Геннадий Прашкевич.

Секретный дьяк

(страница 5 из 42)

скачать книгу бесплатно

Вместо ответа ударила вдалеке пушка.

Собственно, Иван и не ждал никакого ответа.

Знал, что на такой трудный вопрос трудно легко ответить.

Да и сам чувствовал, что не истинный божий интерес подтолкнул его к такому вопросу, а нечто такое, что тайно, пьяным хитрым соображением он даже сам себе не мог объяснить.

И действительно. Зря, что ль, вместо десятника ответила ему пушка?

Знак, наверное. Знак тайный. Он, Иван, совсем дураком будет, если не поймет такой сильный тайный знак. Ведь у него уже было когда-то. Сидел в корчме со случайным дьячком – весь в умных рассуждениях. Умильно говорили об основах природы, о том, что чистый месяц – он от духа и от престола господня, а земля – от пены морской. Ангелы, стало быть, ту пену с морей собрали, а господь сделал землю. А потом заговорили о том, как гром делается. В этом Иван уступить дьячку не мог, и в тот раз, как вот сейчас, тоже близко пушка в крепости грянула. Говорили умильно о громе, о природе его, и вдруг пушка – бах! на тебе! Ивану тогда тоже показалось – вот знак. И раз уж показалось, раздумывать не стал – жестоко прибил неумного дьячка за его неправильные рассуждения о громе. Калугер, почтенный монах в камилавке, в спор вмешался. Иван и почтенного монаха выбил за дверь корчмы. Потом от стражи бежал, земли не касаясь, как аггел грешный. Но ведь правильно тогда понял – знак! И тут вот тоже пушка грянула. Человек какой-то на острову… То ли мохнатые его убьют, то ли сам с тоски в море бросится.

Как не спросить?

Спросил.

4

А дальше – понятно.

Оно ведь как в таких случаях?

В кабаке шум. Ярыга, который с носом как руль, винца потребовал. Ему в винце отказали, он затих, но Иван случайно увидел: ножичком острым, маленьким этот пропившийся уже полураздетый ярыга незаметно срезал сзади медные пуговки с простого кафтана, в каком сидел рядом с ним казачий десятник. А вот ведь и продаст, все равно не хватит на выпивку, – пожалел ярыгу Иван. А десятник как раз провел рукой по кафтану. Ткань вроде топырится, а медных пуговок начищенных, веселых, нет. Зато рядом ярыга с большим носом, сильно разделившим его глаза, довольно сжимает пальцы в кулак.

Вот и началось! – весело подумал Иван.

И угадал. Ох, угадал. Десятник каким-то своим особенным звериным, наверное, сибирским чутьем правду почувствовал и, почти не оборачиваясь, внезапно поймал за ухо человека с носом-рулем и уже своим выхваченным из-за пояса ножичком коротко отхватил ему ухо. Почти под корень. «Вишь, носатый, – сказал обиженно, показывая отрезанное ухо своему приятелю. – Что удумал! Пуговицы красть!»

– Да ты што! Да ты што! – опоздав, растерялся вор. Одной рукой он зажимал обильно сочившуюся кровью рану, другой протягивал казаку пуговки. – Да вот они твои пуговки… Пошутил я… Пришей обратно…

– Ну, тогда и ты пришей! – не оборачиваясь, десятник бросил обидчику его отрезанное ухо.

С того и началось.

Первым, как и следовало ожидать, пострадал одноухий.

Его сразу чем-то ударили, – болезного всегда поучить полезно.

Самого Ивана завалили под стол, там он и лежал, пока наверху ломали столы и лавки.

А хуже всего получилось с десятником: когда стража набежала, он портретом Усатого, строгим государевым портретом, дерзко сорванным со стены, отмахивался от ярыжек, решивших его убить. Понятно, слово государево крикнули. Десятника увели, и спутника увели, и носатого-одноухого, а из пьянствовавших ранее кто-то сам собой разбежался, а кого с силой вышибли за дверь. Ивана, впрочем, хозяин пожалел – узнал его. Когда все ушли, попинал сапогом: «Вылазь из-под стола». И теперь уж самолично выбил из кабака, запустив вслед казачьим мешком. Убирайся, мол, и борошнишко свое забирай! Решил, наверное, что мешок принадлежал Ивану.

А у Ивана сил не нашлось. Как упал, так и лежал на улице.

Тогда хозяин вернулся, сочувственно выгреб из Иванова кармана последние денежки и опять же от доброго сердца телегу нанял: отвезите, мол, болезного в Мокрушину слободу, к домику соломенной вдовы Саплиной.

Ивана и привезли.

Вместе с чужим мешком.

И сейчас, после слов доброй вдовы, Ивана ледяным холодком обдало. Да что же там в том мешке? И где теперь тот казачий десятник?

Глава III. «А веры там никакой…»
1

– Да ты, голубчик, совсем бледный, – изумилась вдова. – Сядь на лавку, сделай милость, не дай Господь, упадешь.

И пожаловалась:

– Вот день какой! Сперва кликушу, странницу божью, существо убогое бедное бьет падучая, теперь ты бледнеешь.

И обернулась к окнам террасы, прислушалась к некоему новому сильному шуму, родившемуся во дворе, даже удивленно прижала ладонь к тому месту на грудях, где билось доброе вдовье сердце.

– Кто ж это так рано изволят быть?

Даже красивым ротиком шевельнула, на коем когда-то сам государь поцелуй сердешный запечатлел.

Иван не успел ответить. По ржанию сытых лошадей, по особенному стуку коляски вдова сама догадалась: «Так это ж Кузьма Петрович! Дьяк думный!» Не сказала – брат родной или как-то еще, а именно так – дьяк думный и еще уважительно по батюшке, сама побледнела даже: «Вдруг он привез весточку от маиора? А, Ванюша? Ну, зачем молчишь, скажи что-нибудь. Ты ведь когда-то знавал Сибирь. Может оттуль донестись какая-то весточка?»

– Может, матушка, – кивнул Иван.

А вдова от неожиданной мысли всплеснула руками:

– Ванюша, голубчик! Ну зачем ездят туда в Сибирь? Это же далеко! Там, наверное, и народов не существует таких, чтобы к ним надобность была ехать. Всякие нехристи, агаряне, язычники. Я слышала, они золота не приемлют, деревянным харям молятся, лепят идолов из глины. Ну зачем туда ехать?

– А земли государевы расширять? Это как? Разве ж, матушка, не обязаны мы преуспеть в расширении земель государевых? – довольно мрачно ответил Иван, хотя сердце его наконец дрогнуло – ведь не может так быть, ведь совсем не может так быть, чтобы родная сестра ничем не встретила брата, пусть даже утром! Да поставит она наливку! Дожить бы. И несколько веселея от такой мысли, от души пожалел далекого, потерянного в Сибири неукротимого маиора Саплина: его, небось, давно съели дикующие. Пусть маиор и мал ростом, только голодному и от малого откусить всегда найдется.

Однако вслух сказал:

– Нынче государь многого хочет, Елизавета Петровна. У него на все обширный взгляд. Кузьма Петрович говорил, что даже особенное посольство на двух фрегатах посылают на остров Мадагаскар к пиратам. Хотят принять пиратов в русское подданство, пускай наладят торговлю с Индией.

Сам не понимал, что несет:

– Может, уплыли уже фрегаты.

– Ох, страсти какие! – испуганно перекрестилась вдова, с жалостью разглядывая Ивана. Она понимала причину его бледности, но не шла навстречу, хотела по доброте преподать Ивану урок. – Ох, да с чем же это к нам думный дьяк пожаловали? С какой новостью?

Крикнула громко:

– Нюшка! Неси померанцевую! И анисовую неси!

Объяснила, несколько понизив голос, будто секрет:

– Кузьма Петрович любит анисовую.

Хотела добавить – как государь, но забоялась.

– И индюшку неси! Индюшку взгрей! – крикнула. – Неси паштеты, грибки, яблоки моченые! Нюшка! – Укорила Ивана: – Это ты у нас путаешь девку. Она теперь смеется невпопад и в голове одни глупости. – И заговорила, заговорила, руки прижимая к грудям, ясно, без всяких обиняков показывая, что в их разговоре главное: – Вот земли, говоришь, расширять, а разве мало у нас земель? И в ту сторону лежат, и в эту, и в другую! К соседям под Москву съездить и то, подумай, сколько дён понадобится! Мыслимо ли иметь такую обширную страну?

– Нельзя не расширять, – уже увереннее возразил Иван. У него даже плечи слегка расправились. – Страна живет, пока расширяется. Посмотрите, сколько указов издано государем в последние годы, и почти все о Сибири, о прииске новых землиц, о серебряных рудах. Да и души живые! В Сибири-то. Вы сами подумайте, матушка Елизавета Петровна, кому-то надо эти души спасать! Ведь пока не было в Сибири веры христианской, никто на всей той огромной земле от сотворения мира не слыхивал гласа псаломского.

Теперь, когда девка Нюшка, глупо хихикая в ладошку, выставила на стол и анисовку, и померанцевую, Ивана пробило потом. От слабости, от собственного ничтожества, конечно. Незаметно перекрестился и сказал себе – все! Сейчас сниму ужасную тяжесть с сердца, и все! Ни глотка больше! Не надо мне теперь такого. Никаких этих наливок не надо, никакого винца. Только один глоток. Для общего здоровья. Но, конечно, большой глоток, на всякий случай поправил он себя. Единый не сокрушит.

У него даже во рту пересохло.

Больше никогда в жизни ни в один кабак ни ногой!

Вообще ни в один! – твердо решил. Ни по каким праздникам!

Сейчас сделаю один глоток и – все! Отныне жить буду тихо, ни в чем не обманывая добрую вдову. Это же хорошо тихо жить! – обрадовался он. Зима, к примеру. Снег упадет. Холод такой, что птички мерзнут на лету, разбиваются о дорогу, как стеклянные, а в деревянном дому соломенной вдовы Елизаветы Петровны тепло, изразцовые печи истоплены. При огне можно неспешно беседовать с доброй вдовой. О неукротимом маиоре Саплине, потерявшемся в ужасной Сибири, о разных чудных вещах, о знамениях божьих, о звездах с хвостами. А можно вслух читать книгу «Хронограф». Вдова любит, когда ей читают вслух. Добрая вдова живо представляет себе далекое. Ей читаешь, а она все как будто перед собой видит. Будто перед нею открываются пространства… Вот пробивается сквозь снега маиор верхом на олене, как на рогатом коне, и стрелы дикующих густо летят… О чем бы ни читал Иван, добрая вдова все приводила к неукротимому маиору…

Один глоток, и – все!

Начну новую жизнь – тихую, пристойную.

В канцелярии думного дьяка много деревянных столов, шкапов, шкапчиков, полок; из всех тайных мест выброшу припрятанные шкалики, чтобы не было соблазнов. Или отдам те шкалики подьячим. В каждом шкапу теперь, как положено, буду хранить только маппы и книги.

Даже жаром обдало от таких добрых мыслей.

Ясно представил. За окнами – дождь, сырость, потом мороз, стужа, а в канцелярии сухо, тепло. На столах и на лавках развернуты чертежи далеких земель и морей, даже тех земель и морей, что пока известны только по слухам. Толмачи шевелят губами, писари скрипят перьями – одни перекладывают на русский язык немецкие да голландские книги, другие переносят на чистые листы разные куншты, чертежи, маппы. А он, Иван Крестинин, особенный дьяк, занимается совсем особенным чертежом, ну, может, секретным, на котором указаны пути, ведущие в Сибирь и дальше Сибири.

Повел плечом, возбуждаясь. Он, как Иван Кириллович Кирилов, дождется своего часа. Иван Кириллович начинал когда-то в Ельце простым подьячим, а теперь сенатский секретарь. Усатый умеет подбирать к делу людей. Лучшие в России маппы на сегодня вычерчены Иваном Кирилловичем. Когда Усатому однажды понадобилась большая и точная маппа сибирских земель из-за того, что китайцы и русские начали ссориться из-за перебещиков-мунгалов, именно Иван Кириллович рано утром положил перед государем нужную подробную маппу, выполнив ее всего за одну ночь.

Снова подумал о теплой печке, о пуржливой долгой зиме.

Известно, под обогревателями тепло, к изразцам можно прижиматься всею спиною. А если совсем озябнешь… Нет, нет! – оборвал себя Иван и быстро перекрестился. Это бесы ему подсказывают, что следует делать, если у печки совсем озябнешь… А пока так добродетельно крестился, добрая вдова набросилась на глупую девку Нюшку, заворожено застывшую в раскрытых дверях: та глаз не могла отвести от Ивана.

– Ну, выпялилась, бесстыжая! Иди, встреть Кузьму Петровича. Видишь, я в простом.

– Да брат же, поди, – дерзко ответила Нюшка. – Простят.

«У, бесстыжая!» – пригрозилась добрая вдова, но Нюшка бесстрашно фыркала, указывала на Ивана: «А чего они все время щипаются и щипаются? Ровно гуси». И все показывала, показывала взглядом на Ивана.

2

– Ох, рада, батюшка! – всплеснула руками соломенная вдова. – Ох, рада видеть!

– Не лукавь. – Думный дьяк Матвеев, грузный, как перегруженный морской бот, приземистый, плечистый, в новом кафтане, в парике с косичками, который он сразу по-домашнему стянул с головы, неторопливо перекрестился на образа и покачал седой головой, заодно с укором глянув и на Ивана. – Ох, матушка, играешь с огнем!

– Да о чем ты? – испугалась вдова. – Или случилось что?

– Не лукавь, не лукавь, – строго покачал головой думный дьяк. – Опять принимаешь кликуш да странниц? Опять стаями они у тебя пасутся? Забыла, что сказал государь? Кликуше, коль поймана в первый раз, плетей всыпать, а попадет на кликушестве второй раз – ободрать кнутом. А коли уж и этим не уймется, рвать язык, чтобы кликать впредь неповадно было!

– Да разве кликуши Богу не угодны?

– Они Отцу Отечества не угодны!

– Ох, Петрович, – вздохнула добрая соломенная вдова, как бы случайно, как бы одним своим хорошеньким синеньким глазом осторожно косясь в не задернутое окно закрытой террасы. Там два человека, сопровождавшие коляску думного дьяка, уверенно, как пастухи старых гусынь, грубо гнали со двора святых странниц. Странницы подбирали на ходу длинные полы ношеного не первый год платья и печально вскрикивали. – Ох, Петрович, ох, батюшка, знаю, умен ты, но мне-то откуда знать такое? Ты вот придешь, расскажешь – я только и запомню. Или Ванюша что прочтет – тоже запомню. Но ведь одна я, совсем одна на свете живу, батюшка, от кого узнавать новости, как не от странных людей? Как могу оттолкнуть убогих? Ходючи по свету, они много слышат. Опять же, видения случаются.

– Видения? – еще строже свел темные брови дьяк. – У меня, матушка, тоже некоторые видения. Как веки сомкну, так качается перед глазами любезный князь Гагарин Матвей Петрович. Небось, проезжала, матушка, мимо Юстиц-коллегии, видела большой столб, видела, как истлелое тело обкручено цепями, чтобы раньше времени не развалиться? А ведь Матвей Петрович, матушка, так тебе скажу, был нам не чета. – Этим ужасным нам Кузьма Петрович незаметно, но все-таки подчеркнул свое доброе расположение к сестре и к племяннику. – Князь, губернатор сибирский, его сам государь любил, вот кем был Матвей Петрович Гагарин! А теперь мертв и числится вором. А ты, матушка? Коль уж сказано громко: не воруй! – держись правил. А то начнут все своевольничать. Сама подумай! Случись что, никто тебе не поможет. И отсутствующий маиор не поможет. Пройдется жгучий кнут по мяхкому телу – за непослушание, за то, что, нарушая государев указ, привечаешь кликуш. Что, ободранная, скажешь возвратившемуся маиору?

– Ой, страшное говоришь!

– А ты бойся, бойся, матушка. Помни и бойся. И чаще ходи к молитве. Во время молитвы возжигай больше лампадок перед иконами. Они озарят иконы и как бы восполнят недостаток внутреннего рвения. – Думный дьяк покачал головой. – Тебя, матушка, конечно, не повесят на столбе перед Юстиц-коллегией, но нежную спину тебе пожгут, ох, пожгут веничком подпаленным. – И быстро повторил вопрос: – Что потом возвратившемуся маиору скажешь?

Вдова так и замерла. Представила, наверное, неукротимого маиора Саплина, вдруг вернувшегося домой, и спину свою, круто исполосованную кнутами. А думный дьяк между тем, не глядя на сестру, налил анисовки. Выпятил толстые губы: ишь, рюмки серебряные, черненные – сами просятся к губам. Хмыкнул, неодобрительно покосился на Ивана, тоже неловко наполнившего рюмку, и сразу выпил. Зажмурившись, аккуратно подцепил из глиняной чашки скользкий гриб. Все делал как бы еще с некоторым укором, как бы упрекая за некоторые нарушения, но уже отходя сердцем.

И сам перевел разговор, поглядывая теперь на Ивана:

– Ты тоже будь готов. Блюди себя. Скоро много будет работы.

И объяснил хмуро отведя сумеречный взгляд к невысоким окнам:

– Государь сейчас особенно смотрит на Восток. Войну со шведом, слава Богу, славно закончил, только дел у него меньше не стало. Часто говорит государь о Востоке и думает о нем. Думаю, что скоро понадобятся новые ландкарты и новые чертежи и маппы. Не подведи меня, Иван, держи под рукой инструмент, в любой момент может понадобиться. И главное, блюди себя. Не дай тебе Бог, Иван, забыть про мои слова.

Иван согласно кивнул. Горячее живительное тепло, будто прижался животом к изразцам жарко протопленной печи, враз охватило изнутри. Он даже перестал слышать думного дьяка. Дожил, дожил! – счастливо стучало в сердце. Дал господь, дожил! А завтра… Ну что ж, завтра… Завтра опять что-то случится…

И вдруг вспомнил: мешок!

Но сейчас это воспоминание испугало его меньше.

Подумаешь, мешок! Вот тоже мне, велика пропажа! Казачий десятник сам виноват в своем проступке. Зачем отмахнул ножом ухо ярыге? Зачем схватился махать портретом Усатого?

Подумал тепло: наверное, еще одну рюмку выпью.

И подумал с некоторым одобрением даже: ведь не с кем-то он сейчас сидит, и не в кабаке; и выпьет рюмку сейчас не с кем-то, не с ярыгами подозрительными, а с самим Кузьмой Петровичем, с думным дьяком, с дядей родным. Кузьма Петрович плохому не научит. Да и остановиться ему, Ивану, в питии отнюдь не великий труд. Ему, Ивану, все по плечу. Он только одну еще поднимет и остановится.

Почти не слыша думного дьяка, он кивал, простодушно глядя на него светлыми, от крепости настойки повлажневшими глазами. И опять кивал. Чего, дескать. Конечно, понимаю. Понадобятся новые редкие маппы, выполним. Понадобятся новые ландкарты, вычертим. Я, Иван Крестинин, дьяк опытный, знаю дело. Но что-то вдруг дошло до него. Что-то в голосе думного дьяка прозвучало не совсем так, как обычно. Что-то прорезалось темное, тревожное. И добрая вдова это отметила.

К счастью, думный дьяк тянуть не стал, сам объяснил внутреннюю заботу:

– Людей в стране не хватает, матушка. Государь нынче везде ищет умелых людей. Народу вроде много, а умелых не хватает. Один – дурак, другой – лентяй, третьего вообще надо держать под замком, чтоб глупостей не наделал. Самых лучших, матушка, извела война. Вот и срываем с мест то одного, то другого нужного человека. Каждому бы сидеть при своем главном деле, развивать его, а мы хватаем нужного на своем месте человека и шлем туда и сюда, потому что никак по-другому не получается. А особенно… – Думный дьяк выпуклыми блестящими глазами уставился на Ивана, будто осуждая его. – А особенно не хватает людей ученых, решительных. Вот наш маиор хорошо знал воинское дело, не просто певал военные песни… – Думный дьяк опять многозначительно покосился на Ивана. – Вот наш маиор обучал волонтеров воинскому делу, приносил этим большую пользу отечеству, а все равно пришлось отправить его в Сибирь, потому как на тот момент не нашлось под рукой у государя более надежного человека… А сейчас… – задумчиво повторил думный дьяк. – Сейчас, когда закончилась война, умных и умелых людей особенно не хватает. – Выпятив толстые губы, вяло пожевал гриб и добавил несколько растерянно: – Государь же говорит, что нынче пора находить славу государству не только через кровавые баталии, но и через разные искусства и науки.

И опять несколько растерянно пожевал гриб.

Добрая вдова испуганно переспросила:

– Так и сказал? Да к чему б это?

Думный дьяк нахмурился:

– А к тому, матушка, что ты слова мои запоминай да сама не будь дурой. Ни с кем не делись сказанными мною словами. Ни с сенными девками, ни с дворней, ни тем более с клюшницами своими беззубыми. А сама готовь письмо. В том тебе поможет Иван. – И кивнул, как бы разрешая на этот раз окончательно: – Готовь теперь большое письмо. Все расскажи о своей жизни, что хотела бы рассказать своему маиору. Бог даст, будет через некоторое время твой неукротимый маиор держать письмо в руках.

– Да как? – одними губами выдохнула вдова.

– Бог милостив, – выдохнул и Матвеев. – Ждем тайного указа – в Сибирь посылать людей. Готовится тайная экспедиция, матушка. За золотом, за серебром, за мяхкою рухлядью, за рыбьим зубом. Помнишь, как ходил на Камчатку Волотька Атласов? Только сейчас дело затевается куда серьезнее, государь сам ищет людей. Не по приказу воеводы якуцкого, и не по приказу прикащика анадырского, и не по своеволию пойдут люди в Сибирь, а по приказу самого государя и с его помощью. И пойдут дальше, чем ходил даже Волотька Атласов. Смотришь, непременно кто-то встретит в снегах твоего маиора.

– В Сибирь? – тревожно перекрестилась вдова. – А я так слышала, что затевается поход в Персию.

– Не дай тебе Бог, матушка, повторить такое, – окончательно рассердился думный дьяк. – Не доведут тебя до добра глупые странницы да нелепые кликуши. Крикнут слово государево, и попадешь в Тайный приказ!

– Молчу, молчу! – испуганно вскрикнула вдова, мелко перекрестив рот. – Молчу, Петрович. Ты меня прости. Ты говори, как говорил, я теперь никаким твоим словам мешать не стану.

– Ждем специального гонца из Сибири, – помедлив, объяснил Матвеев. – Как получим новости, так впрямую займемся походом. Тебе, матушка, большего знать не надо, я и без того лишнего наговорил. Хватит Сибири быть страной чужой и далекой. Пойдут в Сибирь сильные люди, а твой неукротимый маиор напротив вернется. Не верю, чтобы такой человек где-то пропал, поддался дикующим.

– Найдете маиора? – с глубокой верой выдохнула вдова.

– Найдем, матушка. Крещеная кровь не пропадает.

И глянул внимательно на вдову:

– Вижу, халат на тебе апонский? Тот, который оставил Волотька Атласов?

– Тот самый, – впала в краску соломенная вдова. – Волотька… Только теперь надеваю редко… Берегу для своего маиора… Вот только как защемит сердце, так надену. В нем как бы по-особенному чувствую… – Быстро перекрестила грешный рот. – Как надену, так сразу вспомню Волотьку. Каким был, когда приезжал. Он же останавливался у маменьки, я хорошо помню… – Соломенная вдова мечтательно возвела глаза горе?: – Помню, Волотька был как медведь, покойная матушка сильно над ним смеялась. Но ловок. Всех служанок перещипал, глаза как синька. Ты помню, маменьку предупреждал, что, значит, зверовиден тот казачий пятидесятник, в обществе никогда не бывал, может не угодить, непристойные слова употребляет в беседе, дак Волотька ведь и не знал других слов, для него все были приличными, – вдруг разгорячилась вдова. – Только маменька сразу поняла Волотьку. Чего не рычать медведю, коль приспособлен к рычанию? А особенно подарки Волотькины всем пришлись по душе. Бобры, лисицы красные. Только вот помню, батюшка, что некоторые соболи были без хвосты и Волотька так маменьке объяснял: камчадалы, среди коих побывал, по дикости своей собольи хвосты подмешивают в глину, чтобы, значит, горшки покрепче лепить, чтобы глину с шерстью вязало. Мы сильно дивились. А халат этот… Волотька говорил, что это из Апонии халат… Называл хирамоно… – Вдова покраснела, выговаривая трудное слово. – Говорил Волотька, что халат выменял у истинного апонца. То ли на серьгу выменял, то ли на деревянную ложку. Сейчас не помню.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42

Поделиться ссылкой на выделенное