Виктор Пронин.

Остров

(страница 3 из 14)

скачать книгу бесплатно

Виталий пожал плечами, недоуменно посмотрел на девушку, повернулся и пошел, невольно убыстряя шаги и чувствуя, как вдруг вспотела ладонь, сжимающая ручку саквояжа. Ему страшно хотелось обернуться, чтобы узнать, не идет ли парень за ним, но он сдержался. Уже выходя из зала, аккуратно закрывая за собой дверь, он все-таки оглянулся. И перевел дух – парень остался сидеть. А окончательно он пришел в себя на улице, когда огни ресторана исчезли в снегопаде.


ЧТО-ТО СЛУЧИЛОСЬ… Кравец тяжело поднялся с дивана, покряхтел и, подойдя к окну, уперся тяжелым морщинистым лбом в холодное стекло. Он долго смотрел на плавающие в снегу фонари, на размытые пятна окон, на медленно передвигающиеся по улице огни тягача. Стекло приятно охлаждало лоб, и Кравец прикрыл глаза. Порывы ветра по ту сторону окна, весь этот вой и грохот создавали чувство безопасности. Где-то люди пробирались домой, где-то мерзли шоферы в своих не очень-то утепленных машинах, прятались за торосы застигнутые врасплох рыболовы…

Кравец на какую-то секунду представил себя там, за окном, беспомощно барахтающимся в снегу и зябко поежился. Он плотно задернул шторы, будто отгораживаясь от бурана, и снова сел, опустив руки между колен.

– Ну? Ты долго убиваться-то будешь? – спросила жена. Она все это время стояла в дверях и терпеливо ждала, пока он взглянет на нее. Старик вскинул клочковатые брови, и на мгновение под ними сверкнули маленькие синие глазки.

– Ну? – снова сказала она. – Ничего же не случилось! Не случилось ведь!

– Может, случилось, а может, и нет, – голос у Кравца был низкий, со слабой хрипотцой.

– Нельзя же быть такой тряпкой! Нельзя ведь!

– Ух, – усмехнулся Кравец. – Когда-то надо ею стать, тряпкой-то… У меня это получилось сегодня.

– Перестань. Это от погоды. Буран, упало давление… У тебя уже было такое.

– Было-было, – скороговоркой пробормотал он, словно успокаивая жену. – А может, и не было… Кто его знает, – Кравец с усилием поднял голову, вскинул брови, и где-то там, в глубине, она опять увидела его глаза. – Каждый раз это бывает по-разному… Раньше я бесился, бежал куда-то… А теперь прошло… Все это ни к чему. Бесполезно.

– Может, ты просто устал? – Жена пыталась, если не успокоить, то хоть как-то расшевелить его.

– Возможно, – протянул он безразлично. – Мне уже не хочется…

– Чего не хочется?

– Все зависит от того, как повезет, а остальное… – он махнул рукой, – остальное так…

– Брось говорить глупости. Возьми себя в руки.

– Я возьму или меня возьмут… Так ли уж это важно теперь… Главное, что я буду в руках.

– Да можешь ты сказать наконец, что произошло?! – Жена подошла к нему и села рядом.

– Понимаешь… Мне лучше уехать. Хоть на неделю.

– Куда?! Ты посмотри, что делается на дворе!

– Вот и хорошо, – сказал он спокойно.

– Что же тут хорошего?! Раздевайся и ложись. Никуда я тебя не пущу. Тебе нужно выспаться. А утром поговорим.

– Х-х, утром… Нет, – проговорил он тихо, и она сразу поняла, что в этом негромком, протяжном «нет» завязнут все ее доводы и уговоры.

Он уже произнес слово «уехать», и теперь его не остановить. – Нет, – повторил он громче и тверже. – Тот чемоданчик ты не трогала?

– Да я год к нему не притрагивалась.

– Год… Пора и честь знать.

– О боже! Забраться в такую глушь, в такую дыру! И зря.

– Хватит, – сказал Кравец. – Не такая уж это глушь. Областной центр все-таки. То ли еще будет… Который час?

– Девять.

– Успею.

Жена сидела растерянная и подавленная, с пустыми глазами, постепенно набухавшими слезами. Руки бессильно лежали на подоле, между некрасиво расставленными ногами. Она опустила голову, и ее старое лицо свесилось вниз. Обвисли губы, щеки, набрякли глаза. Слезы капали с них, не касаясь щек.

Через пять минут Кравец стоял одетый, с небольшим чемоданчиком в руке, и от всей его маленькой корявенькой фигуры веяло решимостью. Жена подошла к нему, постояла, не поднимая головы, потом, будто через силу, посмотрела на мужа.

– Видишь ли, – сказал Кравец, – он узнал меня.

– Кто?

– Он все время встречается мне… И смотрит, смотрит. То на улице, то в магазине, вчера возле нашей конторы топтался… Если все будет в порядке, я через неделю вернусь. В крайнем случае дней через десять.

– Но какой смысл ехать, если он узнал тебя? Ведь тогда тебе и возвращаться нельзя…

– Э-э, – протянул Кравец многозначительно. И ушел, ничего больше не прибавив.

Жена постояла еще немного, медленно опустилась на ящик с сапожными щетками и, уткнувшись лицом в полы своего пальто, заплакала, уже не сдерживаясь.


ВОДКА В ПОЛОВИНЕ ДЕВЯТОГО. Дверь гастронома открывалась не полностью – приходилось прилагать усилие, чтобы сдавить нападавший снег и протиснуться в узкую высокую щель. Гена подпер дверь ногой и, протолкнув перед собой чемодан, проскочил внутрь. Дверь тут же бросилась за ним, с размаху ударилась о порог и задергалась на петлях, будто от злости.

Поставив чемодан на усыпанный мокрыми опилками пол и сняв шапку, Гена вытер лицо теплым нутром.

Покупателей было немного, все они торопились побыстрее уйти. На Гену никто не обращал внимания. Это приободрило его. Он подошел к гастрономическому отделу, подождал, пока отойдет от прилавка женщина, пока поболтает с подружкой продавщица – он боялся рассердить ее.

– Девушка, – наконец, сказал он, чувствуя, что уже в самом обращении есть комплимент, – мне бы водки купить, а?

– Чего?

– Водочки, девушка…

– До восьми водка. Уже кладовку заперли.

– Как же быть, девушка, ведь не знал я, у нас такого порядка нет, а, девушка?

– Приходи утром… Если нас не занесет к тому времени.

– Не, мне на поезд надо.

– Езжай трезвым. Запрещено продавать водку в такой буран.

– Так не себе ведь беру!

Но продавщице уже наскучил разговор, и она отвернулась. Гена потоптался, окинул взглядом пустые полки, на которых еще недавно стояла водка, снова попытался что-то объяснить.

– Мне нужен заведующий, – строго сказал Гена. – Позовите его, пожалуйста.

– Во-во, ему только тебя не хватало… Весь день страдал наш заведующий и не знал, отчего… Оказывается, тебя дожидался.

– Где его кабинет?

– А неприемный день сегодня, понял?

– Это почему?

– Нездоровится нашему заведующему, – и обе девушки, не сговариваясь, засмеялись весело, но опасливо.

– И что же болит у него? – спросил Гена.

– Вот уж не знаю, что в таких случаях болит… У кого что – голова, печенка, селезенка… У некоторых совесть начинает пошаливать. У тебя вот, к примеру, что болит?

– Язык во всяком случае не болит. Где заведующий?

– А вон, за спиной дверь… Зальют глаза и не видят ничего… Только не вздумай заведующим его назвать… Директор он.

Директор сидел, положив руки на стол, и с грустью смотрел куда-то в пространство. Гена сразу узнал эту грусть, эту задумчивость и проникся уважением к пожилому плотному человеку.

– Ну? – сказал директор. – Чего тебе? За водкой пришел?

– Как вы сразу… Я даже подготовиться не успел.

– А нечего готовиться. Не ты первый, не ты последний. Не дам.

– Нет, товарищ директор, вы послу…

– Сказал: не дам, и – кончен разговор.

– Уезжаю я сегодня, нельзя же без водки возвращаться… За ней и приехал в Южный. Бригада послала.

– Это как бригада? – В глазах директора шевельнулся интерес.

– Да так, просто… Собрали деньги на командировочные расходы, прибавили суточные, дорожные…

– А с работой как же?

– Отмечают за меня ребята в табеле, работают за меня, – Гена понял, что дело малость сдвинулось. – Когда на работе кого-то нет, план всегда выполняется – ответственность. Понимаете, водка у нас в поселке кончилась, дороги замело, подвезут не скоро…

– Сколько тебе?

– Три ящика.

– Ты что, с машиной?

– Нет, сам. С собой унесу.

– Три ящика унесешь?!

– В чемодане. Посуду, правда, могу вам оставить… В знак благодарности.

Директор уставился на чемодан долгим задумчивым взглядом и, кажется, совсем забыл и Гену, и его просьбу. Через минуту он часто заморгал, посмотрел на Гену и поднялся.

– Пошли.

В коридоре они протиснулись между ящиками и оказались в подсобке. Здесь пахло копчеными балыками, селедкой, мокрыми опилками, было тесно и сыро. Гена с удивлением осматривался по сторонам, первый раз видя кухню того зеркального великолепия, которое сверкало по ту сторону перегородки. И даже девушки-продавцы, входя сюда, как-то тускнели и блекли. Как если бы актер с залитой прожекторами сцены прошел за кулисы.

Больше всего Гену поразили ящики с водкой. До сих пор он никогда не видел ее в таком количестве. Им овладело радостное чувство узнавания. По уголку этикетки, форме и цвету бутылки, по виду пробки, цвету самой водки он как бы прочитывал знакомые названия, и в душу его широким светлым потоком лился восторг.

Белая этикетка, золотая вязь надписи наискосок, слабый рисунок высотного здания – конечно, «Столичная». Сколько на свете зеленых оттенков, но колорит «Московской» невозможно спутать ни с чем. Четкий шрифт на бутылке со спиртом – грубый и простой, как сам спирт. Но изысканные буквы «Кристалла» ничем не напоминали сам напиток – жесткий и обжигающий. А вот два небрежно брошенные на рисунок перца… Господи! «Перцовка»! А вот тот же рисунок, но в каком-то другом, чужом колорите – тоже «Перцовка», но уже тридцатиградусная. Славянскую вязь «Старки» на черном фоне в полумраке подсобки прочесть было невозможно, да и зачем? Спеша за директором, Гена уголком глаза заметил кончик хвоста вздыбившегося быка, и сердце его легонько дрогнуло – «Зверобой». А потом мелькнул еще один ящик, и Гена, не успев даже разглядеть этикетки, понял – в магазине есть «Петровская». Протискиваясь между ящиками, он улыбался все шире, радостней, предчувствуя, как будет угощать ребят, как, перевирая и размахивая руками, расскажет об этом своем посещении. Он уже знал наверняка, что навсегда запомнит этот случай, как запомнил единственное свое посещение церкви в Харькове, где он был как-то проездом.

– Хорошо-то как, господи! – выдохнул Гена почти неслышно.

– Ну? – обернулся директор. – Что брать будешь?

– А бес ее знает… Глаза разбегаются.

– Решай… Больше такого случая не будет, – директор гордился своими владениями и, видя неподдельный восторг Гены, проникался к нему все большим доверием.

– Можно, конечно, чего попроще, «Московскую», например. Но раз уж такой случай выдался – неудобно. Ребята засмеют… Нашел, дескать, что выбрать… Давайте лучше «Столичную», хотя мне в общем-то все равно. Было бы закусить чем.

– Это главное, – подтвердил директор, думая о чем-то своем. И Гена снова обратил внимание на легкую поволоку в его глазах, неуверенность движений, да и лицо директора нельзя было назвать очень уж свежим.

– Я вижу, вы сегодня малость того, – Гена покрутил в воздухе растопыренной пятерней.

– Да, кое-что есть… Остаточные явления. Вот здесь «Столичная». Эти три ящика твои.

Директор не уходил. Ему было любопытно, как один человек возьмет три ящика водки да еще в такую погоду. Не один раз он видел, как уносили бутылки в карманах, авоськах, дамских сумочках, медицинских саквояжах, инкассаторских мешках, видел, как водку пили тут же, в магазине, «не отходя от кассы», как сливали ее в бидоны, ящиками грузили в мотоциклы, грузовики, телеги, увозили на багажниках велосипедов… Но чтобы вот так…

Усевшись на фанерный ящик, Гена поставил перед собой чемодан, отвинтил неприметную плоскую крышечку рядом с ручкой, заглянул в дырку и, подмигнув директору, дунул в нее. Внутренность чемодана загудела, как пустая цистерна. Потом Гена сунул нос в отверстие и шумно втянул воздух. Прислушался, словно ожидая обнаружить в чемодане какие-то признаки жизни. Снова посмотрел на директора – вот так, мол, ничего хитрого, можно начинать…

Он взял из ящика крайнюю бутылку, одним движением крепких, огрубевших от подземной работы пальцев сорвал алюминиевую нашлепку, открыл еще одну бутылку и перевернул их над дырой, склонив голову и прислушиваясь к волнующему бульканью внутри чемодана.

– Хитро, – одобрительно сказал директор. – Где это ты такую емкость раздобыл?

– Наши ребята… В мастерских сварили. Они и черта сделают. По пятому разряду работа. А что, нет? Рассчитали канистру с точностью до ста грамм… А чемодан – государственного производства.

– Не отказался бы и я от такого чемоданчика… Поменьше бы вот только… Литров этак, – директор задумался, будто он уже стоял у прилавка и выбирал себе чемодан с канистрой, – литров этак на десять. Да, около того. Есть такие интеллигентные чемоданчики. Я знаю, видел…

Гена осторожно опустил в гнезда пустые бутылки, открыл еще две, подумал и принялся открывать все подряд.

– Ладно уж, – сказал директор. – Помогу.

Он приставил низкий ящик из-под крабов, тяжело сел на него и, не торопясь, начал открывать бутылки. Минут через пятнадцать все было закончено. Последние две поллитровки с пустым, обесчещенным звоном опустились в проволочные гнезда. На полу тихо светилась белая горка алюминиевых пробок.

Директор не утерпел и заглянул в дырку. Водка плескалась у самого среза.

– Точный расчет, – похвалил он неизвестных мастеров.

– Если бы до капли выливали, вообще с верхом… Но и так булькать не будет. Могут ребята, – горделиво протянул Гена. Он сдунул с резиновой прокладки невидимые пылинки, накрыл ею дыру и аккуратно, намертво завинтил крышку.

– Век живи – век учись, – задумчиво сказал директор. – Ну ладно, пошли расплачиваться.


ДВЕ ДЕВУШКИ-ПОДРУЖКИ. Люба была очень красивой девушкой, но полагала, что она еще красивее, ожидала, как водится, принца, необычной счастливой судьбы и уже несколько лет собирала выражения и остроты, касавшиеся силы, власти и возможностей прекрасных женщин. Говорила Люба мало и осторожно, боясь ненароком сказать нечто такое, что разочарует в ней. Ей казалось, будто с каждым словом что-то убывает из нее, будто она в чем-то разоблачает себя, а вот в чем – понять не могла и поэтому старалась говорить поменьше. Люба заметила, что ее красота оказывает на людей странное давление, придает убедительность словам, а желаниям – законность, заметила, что ей почти не приходится настаивать на чем-то, упрашивать… Почему так происходит, она не знала да и не задумывалась над этим, принимая все, как нечто само собой разумеющееся. Если говорить о внешности, то кореянка Катя была не хуже своей подруги, но как-то уж очень охотно она поставила себя в подчиненное положение, раз и навсегда решив, что Люба лучше, достойнее. Люба не возражала, и подруги жили без ссор и недоразумений. Иногда, правда, словно чувствуя какую-то вину, Люба гладила смуглые щеки Кати, восхищалась ее большими выпуклыми губами и маленьким ртом, ее черными глазами, хвалила прямые блестящие волосы, но, спохватившись, никогда не забывала посетовать, что вот, мол, ноги у Кати не того…

Обе девушки закончили музыкальное училище в Южном и, побездельничав с полгода, собрались наконец ехать по направлению в Александровск. Они считали, что им повезло. Александровск – бывшая столица Острова, город большой, с кинотеатром, клубом, магазинами и каменными домами. В Александровске был порт, в полусотне километров – аэродром и железная дорога.

Девушки пришли на вокзал еще засветло, с родителями. А потом, когда остались одни, сели на чемоданы, аккуратно сдвинув коленки, да так и просидели несколько часов, не поднимаясь. Когда они появились здесь, сугробы по ту сторону окна едва достигали подоконника, а теперь снег уже подбирался к форточкам. За это время стемнело, закрылся и снова открылся ресторан, несколько раз шумно перессорились и так же шумно помирились цыгане, неизвестно куда и откуда направляющиеся. Два парня, которые подрались было возле девушек, сходили вместе в парикмахерскую, побрились, постриглись и мирно уснули в обнимку, распространяя смешанный запах дешевого одеколона и плохой водки. У обоих были розовые щеки, припухшие губы и длинные жидкие бакенбарды.

– Вот такой муженек попадется, – сказала Люба. – Хочешь – смейся, хочешь – плачь… Сразу вешаться можно.

– Почему? Ребята как ребята…

– Ну, извини-и, – протянула Люба. – Лучше уж по рукам пойти… Все веселей.

– Скажи, а в Александровске есть корейцы? – неожиданно спросила Катя.

– Есть, наверно. Они везде есть, по всему Острову. А что?

– Ну как… Русские ребята вряд ли захотят со мной… Ты понимаешь…

– Ого! Еще как захотят!

– Послушай, но ведь старая граница была южнее Александровска, значит, там нет корейцев?

– А почему ты решила, что наши ребята не захотят…

– Стыдно, наверно. Помнишь, как над Юркой смеялись, когда мы с ним в кино стали ходить? Я не знаю, что ребята говорили ему, только слышала, что смеялись. И больше мы с ним не ходили…

– Глупости! Смеялись, когда кто-то сказал, что после вашей свадьбы он твою фамилию возьмет… И будет Юрка – Хан. Ой, кажется, посадка начинается! Давай пробираться, а то места займут – потом доказывай.


МАЛИНА, НАГРЕТАЯ СОЛНЦЕМ. Фамилия у него была звучной и представительной – Арнаутов. Ему шел седьмой десяток, большую часть жизни он прожил на Острове и теперь не мог отсюда уехать, как бы этого ни хотелось: резкая перемена климата убила бы его, сроднившегося с островным солнцем, влажностью и прочими тонкими вещами, в которых и медики не очень-то разбираются. Работал Арнаутов ревизором-бухгалтером. Сухой, лысый, красный, он всегда приходил в отличное расположение духа, вспоминая о своем прошлом, когда на Острове было мало людей, совсем не было авиации, и он – молодой, сильный и веселый – ездил на собаках, оленях и еще на чем-то.

Арнаутова, как огня, боялись на всех бумажных комбинатах Острова. И это давало ему силы жить. Он где-то вычитал, что хорошее настроение, довольство собой и своими делами, как ничто другое, продлевает жизнь. С тех пор Арнаутов вызывал в себе радостное состояние духа чуть ли не силком. Да, он был бодр и энергичен, но очень болезненно переносил старость. Рядом с людьми молодыми и здоровыми он чувствовал себя чуть ли не оскорбленным. Арнаутов понимал, что годы не вернешь, но ничего не мог с собой поделать. Чужую молодость воспринимал как вызов, попытку уязвить его, намекнуть о скором конце. Имея дело с молодыми специалистами, он невольно настораживался, капризничал, сопел, подолгу копаясь в цифрах, и всегда находил то, что хотел найти.

Арнаутов был богат. И это давало ему то ощущение превосходства, без которого он тоже не мог общаться с людьми. Но понимая, что это превосходство условное, оно исчезает при одной только мысли о возрасте, Арнаутов с подъемом говорил о своем железном здоровье, о долгих годах, ожидающих его на материке. Там, в южном городе Ростове, ожидал его двухэтажный дом с белыми стенами, машина «Волга», тоже белая, и яблоневый сад. Обо всем этом Арнаутов говорил часто, с неизменной обстоятельностью и… Прекрасно зная, что никогда не будет ездить в белой машине, жить в доме с белыми стенами и отдыхать в белом яблоневом саду.

Несколько лет назад Арнаутов пережил семейную драму, после которой его отношения с молодыми обострились еще больше. Дело в том, что жена Арнаутова, женщина моложе его на добрых два десятка лет, как-то во время очередного отпуска на материке познакомилась с полковником авиации и, получив предложение, написала обо всем Арнаутову. Старик очень обиделся, но препятствий чинить не стал. А когда жена уехала к своему полковнику, отправил длинное письмо в Министерство обороны о моральном разложении высших чинов армии. Естественно, летчика вызвали куда надо, что надо сказали, чем надо пригрозили. После этого жена вернулась на Остров, почти год работала уборщицей в кинотеатре. Сжалившись, Арнаутов предложил ей вернуться. Она вернулась. Теперь в ее обязанности входило стирать бывшему мужу, готовить, убирать квартиру и молчать. Женщина, за один год состарившись на все десять, согласилась. От нее Арнаутов и узнал, что после истории с его письмом дела у полковника пошли плохо, он даже запил, а однажды выстрелил себе в грудь, но неудачно, и несколько месяцев пролежал в больнице.

В тот вечер, перед отъездом в командировку, с Арнаутовым произошел странный случай, сильно поколебавший его самоуверенность и спокойствие. Глядя, как бывшая жена молча укладывает его чемодан, а потом увидев совсем рядом, очень близко ее руки, когда она пришивала пуговицу к уже надетой рубашке, Арнаутов вдруг перенесся в солнечный полдень на окраине города Запорожье, в заброшенный сад, оказался среди кустов малины и рядом с загорелой девушкой в коротком платье. Наклонившись к кусту, он нечаянно коснулся щекой ее колена. Оно было теплое и показалось почти обжигающим. Девушка засмеялась и протянула ему горсть собранных ягод. С болезненной четкостью Арнаутов увидел, как он, сорокалетний бухгалтер, тощий и неуклюжий дикарь с далекого Острова, губами берет с ее ладони теплые, нагретые солнцем ягоды. И ладонь девушки тоже была теплая, перепачканная малиновым соком…

Арнаутов совсем забыл об этом случае и теперь вспомнил о нем почти со страхом, будто узнал о себе нечто такое, о чем раньше и не подозревал. Опустив глаза на сморщенные ладони женщины, с грубо обрезанными окостеневшими ногтями, Арнаутов почувствовал, как в его изъеденной будто ржавчиной душе что-то дрогнуло.

За весь вечер он не сказал ни слова, выглядел растерянным и ушел, не попрощавшись, тихо ступая по выстиранному половичку. Только по щелчку замка жена догадалась, что он ушел.


И ДРУГИЕ… А еще в этот вечер уезжали на север Острова цыганский табор, правда, без лошадей и кибиток, армянская строительная бригада, несколько бичей, передовики нефтяного производства из Охи, многочисленные командированные, сезонники, раньше времени растратившие длинные рубли…

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу в rtf, mobi, fb2, epub, txt (всего 14 форматов)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

Поделиться ссылкой на выделенное