- Человечек.
- Ну и хорошо, - прижала ее мокрое личико к щеке.
Дверь скрипнула, открываясь. Гул голосов стих.
- О Господи, - украдкой, так, чтоб не заметила вошедшая, перекрестились
бабы.
Леля оглядела собравшихся веселым глазом. Склонила голову в поклоне:
- Добро этому дому.
- Спасибо, гостьюшка, - ответила Марья. - Проходи.
Леля скромно встала в сторонке.
Скоморох начал представление. Народ посмеивался, хлопал себя по коленкам. А
тот старался, изображал то пьяного медведя, то как поп с попадьей ругаются,
то как курица несется, то как ерши дерутся. Много чего показывал. Но все это
люди уже видели у других бродячих артистов. И тогда скоморох вдруг
заверещал, колотя себя бубном по заду:
Не бойся зубастого да рыжего,
А бойся беззубого да бесстыжего.
Заскакал в углу, широко раскрыв глаза, припадая то на одну, то на другую
ногу.
Лягушки весной птенцов вывели,
В пруду лешие всю воду выпили.
Изба затряслась от смеха, а скоморох прямо зашелся от невесть откуда
подступившей радости. В своем углу он творил чудеса, вертясь и кривляясь и
только что не бегая по потолку.
Мыши, мыши,
Луну изгрызли...
Леля смотрела на него, загадочно улыбаясь, довольная. Артист меж тем
спел все, что знал, откашлялся, сел на корточки, передав свою шапку
ближайшему мужику. Представление понравилось. В шапку накидали много мелких
монет. У кого денег не было, пошли домой, принесли хлеба, яиц. Кто-то дал
новые онучи для лаптей. В общем, все остались довольны. Леля, отдавая
полкаравая хлеба, шепнула ему на ухо:
- Что, страшно было в лесу-то?
Скоморох недоверчиво поглядел в ее смеющиеся глаза, не зная, что и думать.
Леля, как и при входе, склонила в поклоне голову, прощаясь, и вышла в темную
осеннюю сырость. Из открытой двери пахнуло мокрым лесом.
- Кто это? - спросил он у Веревки.
- Это-то? - она пожала плечами. - Лелькой звать. Сказывают, ведьма она. Но
девка хорошая. Моим чиграшам горло заговаривает, когда болеют. А что,
глянулась она тебе? Смотри, к ней многие сватались...
- Да ну, что ты... - он снова недоверчиво поглядел на дверь, где скрылась
Леля.
Этот год прошел для скомороха как во сне. Он ходил по городам и деревням,
распевал услышанные от леших песни и был счастлив, как ребенок. Ему даже
казалось, что он ходит не касаясь земли. Когда он начинал петь, его словно
возносила вверх неведомая сила. Он кружился в воздухе, будто снежинка или
бабочка, рассыпая смех и радость. Людям он нравился до беспамятства. Они не
хотели его отпускать, заставляя повторять представление изо дня в день,
набивая его сумку деньгами и вещами.
За этот год он заработал больше, чем за
всю предыдущую жизнь. Когда он уходил из деревень, его провожали заплаканные
глаза деревенских девушек. Они лезли вон из кожи, чтобы на них обратил
внимание этот парень, который так хорошо поет и танцует. Много хорошего
случилось с ним за этот год. Он готов был прожить так всю жизнь, если бы
однажды не почувствовал, что устал от этих песен и плясок. Он было подумал,
что это ему только кажется, но это не проходило. Он уже не ходил выше земли,
не летал в воздухе от удовольствия. Сначала это заметил он, потом и люди.
Они уже не смеялись и не радовались при его шутках и танцах. Девушки больше
не заглядывались на него, не звали по вечерам погулять за околицей. Когда он
понял, что это не пройдет, ему стало страшно. Он привык к счастью, к полетам
наяву. Оставшись без этой радости, он не знал, как жить дальше. "Лучше б я
не слышал песен этих и танцев не видел", - сокрушался он. Когда совсем
отчаялся, пошел в леса, где пропадал в дождь и непогоду, не пугаясь ничего и
желая только снова увидеть тех странных и больше нестрашных ему существ. Он
ночевал на деревьях, по утрам, трясясь от холода, слезал вниз, громко и
надсадно кашлял. Ночевки в промозглом лесу не прошли даром. Скоморох
разводил костер из дымящих веток, кое-как грелся, вытирая слезящиеся от
едкого дыма глаза. Ел то, что приносил с собой из деревень, а по ночам снова
забирался на деревья и всматривался в темноту при каждом шорохе. Иногда ему
казалось, что он различает в темноте знакомые контуры огромной птицы, беса
или вертлявого лохматого летуна, но все было напрасно. Лешие больше не
являлись к нему. Он чувствовал, как слабеет от болезни, бьющей его изнутри в
грудь и царапающей горло коготками ящерицы. Он понимал, что еще немного - и
болезнь сожрет последние остатки здоровья, но продолжал упрямо бродить по
лесу, выходя к людям, только чтобы купить хлеба. Он оброс, стал походить на
разбойника. Крестьяне общались с ним неохотно. Узнав, что ему надо, и
попробовав на зуб предложенные деньги, отдавали хлеб и захлопывали дверь. Да
путник и сам был рад побыстрее уйти от них туда, где могли встретиться
лешие. Он ходил, упрямо глядя перед собой горящими, как угли, больными
глазами, кричал, звал того, кого так все боятся, но они на его зов не
являлись. А без их песен ему становилось все хуже и хуже. Попробовал
сочинять сам, но выходило как-то сухо, не было того пьяного веселья, что он
видел, сидя на дереве.
Здоровье его меж тем стало совсем никуда. Голова горела, будто в ней
костер развели. Его пошатывало, по лицу катились большие и ленивые капли
пота. Заснув однажды беспокойным бредовым сном, он вспомнил странные
Лелькины слова. "Ведьма поможет", - решил он.
К тому времени, как скоморох добрался до Лельки, выпал снег. Белая
красота скрыла все уродства, окружающие человеческие жилища. Дома стояли
притихшие и словно с удивлением наблюдая за преобразившимся миром сквозь
узкие монгольские глаза окон. Земля дремала под пушистым одеялом.
Снег вокруг дома колдуньи был истоптан следами. Пришелец разглядел
кошачьи, козлиные, медвежьи, собачьи и еще какие-то неизвестные следы. Со
страхом разобрал отпечатки босых человеческих ног. От вида этого следа он
боязливо втянул голову в плечи, оглянулся вокруг и пошел в дом. Потянул на
себя дверь. За ней колыхалась пелена влажного, как в бане, тумана. Путник
шагнул вперед. Дверь сама по себе бесшумно закрылась сзади. Здесь пахло
травами, но не высушенными, а летними, живыми. Большая, невидимая за туманом
птица захлопала крыльями под потолком, что-то неразборчиво забормотала.
- Чего тебе, хлеба или сладких снов? - расслышал скоморох.
От неожиданности он не поверил своим ушам. Рядом распахнулась дверь в избу.
Из нее выбежал черный кот, лениво прыгнул в туман. Человеку почудилось, что
рядом, пропуская быстрое и сильное тело, зашуршала осока. Он шагнул к
светлой трещине отрывшейся двери. Там его снова окутал туман, только теперь
он был теплее и мягче. Над ухом пискнула овсянка, кого-то окликнул перепел.
Гость почуял, что идет по высокой луговой траве. Туман скрывал все вокруг,
оставляя видимость только на пять шагов вперед, не больше. Трава была в
росе, он тут же промок, но холодно от этого не стало. Наоборот, еще больше
стало понятно, что он попал в неведомую страну, может, даже в сказку. Из-под
ног вырвался заяц.
- Эгей, косой! - крикнул ему вслед скоморох. - Догоню!
Но тот уже скрылся в тумане.
- Вот дела, - произнес он вполголоса, проводя рукой по мокрым верхушкам
трав. - Сплю я, что ли?
Рядом кто-то тихо хихикнул. Он замер, прислушался.
- Кто здесь?
Никто не откликнулся, только трава зашелестела поблизости. Человек двинулся
вперед, ожидая, что вот-вот наткнется на стену. Но он шел и шел, а стен все
не было. Пройдя с сотню шагов, остановился.
- Не бывает так. Если есть дом, должны быть стены.
Рядом снова хихикнули. Он решил не обращать на это внимания, а вместо этого
узнать, есть ли у дома потолок. Снял шапку, подбросил ее вверх. Она взлетела
и пропала в белизне. Подождал, шапка не возвратилась.
"Может, за гвоздик в потолке зацепилась?" - подумал он.
В траве раздался смех. Только теперь человек разобрал, что смеется ребенок.
Он заливался дроздом-пересмешником, замолкая и снова закатываясь. Пришелец
побежал за звук и чуть не наступил на катающуюся по траве девочку лет пяти
от роду, в цветном сарафанчике. Она перестала смеяться, повернула к нему
личико, перемазанное земляничным соком.
- Не боишься рубашонку-то о траву вызеленить? - спросил ее гость.
Девочка радостно завертела головой:
- Не боюсь!
Скоморох присел на корточки. Теперь между ними была только стена травы да
туман. Глядя сквозь них друг на друга, они повели разговор.
- Ты чья будешь?
Девочка непонимающе улыбнулась, потрясла головой.
- А зовут тебя как?
- Лелькой, - прощебетал ребенок.
- И мамку твою тоже Лелей зовут? - скоморох подумал, что перед ним дочь
ведьмы.
- Нет, я одна тут Леля.
- А играешь ты с кем?
- А кого встречу, с тем и играю.
- Ишь ты, чудо какое. "Кого встречу, с тем и играю". А ну как волк придет?
Не боишься?
- Не боюсь, - весело закричал ребенок.
- Храбрая какая! Ничего не боится.
Девочка оборвала его:
- А ты, дядька, кто?
- Я скоморох.
- Хорошо быть скоморохом?
- Хорошо, - согласился взрослый.
- А ты, дядька-скоморох, что здесь делаешь? - склонив голову набок, спросила
девчушка.
Путник оглянулся вокруг.
- Лелю ищу.
- Нашел?
- Нет пока. Да и вообще, заблудился я что-то. Не пойму, то ли сплю, то ли из
ума выжил.
Он закашлялся. Схватился за рот, успокаивая мечущееся, как в припадке,
горло. Лицо его покраснело, на лбу выступили капли.
- Что это с тобой?
- Простыл я в лесу. Простудился насмерть.
Девочка протянула сквозь траву руки, взяла его за шею. От ее маленьких
ладошек по коже растеклось тепло. Горло успокоилось, колючий ком в груди
сложил иголки. Леля внимательно посмотрела на свои руки, словно пытаясь
углядеть что-то над ними. Вдруг сердито топнула ножкой:
- Уходи, ежище-ершище! Пошел прочь!
В траве сердито фыркнул еж и засеменил меж стеблей, недовольно сопя.
- Ух, ежище-ершище! - пригрозила крохотным кулачком девочка.
Человек почувствовал, что горлу стало легко, будто и не болело оно никогда
сроду. Костер в голове потух.
- Спасибо, спасительница, - благодарно поцеловал ее ладонь.
Всходило солнце. Туман рассеивался, застаиваясь только в руслах рек да по
заросшим оврагам. Скоморох увидел перед собой сияющую росой равнину в лучах
молодого светила. Высокие травы стояли недвижно, ни один лепесток не
колыхался. Капли на них переливались радугами. Словно и не было никогда ни
зимы, ни снега, ни слякоти на разбитых дорогах, ни ледяных ноябрьских
дождей. В груди что-то забилось от радости, путник глубоко вдохнул.
- А зачем тебе Леля нужна была?
Он немного замялся.
- Да про песни спросить хотел. Про лесные...
- Те, что бесы тебе напели и ушли, а ты теперь мучаешься?
"А ты откуда знаешь?" - хотел было спросить он, но не решился и лишь кивнул.
- Лесных песен искать не надо, они сами тебя найдут, - серьезно ответил
ребенок.
Они немного помолчали. Скоморох несмело поднял глаза.
- Ладно, пойду я. Поброжу. Лето ведь.
- Песен искать?
- Нет. - он улыбнулся. - Зачем мне сейчас песни? Мне и лета хватит.
- Счастливый путь. А если найти меня захочешь, я во-он в том домике буду.
Она показала пальчиком на маленький светлый домик, почти затерявшийся
среди трав вдалеке. Сразу и не заметишь.
Человек помахал ей рукой и пошел своей дорогой. Больше они не виделись.
Видно, путник затерялся где-то в просторах лесов и степей, меж землей и
небом.
У младшенькой дочки Марьи Веревки из корешка действительно получился
человечек, который однажды утром убежал в лес, сказав на прощание, что
вырастившая его девочка будет удачлива в сборе грибов и ягод.
В устье реки росли камыши. Очень много, целые поля камыша. Их было
видно насколько хватало глаз - зеленое колышущееся море. Лис любил там
прогуляться. Где можно - пешком, чавкая жирной грязью, а где вода была
глубока, там и вплавь. Он плыл, раздвигая руками упругие стебли. Сочные
листья качались над его головой, шурша, как змеи. Их коричневые головы
тяжело переваливались со стороны на сторону. Лис плыл, высматривая птичьи
гнезда, хитро приделанные к камышинам. Его всегда удивляла кропотливая
работа незврачных пташек, строящих эти маленькие чудеса над самой водой.
Однажды Лис тоже построил себе гнездо, только на воде, собрав вместе
множество стеблей и оплетя их болотными травами. В этом гнезде он прожил
почти целое лето, питаясь жирными карасями, нагулявшими вес, да утками,
которых вокруг было великое множество, и они все время крякали где-нибудь
неподалеку. Бес подолгу лежал на спине в своем тростниковом доме, глядя в
небо, по которому куда-то в далекие страны путешествовали облака, слушал
шелест камышиного моря, смотрел на качающиеся на фоне неба острые листья.
Время проходило в тишине и покое. Предыдущие годы принесли с собой много
путешествий и открытий, теперь Лису хотелось поваляться, поглядеть на
красоту мира внимательно, увидеть, как она меняется ото дня к ночи и снова
ко дню. Красота в свете, похожем на сердцебиение. Лис подумал, что
сердцебиение всегда может остановиться, и только красота вечна, как жизнь,
как вселенная. Лето проходило в блужданиях по камышам да разглядывании неба.
Давно бес не проводил время так хорошо.
А в это время далеко-далеко на севере царила полная темнота. Холод.
Промерзшая земля, укрытая снегом. Кругом белая пустыня, ни деревца. Где-то
недалеко, под толстым слоем льда, спит океан, в котором плавают рыбы, почти
забывшие свет и видящие его только коротким летом в разломах льда. Они
боятся его режущих глаз лучей. Рыбы ходят большими косяками, похожими на
рябящее пятно. По льду гуляют медведи. Белые, под цвет снега. Здесь, под
северными звездами, почти не бывает лета. Отсюда приходят ветра, от которых
стынут лица. Тысячи лет назад отсюда пришел ледник. Сюда он потом и
вернулся.
Под землей что-то произошло. Она двинулась, забугрилась. Послышался ее
приглушенный стон. Что-то прорывалось из вечной ледяной темноты наверх.
Что-то толкалось изнутри, пробивая себе путь. Оно то затихало на минуту,
чтобы собраться с силами, то снова принималось драться за выход на
поверхность. Оно разрывало тело земли, билось за право исполнить свое
предназначение. Наконец белый покров разорвался, и из-под него показалась
голова собаки с бесстрастными, под цвет льда глазами. Она открыла красную
пасть и сделала первый вдох. Собака была темно-бурого цвета, из ее головы и
боков торчали белые корешки трав с комочками стылой земли. Это была земляная
собака. Все ее тело состояло из земли. Ноздреватое, сильное и неутомимое
тело. Рядом из-под снега появились точно такие же псы. Они сели около дыр,
из которых вышли, и завыли в шесть глоток. Над равниной поплыл тягучий,
холодный звук. Псы уже знали свое предназначение. Они знали, кого им искать
и что делать дальше. Их появление означало, что кто-то забыл, что существует
притяжение земли. Кто-то захотел узнать слишком много, а потому должен быть
притянут землей обратно.
Собаки собрались вместе, тревожно понюхали воздух и помчались на юг,
повернувшись затылками к Полярной звезде, которая здесь стоит почти над
головой. За ними оставалась полоса тяжелого взлохмаченного снега.
На исходе лета Лис устал отдыхать. Он покинул свое пожелтевшее плавучее
гнездо и отправился искать выход из камышового моря. Он двинулся напрямую,
ближайшей дорогой к лесу. Через сутки ходьбы зеленые заросли не кончились, а
бес вышел снова к своему гнезду.
- Уху!.. - удивленной совой воскликнул он.
Первый раз в своей жизни Лис очутился там, куда не хотел попадать. Он
заблудился первый раз за тысячи прожитых лет. За удивлением пришел страх.
Если он начал блуждать, как слепой котенок, в родном мире, то случилось
что-то ужасное и, скорее всего, непоправимое. Единственная непоправимая
вещь, которая могла с ним произойти, - это пробуждение его земляных псов.
Бес еще раз попробовал выйти из зарослей - и снова неудачно. Дорога
вернула его к куче камыша, бывшей все лето его домом. Он забрался на нее,
свернулся клубочком и стал вспоминать.
Лис вспомнил все самые веселые и радостные моменты в своей жизни. Он
лежал и улыбался, как улыбаются дети. Лицо его словно изнутри озарялось
чистым легким светом, морщины разглаживались, губы расплывались в улыбке.
Это было похоже на восход молодого солнца, на распускающийся цветок, на
прыжки белки с ветки на ветку. Бес заново пережил свои шалости, насмешки и
безобразия, которые он всегда творил без злобы и желания кого-то обидеть. Он
делал это просто потому, что так интереснее было жить. Его шалости походили
на солнечный луч, который по утрам щекочет нос, отчего чихают и просыпаются,
тянутся в постели, глядя в окно, замечают, какое чистое небо с катящимся по
нему нестерпимо ярким шаром солнца.
Не забыл он и об удивительных открытиях, что совершил за жизнь. Он
вспомнил их все, потому что не делил их на большие и малые, значительные и
пустяковые. В мире не существовало для него важного и неважного. Все было
одинаково интересно, существенно и значительно. Умеющий ценить малое сумеет
ценить и большое. И шорох пчелиных лапок в дупле дерева, и колодец, из
которого Странник достал мир, и всплеск рыбы в ночном озере, и перо журавля,
падающее с неба от летящей стаи, и Великий Лед, и капля дождя, бегущая по
шее, и Сияющая Тайна - все неизмеримо прекрасно, упоительно загадочно,
переполнено светом вечности.
Напоследок он оставил печаль. Печаль о том, что ничего не вернуть и
все, кто ушел, уже не вернутся, что время, словно зазубренная стрела, входит
под сердце и идет только вперед, яростное и неукротимое. Лису было грустно
оттого, что пришел срок отдать себя земле, напоить травы из своей груди и
глаз. Грустно ему было, что он не увидит этих трав и тех рассветов, что они
будут встречать без него.
Печаль прошла быстро - бесы не умеют долго предаваться невеселым
мыслям. Он открыл глаза. После прощания мир стал резче, камыши шуршали
отчетливей, ветер был тверже, звезды острее. Лис оттолкнулся и нырнул в
воду. Долго плыл, обвиваясь вокруг тростников, задевая руками скользкие бока
карасей. Он встал только тогда, когда начал цеплять брюхом дно. Поднимая за
собой тучи взбаламученного ила, бес вышел на твердую землю. Камыши
закончились, ветер спал. В воздухе висело безмолвие. Мир притих, как
приготовившаяся к прыжку рысь. Звонко крикнув, бес побежал в темноту,
смыкавшуюся за ним, как закрывающиеся ворота.
С этой поры Лис начал жить быстро, наполняя каждую минуту до предела.
Он и раньше никогда не забывал, что от смерти не уйти, и поэтому жил весело,
красиво, но сейчас он просто превзошел самого себя. Он не переставая носился
по округе, задевая всех, внося в жизнь леса веселую неразбериху. Он натаскал
белкам столько орехов, что они забыли о сне, пряча их по лесным тайникам. Он
полил спящего деревянного Мухомора водой из кувшинки, сорванной в полночь на
Синем болоте, отчего из бедного лешего во все стороны полезли корешки. Утром
Мухомор накрепко врос в землю. Он ворочался и охал, не в силах вытащить
корни, закопавшиеся в чернозем. Пришлось их вытаскивать Лису, попу,
Коростелю и еще нескольким знакомым лешим, которые потом долго посмеивались
в длинные колючие бороды над проделкой. Бес успел измучить своими шутками
русалок и еще пол-леса впридачу, за что его не единожды секли крапивой,
драли за уши и щипали. Через день Лис устраивал на глухих заповедных полянах
игрища у костра с беготней и визгами до рассвета. Он шутил так, что у
пришедших от смеха к утру болели животы. В Лиса влюбился весь лес, хоть и не
показывал виду. Один Мухомор смотрел на все это и однажды сказал:
- Не знаю, Лис, что происходит, но мне почему-то страшно за тебя. Не
объяснишь, почему?
Бес виновато улыбнулся.
- Наклонись поближе, скажу.
Доверчивый леший подошел вплотную и подставил трещину в ножке, служившую ему
ухом (Мухомор был грибом). Бес поднес к ней губы и со всей мочи заревел
быком.
- Ох, - только и смог сказать оглушенный леший. - Ох, бес! Стручок
скрюченный, нос ежиный! Вот я тебя!
Лис принялся с хохотом бегать вокруг неповоротливого друга, заходясь волчьим
лаем и медвежьим рыком.
- Хвост береги! - крикнул он на прощание, пропадая в ежевичных зарослях.
- Какой такой хвост? Или у меня уже хвост вырос...
Мухомор оглянулся. Ничего подобного у него не было, и он недовольно
затоптался на месте.
- Я и говорю, береги, если б был, ты бы его давно уже отдавил, - послышалось
из зарослей ехидное бормотание.
- Погоди, - пригрозил ему "гриб". - Стану волком, откушу тебе нос!
- Э-гей! И без тебя охотников хватит, - донесся затихающий вдали голос.
Так в веселье окончилось лето. Когда пришло время, осенние ветра
осыпали листья и принесли холод ледяных морей. Птицы собрались говорливыми
стаями, обучили молодых сложному ремеслу полета. Закружились в вышине черной
рябью, прощаясь до весны с лесом и полями, где прожили лето. Лис с грустью
слушал их крики, думая о том, что без птиц мир становится тише. Потом,
вспомнив торжественное безмолвие заснеженных чащ, он веселел и переставал
жалеть об отлете пернатого народа. На смену улетевшим пришли синицы и
снегири, похожие на разбрызганную по снегу кровь. Они быстро обложили
оставленные деревья, не смущаясь злыми холодами. Зима приближалась все
ближе, вставая белой стеной на горизонте, выслав вперед иглы заморозков,
хрупкий утренний лед и крошку первых снегов.
Тогда-то и началось то, чего бес боялся и не хотел больше всего. Бес
стал забывать. Он ходил по местам, где бывал тысячи раз, и не узнавал их.
Идя вдоль берега Ягодной Рясы, поблизости от которой он провел половину
жизни, он не знал, куда попадет после поворота реки. Будет ли то болото,
заросли малинника или выгоревшая пустошь. Он забывал даже небо, расположение
звезд, сторону, где встает солнце. Обычно это приходило неожиданно. Бес
гулял где-нибудь или валялся на дереве, и вдруг мир дергался рывком, в
затылке что-то щелкало, и он уже не знал, где находится. Тогда он начинал
бесцельно бродить, разглядывая места вокруг себя и пытаясь узнать хоть
что-то. Так продолжалось до тех пор, пока в затылке снова не раздавался
щелчок и все не вставало на свои места. Случалось такое не часто, но Лиса
тревожило то, что это было только начало. В такие моменты он не старался
делать вид, что ничего не произошло, а просто разглядывал ставший вдруг
неузнаваемым мир. В этом было даже что-то интересное, как будто у него
теперь было два мира. Один - в котором он знает что-то, хоть это "что-то" и
не больше капли воды в озере, а другой - полностью неизвестный, от начала до
конца. Лис ходил по новому миру, открывая все заново и понимая при этом, что
он уже другой Лис, лишенный чего-то интересного и важного - памяти.
Тогда же в нем поселилось чувство постоянной опасности. Оно не уходило,
было всегда где-то рядом, на расстоянии вытянутой руки или даже ближе. Оно
заставляло беспричинно оглядываться, забираться на деревья и тревожно
озирать окрестности. С ним Лис просыпался посреди гулких ноябрьских ночей,
слушал тишину темного леса. Предчувствие опасности сушило блеск глаз,
сбивало ровный сердечный ритм на рваный бег затравленного зверька. Это
тянущее чувство шло от земли. Земля влекла беса к себе, в глубины, где не
бывает ни света, ни неба, ни солнца. Сначала Лису удавалось стряхивать это
наваждение, но со временем это получалось все хуже и хуже. Зимой его часто
можно было увидеть сидящим у стволов деревьев с головой, опущенной на
колени, увязшего в ощущении угрозы, которая шла отовсюду. Лис умел многое.
Он мог плавать под водой, часами не показываясь на поверхности, мог
прятаться в самой низкой траве так, что ни одна осторожная птаха не
замечала, мог шастать среди людей невидимый для них, занятых своими
заботами. Лис не умел летать. Не мог порхать бабочкой или летучей мышью, не
касаясь земли. А потому и не мог избавиться от этой угрозы даже на одну
крохотную секунду.
Далеко от Лиса земляные собаки взбивали гривы снегов, угадывая
направление по ветру, выдергивая из его путаницы самые тонкие паутинки
нужных запахов. Цель приближалась, но путь предстоял еще долгий. Не одна
