Геннадий Прашкевич.

Секретный дьяк

(страница 7 из 42)

скачать книгу бесплатно

Вспомнив про драку, Иван пожалел десятника.

Ну, правда, можно ли покушаться на честь государя?

Сгинет теперь на каторге несчастный десятник или пойдет строить каналы, а это даже похуже, чем сразу на плаху лечь.

Больше ни денежек, ни рухляди мяхкой в мешке не завалялось.

Иван перещупал каждую складку. Ничего. Только челобитная да чертежик-маппа, на котором чюдные острова с чюдными названиями, а поперек тех островов (у берегов самых) теснились краткие пояснения. Аккуратная работа: ни разу не капнуто на чертеж орешковыми чернилами, нигде не помято, лист свернут в трубку. Сразу видно, что маппу хранили бережно, в целости хотели доставить в Санкт-Петербурх.

А вдруг самому государю? Ведь говорил думный дьяк: нынче государь внимательно смотрит в сторону Востока, ждет, наверное, таких мапп.

Иван чуть не вынюхал тот мешок.

Получалось так, что жил некий казачий десятник.

Жил совсем простой человек, вот как он, Иван. И так жил, что выпало ему свершить необычное. В челобитной признался, что

«… в 1713 году до монашества своего посылан был за проливы против Камчатского носа для проведывания островов Апонского государства, а также землиц всяких других народов».


Да так ли уж вольно жил? – вдруг начинал сомневаться Иван. Почему – до монашества? Или посылан за проливы был вовсе не казачий десятник, на которого в кабаке крикнули государево слово? Или был все же ранее монахом, да расстрижен за какие грехи?

Дух захватывало.

Проведывание Апонского государства!

Землицы всяких других народов!

Получалось, что доходил тот десятник чуть не до самого до края земли, но почему – до монашества? На брата во Христе казачий десятник в австерии нисколько не походил. Если даже перерядился, взор не выдавал смирения, и хлебное винцо с жадностью пил. Может, специально скинул рясу, чтобы войти в кружало? Монахи тоже разные попадаются, а этот, смотри, посылан был в свое время для проведывания новых островов, Апонского государства, а также разных незнакомых землиц!

Правда, Иван тут опять напоминал себе: до монашества!

Может, подумал, в плаванье том сей нескромный монах допустил какой великий грех, а потом дал строгий обет господу?

С трепетом вчитывался.


«Следовал к островам мелкими судами, без мореходов, компасов, снастей и якорей…

На ближних островах живут самовластные иноземцы, которые уговорам нашим не поверив, сразу вступили в спор…

В воинском деле они жестоки, имеют сабли, копья, луки со стрелами…

Милостью Господа Бога и счастьем Его Императорского Величества тех немирных иноземцев мы погромили, взяв за обиды платья шелковые, и дабинные, и кропивные, и всякое золото…»


А мешок пуст, усмехнулся Иван.


«И полонили одного иноземца по имени Иттаная с далекого острова Итурты…»


Иттаная! Имена-то какие нечеловеческие!

Апонец, наверное, несмело подумал Иван, разглаживая на колене лист бумаги.

Опять же, Итурта! Вот как странно жизнь поворачивается.

Ему, Ивану Крестинину, старик-шептун когда-то много чего нагадал, а вместо тех гаданий приходит в Санкт-Петербурх обыкновенный казачий десятник и впадает в драку неистовую, чтобы чужой мешок с бумагами, описывающими истинный край земли, попал в руки Ивана. Почему так? А пятидесятник, потом казачий голова Волотька Атласов, расширивший государевы земли Камчаткой, всю жизнь догадывался о пути в Апонию, даже Усатому о том говорил, но ушел в сторону Апонии не он, а какой-то неизвестный десятник, и теперь бумаги десятника попали в руки обыкновенного секретного дьяка, прозябающего в плоском Санкт-Петербурхе.

Правда, почему так?

Сладко и страшно вздрагивало сердце.

А вдруг сбудется гадание старика-шептуна, вдруг вправду дойду до края земли?

Еще раз глянул на подпись под челобитной. Имя различимо – Иван. Совсем как у него. А фамилию не разобрать. Может, Кози… Или Козы… Может, Козырь какой, кто знает?.. Нет все же длинней и с завитушками… Жалко, подумал. Такая знатная бумага должна была попасть в руки людей знающих.

Вспомнил – пагаяро! Что бы значило это? Почему так говорил казачий десятник?

Вдруг чувствовал прилив сил. Ему старик-шептун многое предсказывал. Пусть он даже самый простой дьяк, но ведь мог бы плыть через бурные перелевы, жечь костры на высоких берегах, отбиваться от дикующих, открывать новые земли. Явственно увидел вдали: накатывается на берег высокая волна, зеленая в изломе, бросается на камни, шумят долгие берега, забитые толпами немирных иноземцев…

Вот мог бы?

Покачал головой.

А волнение на море? Разве он, Иван, не загадит все судно?

Судно не кабак, а его, Ивана, случалось, укачивало и в кабаке.

А эти немирные иноземцы с кривыми луками да сабельками? Неужели он, Иван, сумел бы от них отбиться? Неужели сумел бы по живому рубить? Нет, наверное. Дрогнула бы рука. На такое способны Волотька Атласов да тот казачий десятник. А я книжки вдове читать.

Совсем затосковал.


«А какой через вышеозначенные острова путь лежит к городу Матмаю на Нифонской земле, и в какое время надо идти морем и на каких судах, и с какими запасами и оружием, и сколько для того понадобится воинских людей, о том готов самолично объявить в Якуцкой канцелярии или в Санкт-Петербурхе судьям Коллегии…»


Ох, важное знал казак!


«В прошлом 720 году вышел я из Камчатки в Якуцк, откуда сильно хотел проследовать в сибирский город Тобольск для благословения Преосвященным Архиереем построения на Камчатке новой пустыни, а также для челобитья Великому Государю о выдаче денег за положенные мною в казну соболи, лисицы и бобры на всякие церковные потребы и на пустынное строение, а также об открытом объявлении в том Тобольске о ближних от Камчатки островах, о самовольных иноземцах и о новом городе Матмае, но архимандрит Феофан в неправедной своей сердитости силой удержал меня в Якуцке, в Тобольск не пустил, самолично определил в Покровский монастырь строителем, где держал на всякой скаредной пище, почему и бью челом в опасении истинного ареста – отпустить меня из Якуцка-города на казенном коште, в чем дать мне поручную запись…»


Как не запутаться во столь многих словесах?

А под ними подпись, которую разобрать Иван никак не мог.

Имя вроде читалось ясно, но фамилия растянулась как длинный бич, витиевато, с хвостиком, далеко растянулась.

Иван даже обиделся. Шел человек по Санкт-Петербурху, нес под мышкой мешок с важным чертежиком и описанием островов Апонии, а желания его не сбылись. Хотя ведь добрался от далеких земель не в Якуцк даже и не в Тобольск, а в самую столицу российской империи!

Очень немалый путь.

2

Описания при чертежике тоже оказались таинственными.

Они сильно взволновали Ивана. За зиму выучил все описания наизусть.


«Его Императорского Величества указом велено проведать разные острова Апонского государства…

А то государство стоит в великой губе над рекою, а званием Нифонское, а люди в нем называются государственные городовые нифонцы. А морские суда вплоть к берегу не подходят, стоят только на устье реки, к берегу все товары везут мелкими особенными судами…

Зимы в Нифонском государстве совсем нет, а каменных городов – два…

Царя простым людям видеть не полагается, а коль выезд царя назначен, падают люди наземь и смотреть не смеют. А звание царю – Кобосома Телка…

А вкруг Нифонта-острова море. Ходят по тому морю даже в Узакинское государство – лес продают. А, продав, покупают вино, горох, табак и возвращаются, путь к своему острову не указывая…

Город Какокунии – особливое владение. Много в нем богатого лесу, золота, а в губе морской неподалеку лежит еще одно особливое владение – город званием Ища. А владеет им царь Уат Етвемя, совсем почти как царь Кобосома Телка…

Из Нифонского государства в Узакинское ходят морем. Там пути месяц-два, коли бурь нету. А узакинскому царю имя Пкубо Накама Телка. Ходят туда и из других государств, например, из китайского. Товары везут – серебро, посуду лаковую, шелк и разные другие товары…

А на Нифонте-острове есть монастырь, в котором чернецов много. Жалованье им посылает царь, а за моления воздают люди. Хлеб на том острову родится трижды в год, и всякия овощи родятся, и плоды. Табак сеют, он тоже родится. Пашут на быках, платья носят шелковые и бумажные, а делают то платье сами бабы и мужики…

А войны на острове никогда нет, только вечный мир между всеми…

А все ли владельцы городов каменных находятся в подданстве у одного царя, про то не уведомлен. Но полоненные нифонцы говорили – особливых владетелей там близ осьмидесяти. А вера их – Фоносома, бог их. Этому богу другие цари и властители поклоняются и честь ему отдают…

Есть остров особый, на который съезжаются ради мольбищ и приносят Фоносоме дары – всякое золото, и серебро, и лаковую посуду. А ежели кто украдет што, Фоносома сам тому вору жилы корчит и тело сушит. И то же делает с теми, кто, молясь, обуви при нем не снимает…

А коров не бьют, их мяс не едят…

Оружия в домах держать совсем строго не велено, кроме сабель, и то у знатных людей. А в службу выбирают и обучают отдельно. Все равно к воинскому делу нифонцы много искусства не проявляют – боязливы…

Еще город Найбу стоит близ моря, оттуда бусы-суда, апонское прозвание фуне, ходят в Матмай и в другие города. А близ морской губы стоит город Сынари, который миновать никак невозможно. В том городе осматривают приезжих людей, их оружие, их товары, а на товары дают специальные выписи. А тот ли это остров, на котором поклоняются богу Фонасоме, того не знаю. Везде по дороге многие караулы, попасть никуда нельзя…

А город Матмай – он подданный Нифонскому государству. Он такой, что ежели люди вину в чем проявят, тех людей сразу ссылают для наказания в указанный город. А в городе везде пушки, ружья, снаряды…

А меж Матмайским и Нифонским островами в проливе много всяких высоких мысов. Когда ветер боковой, а вода прибылая или убылая, тогда тот путь и для бусов не прост. А многие бусы совсем разбиваются…

Есть и такие жители островов – мохнатые…

А от Камчатского носу до того Матмайского острова малых и пустых островов – числом двадцать два. А живут на островах тихие народы, а апонские иноземцы не живут, разве только на зверином промыслу их зима застигнет…

А учинил чертеж…»


И снова имя – Иван.

3

Подступала ночь, сгущались сумерки, затихала Мокрушина слободка, затихал уютный домик вдовы Саплиной, – весь Санкт-Петербурх погружался во тьму, колеблемую лишь сырым ветром. Спать бы да спать, но не было сил, тянула гибельно тайна! Иван неслышно зажигал ранее припасенную свечу и, волнуясь, склонялся над чертежиком, испещренным диковинными, как растения на халате вдовы, названиями.

Шумчю.

Остров первый.

За ним темный пролив.


«Сей пролив шириной версты две или меньше…»


Ну, невелик пролив, осваиваясь, думал Иван. Хороший пловец, есть такие, руками запросто отмахает. Что хорошему пловцу две версты? Если не тронет, конечно, какой морской зверь и не унесет в пучину течение.


Остров Уяхкупа.


«Великая и высокая на нем сопка. А люди не живут, только с первого и с другого острова приезжают сюда ради промыслу. Земной плод сарану копают, птицу промышляют, також морских зверей…»


Морские звери представлялись Ивану непременно ужасными, вроде морского монаха или морской девы, а то и бабки-пужанки, тинной бабушки, о какой не раз слышал еще в Сибири.

Остров Пурумушир.


«Живут иноземцы. Язык имеют один и веру, на дальние острова ходят. Привозят котлы и сабли, а у сабель круги медные, обогнуты края кованым серебром. На этом острову дали нам иноземцы бой крепкий и на разговор не дались…»


Малый остров Сиринки.

За ним – Муша, он же Онникутан.


«Живут там мохнатые, иначе Курилы…»


Малой остров Кукумива.

А еще Араумакутан остров.


«Сильно горит, дымом пахнет, люди к тому острову не идут…»


Да что ж это такое? Зачем горит каменный остров? Как может гореть целый большой остров? Почему никто не тушит?

Дивился.

Сияскутан.

И малый Игайту.

И острова Мотого, Шашово, и Ушишир.

А дальше Машаучю. Все птичьи какие-то названия.

И Симусир. И Чирпой – великая сопка. И тот большой Итурпу, куда плавают люди далекого Нифонского государства. И вновь перелевы, и вновь горящие сопки, и вновь высокие берега – до самого острова Матмая, где русский человек еще ни разу ногой не ступал.

Иван задумчиво перебирал губами.

Сиринки… Онникутан… Симусир… Итурпу…

Да как только эти мохнатые выговаривают такое?

Дивился, как тесно толпятся на чертежике острова. Ставь мачту на малый коч и плыви, объясачивай иноземцев. Он бы, Иван, точно поплыл. Мало ль что иноземцы драчливы. И на самых драчливых пушка найдется. Вдруг в ясности ума понимал, что нынче во всем Санкт-Петербурхе, во всем заснеженном заветренном Парадизе, где так много всяких умных людей, может, только он один теперь знает истинный путь к Апонии. Может, только он один знает, как пройти от одного острова к другому и где чего бояться, а где высаживаться смело, не боясь копий и стрел. При этом, правда, и другое понимал с тоской: может, он и знает путь к загадочным островам, но ему-то такой путь заказан. Никогда он, секретный дьяк Иван Крестинин, не будет допущен к тем загадочным островам…

Долгими вечерами, уединясь, досконально изучил маппу.

Как бы самолично прошел от Камчатских берегов до острова Матмай, туда, в далекое Нифонское государство, к городовым нифонским людям. И часто представлялось Ивану: вот маленькие робкие люди-нифонцы стоят на низком песчаном берегу и на каждом шелковые халаты, украшенные необыкновенными растениями, как на халате-хирамоно соломенной вдовы Саплиной. И, видя кровь, стенают те робкие апонцы отчаянно и заплаканные глаза закрывают широкими рукавами…

Мечталось Ивану: покажет он маппу думному дьяку Матвееву, а думный дьяк в свою очередь покажет маппу государю. Усатый горяч, любит все новое. Он крепко схватит Матвеева за плечо, дохнет в лицо: лодки дам, пушки дам, приобщи к России Апонию! А думный дьяк, пыхтя, с солидностью ответит: я уже стар, я уже не могу, но на то есть у меня верный человек. Да кто таков? – изумится Усатый. А дьяк один секретный, именем Иван Крестинин. Умен, знает иноземные языки. Вот он и укажет прямую дорогу в Апонию, очень уж крепкий и умный дьяк…

А море? – спохватывался Иван. А Сибирь – ее необъятность, гнус, опасности? А варнаки, пурги, медведи, долгие переходы, зверье? Ведь там, за Якуцком, за ледяными каменными хребтами, за Камчатской землей, на самом краю земли – разве там будет проще?

Весь холодел. От непостижимости сущего впадал в тоску.

С ним такое уже случалось. Однажды как-то вышел из кабака, несло поземку, дул бесприютный ветер. И из этого пронизывающего бесприютного ветра, из белых взвивов мокрого снега вылетела вдруг бесшумно карета, копыта лошадей, ступая по снегу, не производили никаких звуков. И в окошечке кареты отодвинулась занавеска и глянули на пьяного Ивана льдистые голубые глаза – женщина, каких только во сне видят.

И сразу исчезло видение – за ветром, за снегом.

Разве можно когда-нибудь снова увидеть такие глаза?

Да нет, конечно. Ему, секретному дьяку Ивану Крестинину, суждено до самой смерти просидеть в сыром Санкт-Петербурхе. Ему, тихому секретному дьяку Ивану Крестинину, суждено до самой смерти ходить в одиночестве по кабакам или сидеть в канцелярии над чужими маппами. С печалью подумал: неужто нет никакого выхода? Неужто истинно важное дело навсегда останется далеко от него, как тот взгляд льдистых голубых глаз из-за отодвинувшейся занавесочки?..

С надеждой подумал: можно ведь по-другому сделать.

Раз нельзя мне вот так двинуться в дальний путь, можно собрать все слухи о Нифонте-острове и о восточных островах и уже по-своему, все сверив, все перепроверив на много раз, на основе чертежика, найденного в мешке неизвестного казачьего десятника, сочинить свой собственный капитальный чертеж. Пусть не дано ему, дьяку Крестинину, дойти до края земли, пусть врал все старик-шептун, может, пригодится кому-то такой капитальный чертеж? Вспомнил, как говорил думный дьяк: теперь, когда войны нет, устремляет государь взоры к Востоку. Ведь устремляет! А тут он – Крестинин с чертежом. Может, Усатый вернет ему отцовские деревеньки?

Изучив бумаги, Иван твердо решил от них избавиться, но потом передумал – не дело палить чужой труд. Надежно спрятал бумаги в валенке за печью, а о дерзком казачьем десятнике решил твердо забыть. В самом деле, мало ли всяких людей пропадает каждый день в Санкт-Петербурхе? Тот казачий десятник не первый и не последний.

Иногда снилось странное.

Острова… Лес темный… Мрачный зверь мамант, по-татарски – кытр…

А на берегах робкие апонские воины в необыкновенных халатах-хирамоно.

Воины нелепо махаются сабельками, почти игрушечными, окованными мягким серебром, и так же нелепо вскрикивают: пагаяро! А потом широкими рукавами закрывают заплаканные глаза.

А дальше – острова.

А дальше – мысы, голубые, как небо.

А за островами и мысами еще большая, совсем бездонная голубизна.

А на высоком мысу вдруг одиноко сидит человек, похожий на маиора Саплина, и тоже широким рукавом закрывает заплаканные глаза.

Впрочем, не мог быть тот человек неукротимым маиором Саплиным.

Неукротимый маиор Саплин никогда не умел плакать. Ему слез не было дано природой, только уверенность. Это он, бедный секретный дьяк Иван Крестинин, лишенный Усатым отцовских деревенек, часто просыпается в слезах, так ему жаль неизвестного человека, оставленного казаками на высоком мысу.

Как-то даже рассказал о своих снах вдове, она руками всплеснула:

– Много воды? Ну, голубчик! Снится такое к амурному приключению!

И почему-то покраснела.

Глава V. День на божьего Алексея
1

В левом ухе звенит – к радости.

В день на Алексея, человека божия, у Ивана с утра сильно звенело в левом ухе.

И не зря, оказалось. Разбирая темный канцелярский шкап, густо дышущий запахом пыли, клея и залежалых бумаг, Иван напал на неполный шкалик. Кто и когда сунул тот шкалик в шкап – неведомо, но сунули шкалик в шкап не день и не два назад, это было ясно: стеклянную посуду обнесло паутиной.

С неясным удовольствием Иван подумал – вот совсем забытый шкалик.

И нахмурился. Не понравилось ему неясное удовольствие, вдруг испытанное. Не хотел думать о винце. Не пил почти всю зиму. Сам держался, и добрая вдова держала, и таинственный чертежик казачьего десятника держал. Боялся заглядывать в австерии, в кабаки, в кружала: выпьешь, не дай Бог, а там вновь появится сердитый десятник. Увидит Ивана, ухватит железной рукой за ворот и ссекёт ему ножом одно ухо. А то и другое. Где, спросит, мешок с чертежиком? Верни, бумагу, указывающую путь в Апонию! И, не ожидая ответа, крикнет государево слово. Набегут солдаты, повлекут Ивана в Тайный приказ! А, может, тот десятник и кричать не станет. Зарежет на месте.

С ума можно сойти от таких мыслей.

Хорошо, думный дьяк Матвеев завалил Ивана работой.

Не зря намекал доброй соломенной вдове о тайном походе в Сибирь, что-то такое впрямь готовилось наверху. То неожиданно присылали на перевод немецкие и голландские записи, глупые и скучные, а то сидел, не разгибая спины, составлял по приказу думного дьяка многочисленные экстракты из множества казачьих выписок, тоже скучных и не всегда умных. Случалось, занимался и чертежиками корабельных мастеров. А вот куда, в чьи руки уходили обработанные им бумаги, не знал. Да его это и не интересовало. В чьи бы руки ни попали они, он, секретный дьяк Иван Крестинин, все равно ни к каким большим делам не причастен, и никогда причастен не будет.

Но томительное что-то витало в воздухе. Ни с того ни с сего вспоминалось пророчество старика-шептуна. Все же странно и непонятно предсказал старик. Жить, дескать, будешь долго. Обратишь на себя внимание царствующей особы. Полюбишь дикующую. Дойдешь до края земли.

Но жизнь, предсказал, проживешь чужую.

Как это возможно – прожить чужую жизнь?

Иван часто ломал голову над непонятным предсказанием, да так ничего и не придумал. Зато незаметно изучил все известные маппы и чертежи, на которых указывался когда-либо северо-восточный угол России.

Дивился: вся Сибирь изрезана великими реками.

Известно: если есть где какая удобная река, то на той реке непременно сядут люди, поставят города, остроги, а в Сибири рек много, великие они, а никаких городов нигде не видно. Ближе к России имеются, правда, остроги, но на север и на восток все пустынно, будто там и находится настоящий край земли, за которым плещется в Акияне и в одиночестве великий левиафан. Даже о Нифонском государстве и об острове Матмай Иван ничего не нашел ни на одном сколько-нибудь серьезном чертежике. Только в скасках Волотьки Атласова наткнулся на предположение, что к югу от Камчатской лопатки могут лежать острова. Но какие? Такое ведь можно предположить и не покидая Санкт-Петербурха.

За зиму Иван перерыл все известные Сибирскому приказу бумаги.

Сам убедился: никто и никогда не упоминал ни о каком известном морском ходе в Апонию, кроме, конечно, Ивану известного казака, а может монаха, подписывавшегося в своей челобитной длинно, но непонятно, вроде как Козырь. Правда, по строгому допросу, снятому в 1710 году якутским воеводой Дорофеем Афанасьевичем Трауернихтом с плававших по Северному океану, а потом побывавших на Камчатке людишек Никифора Мальгина, Ивана Шамаева, Михаила Наседкина да некоего казака Поротова, стало известно, что в Пенжинской губе может существовать обширный остров.

Но к Апонии этот остров вряд ли принадлежал.

Сердясь на неточность казенных мапп, Иван потихонечку сочинял свою собственную. Понятно, он сверял свои знания с отписками казаков, промышленных людей, служилых, а главное, с челобитной неизвестного казачьего десятника – сочинял совсем новую маппу, долженствующую стать лучшим другом любого путешествующего по Сибири человека. Как пузырьки на воде убегали по новой маппе к югу от Камчатской дикой землицы всякие островки, счетом двадцать два. И лежало за этими островками Нифонское государство, богатое золотом, серебром и красивой лаковой деревянной посудой. Не смущаясь, Иван подробно обозначил на своей маппе каменные города, пашни, горы, реки – все так, как писал неизвестный Козырь. Сердцем чувствовал, что если существует истинный путь в страну Апонию, то должен он быть именно таким, каким он его изображает на чертежике. С тоской, правда, понимал: как ни красив чертежик, все равно он во многом плод его фантазии. Посидев над сочиненным, вздыхал, принимался за казенные дела. Но как только выпадала свободная минута, снова вытаскивал свой чертежик.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42

Поделиться ссылкой на выделенное