Евгений Прошкин.

Слой

(страница 1 из 31)

скачать книгу бесплатно

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Пролог

Тоннель всё не кончался.

Переднее колесо скрипело и притормаживало, от этого каталка стремилась развернуться и чиркнуть о правую стену. Санитар матерился и сбивался с шага. Не будь у него за спиной сопровождающих, он бы не спешил.

Роговцев лежал с закрытыми глазами, но почему-то видел всё: уставшего санитара, бесконечность голубого кафеля и стойку с перевернутой бутылью. Из нее по желтоватой трубочке что-то текло – и втекало прямо в него. Тела Роговцев не чувствовал.

Каталку завезли в лифт, и сопровождающие встали по обе стороны. Черно-красные береты. Гвардия Чрезвычайного Правительства. Лучше бы он умер сразу.

По мере того, как кабина поднималась, стал слышен треск на улицах – похоже на лесной пожар. Это и был пожар. Москва горела третий месяц. Дома, кварталы и целые микрорайоны переходили из рук в руки, от них мало что осталось, но их символическая ценность во сто крат превышала материальную. Война шаталась по городу как слепой бродяга: сегодня она была в Кунцево, а завтра могла оказаться в Черемушках.

Но завтра будет уже без него. Роговцев знал, что не выживет. Если его и заштопают, за дело возьмется следственная группа, а они потрошат почище фугаса.

Санитар лязгнул раздвижной перегородкой и вытолкнул тележку в коридор. Их уже ждали. Сосредоточенная женщина взяла у гвардейца какие-то бумаги, а мужчина в зеленом халате покатил Роговцева дальше. На этом этаже было много народу, но еще больше – дверей.

Реанимация? Зачем? А если он не выдержит допросов? А сейчас так хорошо… тела почти нет. Оно стало ненужным. Дотянуться бы до желтой трубочки и незаметно пережать…

Роговцева ввезли в большую светлую комнату и переложили на стол. Он разглядел лица врачей и с тоской понял: его спасут.

«Помогите, – бессильно подумал Роговцев. – Помогите мне уйти».

– Не знаю, – сказала женщина гвардейцам. – Пятьдесят на пятьдесят.

Сбоку что-то зашелестело. Потом звякнуло. Голоса поплыли разведенной акварелью. Роговцев мотнул головой и, не открывая глаз, увидел столик с сияющими инструментами. Рядом колыхалась невыносимо яркая оранжевая шторка.

Часть 1
Прорыв

Глава 1

Оранжевый цвет Константин не любил – возможно, из-за аллергии на цитрусовые, поэтому, увидев девушку в оранжевом, нервно погладил щеку и поспешил к лифту.

– Ой, подождите, подождите, – крикнула она, торопливо выдергивая ключик из почтового ящика.

Звук получился неприятный, какой-то реберный, да и голос у девицы был не ахти.

Оранжевый голос.

Наверху что-то грузили, и на второй лифт надеяться не приходилось. Константин посторонился, пропуская девушку в кабину, и та инфантильно сообщила:

– Мне на восьмой.

От оранжевой невыносимо перло дезодорантом и сигаретами – кажется, хорошими, но поскольку Костя не курил, хорошие сигареты его раздражали не меньше, чем плохие. Он ткнул пальцем в кнопку «8» и постарался не дышать, но вскоре сдался. Переступив с ноги на ногу, девушка с нарочитым интересом принялась просматривать почту. Пачка рекламного хлама громко шуршала и воняла типографской краской. Среди разнокалиберных листовок торчала бесплатная «Центр-плюс» – Константин и сам получал такую же. Вместе с другими жильцами он кидал ее прямо на пол, пока уборщица не додумалась поставить в углу картонную коробку.

Девица глухо кашлянула и опустила руки по швам. На маленькой острой груди топорщилась виниловая аппликация «DOLCE & GABBANA» – Костя попытался вспомнить, что это значит, но ему, как всегда, не удалось. Да он особо и не надеялся.

Нижний край оранжевой кофточки обрывался в десяти сантиметрах от тугих атласных брюк, оставляя неприкрытым плоский загорелый живот. Константин невольно покосился на ее пупок, но заставил себя отвернуться.

Из лифта они вышли вместе. Девушка с сомнением посмотрела на Костю и остановилась у двери с овальной табличкой «30».

Не надо тебе сюда, чуть не вырвалось у Константина. Не надо, девочка, ты ведь не отсюда.

Почувствовав, что мужчина не двигается, она отчаянно вдавила звонок.

Жаль девчонку.

С той стороны тихонько брякнули – в выпуклом глазке на мгновение появилась ярко-желтая точка. Затем щелкнул замок, и за открывающейся дверью сказали:

– Привет, Надюш, хорошо, что зашла. Передай маме…

Константин выдернул лезвие, и оранжевая кулем повалилась куда-то набок. Женщина в старом спортивном костюме завороженно смотрела на девушку и по-настоящему испугалась лишь после того, как голова Надюши стукнулась о шахматную плитку пола. Костя перехватил нож рукояткой вперед и резко ткнул им женщину в зубы – чтоб не кричала. Потом затащил оранжевую в квартиру и, прикрыв дверь, спокойно спросил:

– Морозова? Ирина Иванна?

– Кто вы?.. Что вы?.. – просипела она, надувая кровяные пузыри.

Константин глянул в глазок и, убедившись, что на площадке никого нет, ударил женщину еще раз – опять рукояткой и опять по лицу.

– Морозова? Отвечать!

– Да, да, я Морозова, Ирина, – трясясь и всхлипывая, залепетала она.

– Тебя не узнать. Изменилась, прическу сделала.

– Прическу? – переспросила женщина, касаясь волос.

– Именем Народного Ополчения… – медленно и внятно произнес Костя.

– Ополчения?..

Ее разбитое лицо засветилось надеждой. Она не совсем поняла, о каком имени идет речь, но, услышав про улицу Народного Ополчения, вдруг поверила, что мужчина просто ошибся адресом. Даже черный ручей, выползавший из-под Надюши, не мог помешать ее внезапной уверенности в том, что всё закончится благополучно.

– Ополчения, – подтвердил Костя, проводя ножом широкую дугу. Рессорное, зоновской работы лезвие прошло через горло почти без препятствий. – Есть кто дома? – громко спросил он.

– Ириша, кто там? – отозвался откуда-то занятой голос.

Вот чёрт. Морозова, оказывается, мужика завела. А говорили – синий чулок.

– Ириша?! – крикнули из дальней комнаты.

– Иду, иду, – буркнул Костя.

Лишней крови он не любил, но так уж сегодня складывалось.

* * *

Проснувшись, он прислушался к ощущениям в мочевом пузыре и решил не открывать глаз. Веки пропускали розоватый утренний свет; часов семь-восемь, предположил он и убедительно захрапел.

Скоро начнут подниматься, кто – по собственной воле, кто – под окрики медсестры, но так или иначе к половине девятого все уже будут на ногах. Он догадывался, что его это коснется тоже, но вставать не торопился. Пусть его разбудят. Тогда он узнает…

– Эй! Хватит дрыхнуть! – огласил палату смолянистый бас.

Хорошо, но недостаточно.

– Слышь, нет? Сегодня Гитлер Югенд дежурит, – предупредил тот же голос.

Еще. Скажи еще что-нибудь.

– Петруха!!! Помер никак?

«Петруха». Пётр, значит. Ну что ж, Петя, с добрым утром.

Он отчаянно, навыворот, зевнул и усердно потер глаза. Сел, свесил ноги, шаркнул пятками по приятному линолеуму и выгреб из-под кровати тапочки.

Он знал, что когда-нибудь его расколят, однако ничего лучшего пока не придумал. Если б им позволили иметь карандаши, он мог бы написать свое имя на тумбочке, и тогда по утрам ему не пришлось бы прибегать к этой уловке. Однажды басовитому соседу надоест его будить или их разведут по разным палатам, или что-то еще – долго на одной и той же хитрости не протянешь, но другой у него в запасе не было. Каждый день он начинал с выяснения имени. Имя – это уже немало. Это гораздо больше, чем лицо. Это почти личность.

«Стало быть, Пётр. Хорошо бы запомнить», – безнадежно подумал он, накидывая квелый халат.

Голосистый стоял у окна и разрисовывал пыльное стекло какими-то каракулями. Он имел соответствующую басу густую черную бороду и неимоверно отросшие патлы, в которых пряталось всё лицо. Пётр лишь скользнул по нему взглядом, заранее зная, что завтра придется знакомиться по новой. Память хранила только самое необязательное: например, что Борода любит смотреть в окно, а вон тот сухой дедок в углу насилует соседей на предмет шахмат. Также Пётр помнил, где здесь столовая и где туалет, и то, что кран с горячей водой скручен, а труба забита деревянным чопиком, и еще сотню или даже тысячу всяких таких мелочей, но вот главного, самого главного…

– Ну что не ясно, больные? – с заметным малоросским акцентом протянули в коридоре.

В палате появилась молодая медичка с пегими, пережженными волосами и ярчайшей помадой на тонких, как две веревочки, губах. Ей наверняка не было и восемнадцати, но в роль строгой наставницы девочка вошла крепко. Как и всех остальных, Пётр видел ее впервые, но почему-то сразу сообразил, что Гитлер Югенд – это она и есть.

– Подъем, ну?! Заправить койки, в туалет и жрать. После завтрака собеседование. В десять – Зайнуллин, в одиннадцать – Ерёмин, в двенадцать – Караганов. У кого башка дырявая, потом повторю. По отделению не шляться, сидеть в палате. И говно за собой спускайте, холуев нет, – добавила медсестра, словно без этого ее приветствие было бы неполным.

– Небось, никто не любит, вот она и бесится, – беззлобно сказал Борода, продолжая чертить пальцем разнообразные фигуры.

– А как ее, суку, любить? За такой базар у нас бы жопу лопатой разворотили, – отозвался молодой человек с острым кадыком и глазами навыкате.

Из пятерых соседей по палате фамилия Зайнуллин подходила только ему, и Пётр завязал узелок на память – может, до вечера пригодится.

– Курить у кого-нибудь есть? – спросил он, опережая ответ какой-то смутной и трагической догадкой.

– Курить нам не разрешают, – скорбно сказал бородатый.

– Опять, да? – сочувственно произнес вероятный Зайнуллин и, не поленившись пройти через всю палату, представился: – Ренат. Это – Сережа, наш художник, там – Вовчик и Сашка, а это – Полонезов, но его надо звать Гарри.

Старик степенно кивнул.

– Вовчик и Сашка «косят», поэтому с нами не разговаривают. Брезгуют, суки, – с вызовом произнес Ренат. – Я в армии таких, как вы, чморил до последнего, – сказал он, обращаясь к ним уже напрямую. – Начиналось обычно со стирки носков, а заканчивалось…

Пётр ощутил, как из черной глубины беспамятства всплывает ряд разрозненных картинок, но сосредотачиваться на них не пожелал – просто понял, что в свое время служил. Это было совсем не то, что ему сейчас требовалось.

Вовчик, здоровый и довольно спортивный юноша, угрожающе поднялся, но Ренат предостерег:

– Не рыпайся, сука, а то заместо статьи в военнике сульфу получишь. И продвижение на четвертый этаж. На четвертом буйные, – пояснил он специально для Петра.

Догадка, зудевшая неуловимым комаром, моментально оформилась: это психушка. Кажется, раньше до него доходило медленнее, а теперь не успел пописать – уже сориентировался. Два-три года, и память вернется. Сколько ему тогда будет? А сколько ему сейчас?

Пётр застегнул последнюю пуговицу – пальцы помнили, что от нее отломлена половинка, – и выскочил в коридор. Восстанавливая планировку, повертел головой: налево – зарешеченное окно с широким подоконником, направо – другие палаты и столовая. Там же и выход – серая железная дверь с засовом и стол, за которым днем и ночью сидит какой-нибудь бугай.

Туалет был прямо напротив. Пётр зашел в кабинку без двери и снова убедился, что все моторные рефлексы в норме. Судя по запаху, здесь было принято мочиться мимо унитаза, но он себе такого хамства не позволил. Погоняв по раковине скользкий обмылок, Пётр умудрился-таки вымыть руки, потом ополоснул лицо и, собравшись с духом, поднял голову к зеркалу.

За ржавыми разводами в темном стекле проявилась небритая, слегка одутловатая, но, в общем-то, приличная физиономия. Лет тридцать пять, оценил Пётр, замирая в надежде на чудо. Нет, не вспомнить. Обычная морда: карие глаза, короткие пшеничные волосы. Нос с маленькой горбинкой – не от родителей, а от… ну, ну! Нет, никак. Знает, что нос ломали, причем два раза, но где и когда…

Он оторвался от зеркала и с тоской оглядел сортир. Четыре гнезда, разделенные низкими перегородками, лампочка без плафона. Замазанное известкой окно – за ним угадываются темные стальные прутья, такие же, как и во всех других окнах этого заведения. Стены раскарябаны показушными психоделическими надписями типа «кто Я?» – не иначе Вовчика работа или его друзей-симулянтов. Не хотят идти в армию, гады. И правильно. Армия – это война, а война – это…

Ну?!

Перед глазами пронеслось что-то серое – дым? гарь? – пронеслось и схлынуло. Не оставило ничего.

Пётр погладил раму и осторожно выдвинул шпингалет. Пожелтевший бинт на щелях вырвался вместе с окаменевшей краской; петли взвизгнули почище сирены, но поддались. Так и есть, решетка. Обычная арматура, десяточка. Ну, положим, найдется у Гитлер Югенд пилка для ногтей, так это – месяца два. Ножовка в больнице, конечно, имеется, но до нее еще добраться. Пётр прислонился лбом к прутьям. Второй этаж. Высокий. Сначала подумал – третий. Нет, второй. Ну и что? Если умеючи, то можно, а он… он это умеет. Вот фамилию свою не помнит, морду собственную впервые увидел, а как с третьего этажа сигать – знает. Доводилось.

Кто я?

Нет, не теперь. Бежать – дело хорошее, но лишь при условии, что есть куда. Вспомнить. На это нужно время.

Время… Пётр тяжело вздохнул. Ведь завтра будет то же самое – всё с нуля. Он так и состарится в психушке, день за днем изнуряя память, каждое утро знакомясь и с Ренатом, и с гроссмейстером Полонезовым.

Сзади зашаркали тапочки – Сашка. Прикрыв дверь, он встал на унитаз и запустил палец в трещину под потолком. Из тайника медленно выползла сигарета, а за ней – две спички и крышка от коробка.

– Угостишь? – спросил Пётр.

– Шизоидам не положено.

– Это шутка?

Сашка молча воткнул сигарету в рот и прикурил.

– Табачком не поделиться – грех, – заметил Пётр.

– Одним больше. Не страшно.

Пётр хотел попросить еще – с помощью слова «пожалуйста» и прочей культуры, но вовремя понял, что с Сашкой это бесполезно. Такие, как он, доброго отношения не ценят.

– Кто шизоид? – прорычал Пётр, свирепо двигая челюстью. – Это я шизоид?

– Тормоз к тому же.

– Тормозил твой папа, ясно?

По мере того, как до Сашки доходил смысл сказанного, его брови поднимались всё выше и выше. Когда они достигли середины лба, Пётр плавно отклонился назад, и Сашкин кулак впечатался в нечистый кафель у зеркала.

– …мать!.. – застонал Сашка, тряся разбитыми пальцами.

– Я только про отца, мать – это святое.

– Падла психованная!

Петр, не задумываясь, ударил его открытой ладонью в лоб, не сильно, но достаточно резко, так что его затылок с глухим стуком воткнулся в стену.

– Ухммм… – произнес тот, опускаясь на корточки.

Сигарета вывалилась из раскрытого рта и упала на сырой пол рядом с подозрительной белесой лужей. Курить, конечно, хотелось, но всё же не настолько.

– Больные! В столовую! – заверещала в коридоре Гитлер Югенд.

Пётр набрал в ладони воды и выплеснул Сашке в лицо.

– Пойдем, завтрак пропустишь, – миролюбиво сказал он.

– Ты этот, что ли?.. Из горячих точек?

– Спроси чего полегче.

– Ах, да. Зачем сразу махач устраивать? Не мог по-человечески?

– Так быстрее. Ведь правда?

Сашка что-то промычал и, взявшись за протянутую руку, поднялся.

– Нычку видел? Бери, если надо, – он сунул опухающую кисть под кран. – Ты кто, боксер или каратист?

– Не знаю я. Не-зна-ю.

– Ах, да. Но, наверно, кто-то из этих.

Пётр не ответил. Он предпочел бы помнить не руками, а головой, но Сашку это вряд ли волновало.

На завтрак дали слипшуюся овсянку, в которой равным образом отсутствовали и молоко, и сахар. Кофе был немного лучше, но – лишь немного.

В столовой Пётр насчитал тридцать пять человек. Вовчик и Сашка сидели в окружении других «косарей» – Сашка что-то рассказывал, а соседи по столу энергично кивали и с любопытством посматривали на Петра.

Остальные тоже выглядели вполне нормально, по крайней мере, слюнявых, трясущихся идиотов Пётр не заметил.

«Интересная психушка, – подумал он. – Ни одного психа».

В коридоре их поджидала сестра милосердия по кличке Швабра с двухэтажной тележкой, похожей на сервировочный столик. Больные выстроились в очередь, и Пётр, догадываясь, что так надо, встал вместе со всеми. Дойдя до Швабры, он получил четыре разнокалиберных таблетки, покрытых цветной глазурью, – медсестра протянула их в маленьком пластмассовом стаканчике.

Петру показалось, что это ему знакомо – не сама картинка, а впечатление: матовый пятидесятиграммовый стакан с таблетками. Только впечатление это было связано отнюдь не с сумасшедшим домом, а с чем-то таким… с большой болью…

– Ларадол? – машинально спросил он, катая на ладони розовое колесико.

– Ларадол, – также машинально ответила медсестра и вдруг окрысилась: – Че кобенишься-то? Умный, да? Че прописали, то и жри! И к врачу не забудь, склеротик. Тебе в десять назначено.

– Выходит, я Зайнуллин? – растерялся он.

Швабра вытаращила глаза и расхохоталась.

– Ты в туалет ходил? Ну и как там? Какой же ты на фиг Зайнуллин?!

Пётр закусил губу. Действительно, Зайнуллиным он быть никак не мог. Но он точно помнил, что к десяти вызывали именно его, Зайнуллина то есть.

– Ерёмин твоя фамилия, – сообщила Швабра. – А доктор в пятнадцатом, налево по коридору, – добавила она на всякий случай. – Найдешь?

Пётр нашел. Пусть его называли склеротиком, с этим не поспоришь, но дебилом он не был.

Мужчина с добрыми глазами и беззащитной бородкой «клинышком» отстраненно перебирал на столе какие-то бумаги.

– Да? – встрепенулся он. – Проходите, проходите. Вот сюда, пожалуйста.

Пётр бухнулся в глубокое кресло и неожиданно испытал желание остаться в нем навсегда – в этом мягком, уютном коконе, который не заставляет вспоминать, наоборот, позволяет забыть, отрешиться, плюнуть на всё.

– Как себя чувствуете, Пётр Иванович? Что-нибудь беспокоит?

– Вы сами знаете что.

– А именно?

– Именно – отчество. Вам оно известно, а мне нет. Да и фамилию, честно говоря, мне подсказали. Мою фамилию.

– Ну, это не самое страшное, – беспечно произнес доктор. – Меня звать Валентином Матвеевичем.

– Очень приятно. Который раз вы мне представляетесь?

– Терпите, мой дорогой. Просветление может наступить в любой момент.

– Или… никогда?

– А вот этого не надо. Только позитив и работа, работа, работа. А я вам буду помогать. Мы ее одолеем, вот увидите.

– Кого?

– Амнезию. Случай не самый тяжелый, поверьте моему опыту. Я бы даже сказал, классический случай. У вас сформировалась ложная память, это значит – вы всё-таки нуждаетесь в прошлом. Хуже, когда личность отторгает его полностью, а у вас произошло замещение реальных воспоминаний вымышленными.

– Понятно… – вякнул Пётр. – Какими вымышленными? Я вообще ничего не помню!

– Так уж и вообще, – заулыбался Валентин Матвеевич. – А война? Сотники, перестрелки, засады?

В мозгу что-то промелькнуло, но такое расплывчатое и неопределенное, что Пётр даже не стал пытаться.

– Крутится, а ухватить не могу.

– Ну и не хватайте ее, не надо. Мы лучше о приятном, – ласково сказал он. – По семье не скучаете?

– Нет.

– Да, конечно, – спохватился доктор. – Они же вас навещают постоянно.

– Кто?

– Жена, ребенок. Вы их помните?

– Послушайте, я фамилию свою только что узнал! И завтра опять забуду!

– Ну-ну, не горячитесь. Однажды утром вы проснетесь, и фамилия, так сказать, будет на месте. И многое другое. Всё восстановится. Музыку любите? – невпопад спросил он.

Пётр напрягся. В принципе, он знал, что это такое, мог даже напеть несколько мелодий, но вот откуда они взялись…

– Спортом не увлекались?

– Возможно. В смысле, не исключено. Точнее – не в курсе.

– Женщины какие вам нравятся? Блондинки, брюнетки, смуглые, белокожие?

– Красивые.

– А как вы относитесь к гомосексуальным контактам? Я имею в виду, способны ли вы…

– Валентин Матвеич! – в сердцах воскликнул Пётр.

– А что такого? Наука никогда не считала это отклонением. Общество – да, а наука…

– Нет, нет, нет! – заорал он. – Ни мужиков, ни детей, ни старух, ни животных!..

– Ну вот, базовые понятия сохранились. А живая кость мясом обрастет. Хочу показать вам кое-какие снимки…

– Да прекратите же! – взмолился Пётр.

– А? А, нет, это не то, что вы подумали. Ваши близкие – жена, сын.

Пётр двинул пальцем три цветных фотографии. Два портрета и общий план – обычный дачный участок: скромный домишко, парник, грядки, деревца. В центре – широкие качели, а на них два человека. Тот, что слева, – он сам. Знакомая небритость пухловатых щек, взъерошенные волосы, нетрезвая улыбка. Сигарета в зубах. Всё остальное он видел впервые.

– А что за женщина рядом с вами? – невозмутимо спросил Валентин Матвеевич.

– Жена?

– Любовь. Люба. Снимки недавние, прошлого года, и она ни капли не изменилась.

Пётр присмотрелся к супруге – баба как баба. Наверно, он мог бы с такой жить. Теоретически. Нет, не было ее. Вот врач сказал про засаду, и встрепенулось что-то, а Любовь – нет. Не цепляет. И юноша на другом фото… Длинная челка, немного смахивает на Гитлера. Почему он брюнет? На верхней губе – большая родинка… Ну как забыть родного сына? Пётр натужился до боли в висках – ничего. Глухо. Не родной он ему, и дамочка эта – тоже.

«Шьют, – осенило его. – Лепят новую биографию. Сперва стерли настоящую, а теперь вдалбливают – либо чью-то чужую, либо вообще искусственную. Собрали тысячу фактиков, смонтировали снимки и пытаются из всего этого построить его прошлое. Оттого и не застревает в мозгах, не задерживается».



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31

Поделиться ссылкой на выделенное