного тщеславия до самой смерти. Нет, вы не из тех, кто смиряется. Не надо мне пудрить мозги.

– Может быть, я из другой категории?

– А другая категория – это затаившиеся. Те, кто пытается ввести всех в заблуждение – я, дескать, стар, дряхл и не мне утверждать справедливость! – глаза следователя горели, похоже, он говорил нечто важное для себя. Казалось даже, что Анфилогов не столько отвечает на касьянинский вопрос, сколько убеждает самого себя в правильности собственного понимания человека.

Касьянин взглянул на руки следователя – первое впечатление, когда он ощутил сильную прохладную ладонь, подтвердилось – рука у Анфилогова действительно была сильная, пальцы длинные, ногти правильной формы.

– Так в чем же сила, – медленно проговорил Касьянин, – в том, чтобы выбросить из головы и забыть нанесенное оскорбление, или же в том, чтобы годы носить в себе незатухающую обиду?

– Сила? – изумленно переспросил следователь. – При чем тут сила? Разве я что-нибудь говорил о силе?

– Я имею в виду силу духа, характера, силу личности.

– Видите ли, Илья Николаевич, я представляю не силу, я представляю справедливость, – Анфилогов сунул протокол в папку, но тут же вынул его, дал подписать Касьянину, снова захлопнул папку и щелкнул кнопочкой на хлястике, давая понять, что деловая часть встречи закончена. – Вот что еще скажу вам, Илья Николаевич, – следователь помолчал. – Люди могут простить жестокость по отношению к себе, могут простить несправедливость, измену, обман… Но есть вещи, которые прощению не поддаются, если позволите так выразиться.

– Что же именно один не может простить другому?

– Обиду, – сказал Анфилогов негромко. – Как бы человек того ни желал, ему никогда не забыть нанесенной обиды. Это не значит, что он всю жизнь будет мечтать о мести, вовсе нет. Но между этими людьми всегда, всю жизнь, до гробовой доски будет стоять эта тонкая, почти невидимая стена. Обида. Согласны?

– Обиды бывают разными… – неопределенно сказал Касьянин. – Кухонные, постельные, служебные…

– Я не имею в виду обиду, нанесенную человеческому достоинству. После всего происшедшего вы в шоке и еще какое-то время будете находиться в шоке, и ваши рассуждения о чем бы то ни было не будут вполне соответствовать убеждениям. Может быть, сейчас, именно сейчас, вы со мной не согласитесь, но я уверен – вы не простили ночного подонка. Не смирились. Обида еще придет. И кто знает, какие чувства она вызовет в вас, какие силы поднимет, какие законы заставит вспомнить, – Анфилогов поднялся. Глаза его сверкали каким-то внутренним огнем, на щеках появился румянец.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19

Поделиться ссылкой на выделенное