Полина Дашкова.

Игра во мнения (сборник)

(страница 3 из 13)

скачать книгу бесплатно

Кстати, если бы кто-то из этих горе-совместителей спросил бы совета у Артура Шпона, то услышал бы одно: не лезь не в свое дело. Посредничество должно быть единственной профессией. Совмещать его нельзя ни с чем.

Так что мифы при ближайшем рассмотрении оказываются настолько недостоверными, что даже неинтересно их повторять. Но есть один, главный: грамотное заказное убийство невозможно раскрыть, и уж тем более – предотвратить. Для Артура Шпона эта истина являлась святой и незыблемой. Усомниться в ней значило потерять веру в самого себя.

Когда был убит «смотрящий» Приморья Коваль, Артур насторожился. Крупный выгодный заказ прошел мимо него. Он, разумеется, знал, кто и почему, и от этого было еще обидней. Чеченцы, такие серьезные перспективные заказчики, еще ни разу не обратились к нему, работали сами. Это наводило на грустные размышления. А грустить Артур не любил. И он начал действовать.

Ему стало известно, что нового «смотрящего» Михо обхаживают так же, как недавно Коваля. Он был уверен, Михо ни на какие компромиссы с чеченцами не пойдет, а следовательно, в ближайшее время его ждет такая же участь, как и предшественника.

Нельзя было допустить, чтобы этот заказ ускользнул из рук. Дело даже не в деньгах. Дело в перспективах. Если Артур выполнит работу толково, быстро и чисто, чеченцы непременно обратятся к нему вновь. Он станет им нужен. Необходим. А ради этого можно пойти на многое. Рано или поздно именно чеченцам будет принадлежать Приморский край. Да что край, вся Россия.

Артур знал, что у нового «смотрящего» больные глаза, и догадывался, что лечить свои бесценные очи Михо будет скорее всего в Москве, в клинике всемирно известного офтальмолога. Это было бы огромным везением для Артура. И он нашел способ убедить чеченцев, что разумней убрать Михо именно в Москве, чтобы не поднимать здесь, в Приморье, вторую волну, ибо не утихла еще первая, вспухшая после убийства Коваля. Да и вообще, такие дела лучше делать на чужой территории.

Чеченцы подумали, посовещались и согласились.

* * *

Кабул, 1983 год

Мальчишка-афганец выскочил внезапно, как черт из табакерки. Маленький чумазый чертенок лет четырнадцати. Огромные, как черные сливы, глаза. Драный засаленный халат с чужого, взрослого плеча. Из широких рукавов торчат грязные худые, как ветки, ручонки. В ручонках гранатомет.

БТР не мог развернуться в узком проеме между саманными домами, не мог вот так, сразу, дать задний ход. Ребенок держал тяжеленное орудие вполне по-взрослому и скалил крупные белые зубы, улыбался, смеялся над четырьмя русскими солдатами, которых намерен был уничтожить через секунду. Кирилл успел подумать, что стрелять это дитятко умеет отлично.

Потом ему многие годы снилось, как тощая фигурка в драной хламиде падает в горячую пыль. На самом деле это длилось не больше сорока секунд, но во сне каждый раз тянулось бесконечно. В ушах сухо трещала автоматная очередь. Ребенок ронял тяжелое орудие и падал мучительно медленно.

Раскаленный воздух дрожал и слоился, жестокое афганское солнце било в лицо, отражалось в застывших глазах, огромных, как сливы.

Кирилл успел выстрелить раньше на долю секунды. Он всего лишь успел выстрелить. В БТРе, кроме него, было еще трое. Гранатомет разнес бы в клочья всех четверых.

Кирилл уже давно потерял счет убитым. Он стрелял, чтобы не выстрелили в него и в его товарищей. Его мир был четко, грубо поделен на своих и чужих. Он перестал задавать себе вопросы: зачем, по какому праву? Однажды, ответив самому себе наспех, пафосной фразой из популярного советского фильма: «Есть такая работа – родину защищать», он уверился в своей абсолютной правоте, в профессиональном праве убивать. Пафосные фразы за тем и нужны, чтобы отучить думать.

Но ребенка он убил впервые.

Конечно, это был не ребенок, а бандит. Душман с гранатометом. И действия его любой военный счел бы вполне оправданными. Кирилл спас не только собственную жизнь, но и жизни трех своих товарищей.

Ночью он с удивлением обнаружил, что не может уснуть. Обычно он выключался сразу, стоило уронить голову и закрыть глаза. Он мог спать сидя, под рев мотора, под шум разговоров. А тут вдруг, в полной тишине, на удобной койке в офицерской казарме, на чистом белье, после хорошей порции водки, он лежал и таращился в потолок.

По потолку скользили причудливые тени. Снаружи, возле окна, качался под ветром фонарь. Как на экране, на потолке стало проступать лицо Вики. Сначала изображение было плоским, зыбким, но постепенно обрело четкость, объем, наполнилось яркими красками. Рождественская девочка была здесь. Она выглядела точно так же, как пять месяцев назад, когда он в очередной раз увидел ее в Москве, на Рождество.

Бабушка, принципиальная атеистка, коммунистка, вдова советского офицера, вдруг стала потихоньку ходить в церковь, молиться, жечь свечки перед иконами. Эта перемена произошла с ней после первого афганского ранения Кирюши при штурме дворца Тадж-Бек. На тумбочке возле бабушкиной кровати стояла маленькая иконка Иверской Божьей Матери. На шее у бабушки поблескивала серебряная цепочка.

– Там что у тебя, крест? – спросил Кирилл с кривой противной ухмылкой.

– Да, – ответила бабушка и густо покраснела, – скоро великий праздник. Рождество. Я бы хотела, Кирюша, чтобы ты пошел со мной в храм.

– Ба, ты с ума сошла?

Нет. Пока нет. Не бойся. Знаешь, сейчас многие матери, бабки, сестры и жены таких, как ты, ходят в храм, молятся потихоньку, как могут.

– Зачем?

Бабушка молчала довольно долго, смотрела мимо него, на икону. Кирилл впервые заметил, как она постарела. Бросила красить волосы в каштановый свет и стала совершенно седая. Под глазами серые мешки, и все лицо серое, сухое, как потрескавшаяся мертвая земля.

– Очень страшно, Кирюша, – произнесла она, наконец, так тихо, что он не услышал, а прочитал по губам.

– А ты представляешь, что со мной будет, если кто-то стукнет? – спросил он и не узнал собственного голоса, который стал почему-то высоким, даже визгливым, и гнусным, как скрип железа по стеклу.

– Не бойся. Они сейчас смотрят на это сквозь пальцы. Им важно, чтобы ты воевал.

– Им? Они? Ба, ты вспомни, кем был дед? Кем был мой отец, твой сын?

Твой дед был чекистом, расстреливал священников. Твой отец стал сильно пить после того, как одним из первых въехал на своем танке в Прагу в шестьдесят восьмом. Он напивался и бил мать. Ты уже учился в Суворовском, приезжал домой только на выходные и на каникулы. При тебе они кое-как держались. А потом мы с дедом стали забирать тебя к себе. Ты месяцами не появлялся дома, не видел родителей. Сначала скучал по ним, потом привык, перестал задавать вопросы. И, когда произошло то, что произошло, для тебя это не стало глубоким горем.

«Произошло то, что произошло». Бабушка не решилась сказать больше. Она, жена чекиста, никогда не называла вещи своими именами. Она привыкла к иносказаниям, к намекам, к молчанию, к фальши и вечному страху сболтнуть лишнее.

На самом деле, родителей Кирилла нашли убитыми на казенной даче. Они оба были застрелены из пистолета отца. Убийство и самоубийство. Кто это сделал, отец, упившийся до белой горячки, или мать, озверевшая от пьяных побоев, до сих пор не известно. Кириллу тогда как раз исполнилось четырнадцать. По официальной версии произошел несчастный случай. Герой Советского Союза, кавалер полудюжины орденов, полковник Петров пытался починить поврежденную электропроводку, жена помогала ему, и их обоих убило током.

Правду Кирилл узнал через три года, когда ему было семнадцать. Дед умирал от инфаркта в Кремлевской больнице. Он лежал, весь в капельницах, синий, иссохший. Уже неделю он не мог говорить, только мычал и водил глазами. Кирюша пришел к нему, принес какое-то протертое пюре, овсяный кисель.

Дед посмотрел на него, призывая выразительным ясным взглядом наклониться к нему поближе. Тусклым, уже неживым голосом, без всяких эмоций он выложил внуку историю семейного кошмара. Очень тихо, чтобы не услышали соседи по палате, и четко, по-военному.

– Ты должен знать правду. Лучше от меня. А то вдруг потом какая-нибудь чужая сволочь это тебе выложит. Обещай, что пить никогда не будешь.

– Я и так не пью, ты же знаешь, – пробормотал Кирилл.

Он держал деда за руку. Кисть у деда была синяя, ногти почти черные. Пальцы так исхудали, что обручальное кольцо болталось на безымянном. И вдруг оно соскользнуло прямо в ладонь Кириллу.

– Береги бабушку, – прошептал дед, – не пей водку, не стреляй в детей и женщин. Никогда. В мирное население… не стреляй…

Дед отключился. Кириллу почудилось, что в палате вдруг сильно похолодало. Он вызвал сестру. За ней прибежали врачи. Его выгнали. Он долго стоял в коридоре, опустился на корточки, прижался спиной к батарее и все никак не мог согреться. Примерно через час явился врач и сказал, что дед умер.

С бабушкой Кирилл ничего не обсуждал. Они вообще не говорили об его родителях, словно их не существовало. И тут вдруг она решилась. А потом, не отрывая глаз от иконы, сделала несколько шагов к тумбочке, опустилась на колени, открыла ящик, достала из самой глубины небольшую деревянную шкатулку, протянула ему:

– Открой.

Внутри он нашел белую, с кружевом, младенческую распашонку, маленький золотой крест, бумажную иконку.

– Это все твое. Я тебя крестила, трехмесячного. Никто не знал.

– Ну, ты даешь, ба! – Кирилл покачал головой и тихо присвистнул: – Значит, это с тобой давно случилось? Церковь, иконки, куличи, крестики. Елки… ну ни фига ж себе! Слушай, ба, и ты что, к исповеди ходишь?

Она молча, виновато кивнула.

– И не знаешь, что все попы сексоты? Они же стучат, они обязаны докладывать. А ты им, значит, исповедуешься, да? У некоторых даже погоны…

– Знаю, Кирюша. Конечно, знаю. Но не все.

– Черт, а у меня как раз через пару месяцев заканчивается кандидатский стаж. Меня в партию принимают, – он вдруг захихикал, – да, бабуля, с тобой не соскучишься.

И все-таки на рождественскую службу он с ней пошел. Ему было странно увидеть ее в простом платке, среди простых старух. Он с тревогой и любопытством оглядывался по сторонам. Публика примерно как в гастрономе в будний день, когда все трудоспособное население на работе. В основном бабки, немного дедов, несколько молодых женщин, мамаши с младенцами. И ни одного мужика его возраста или старше на десять-двадцать лет, если не считать двух попов, которые помогали главному. Главный – совсем старик, с прозрачной седой бородкой, лицо худое, а пузо толстое. И у молодых помощников брюхи как у беременных баб.

«Бред, – думал он, – неужели этот спектакль стоит того, чтобы рисковать карьерой?»

Зазвучала какая-то особенно важная часть службы, большинство посетителей бухнулось на колени, в том числе его бабушка. Кирилл, чтобы не торчать столбом, отошел вбок, ближе к стене, увешанной иконами. И вдруг его обожгло изнутри, словно он хлебнул кипятка. Рядом с ним стояла девушка в расстегнутой короткой белой шубке, из-под которой вылезала длинная, почти до полу, синяя юбка. Голова была накрыта голубым шарфом. Она стояла боком, шарф закрывал ее профиль. Он видел только кончик носа. И все равно тут же узнал ее.

В руке она держала толстую красную свечу. Огонек трепетал. Она капала воск в подсвечник, пыталась поставить, но свеча все заваливалась набок.

– Вика.

Она вздрогнула, быстро на него посмотрела и отошла со своей свечкой к другой иконе. Кирилл шагнул за ней, так резко, что чуть не сшиб какую-то бабульку, которая стояла на коленях.

– Как не стыдно, молодой человек! Вы все-таки в храме, – сказала бабулька.

Он извинился, подошел к своей рождественской девочке. Ей, наконец, удалось поставить свечку. Она быстро перекрестилась, встала на цыпочки, прикоснулась губами к окладу иконы.

– Вика!

– Не трогайте меня, пожалуйста, – сказала она.

Он впервые видел ее так близко. В глазах отражались огоньки свечей. Лицо было бледным, прозрачным, только губы слегка розовели. Его качнуло к ней, дико захотелось поцеловать ее прямо в губы. В Афгане женщин почти не было. Одна физиология, грубая, быстрая, как у зверей. А тут его любовь, его рождественская девочка, совсем рядом, даже слышен ее свежий снежный запах.

– Вика, меня зовут Кирилл, я… у вас собака, белая салюки, мы живем в одном дворе.

У него так пересохло во рту, что губы прилипли к зубам, а язык едва шевелился.

– Я вас не знаю, – сказала она и нырнула в толпу старух, поближе к алтарю.

Он попытался догнать ее, толкая кого-то, тихо извиняясь. Совсем потерял из виду, а когда увидел среди разноцветных платков голубой шарфик, за руку его схватила бабушка.

– Не трогай ее, – прошептала она на ухо, – у нее брата зарезали, а отца опять посадили.

До конца службы бабушка не отпускала его от себя ни на шаг. Вику он больше не увидел. Наверное, она выскользнула из храма через какую-то боковую дверь.

И вот сейчас она была опять здесь, с ним, в офицерской казарме. Соседи, старший лейтенант и капитан, мирно храпели. Вика присела на край его койки, все в том же голубом шарфике на голове, в белой шубке и длинной синей юбке. Она была настолько реальной, что он даже спросил:

– Тебе не жарко?

И протянул руку, чтобы снять с нее шубку. Но рука прошла насквозь, ничего не чувствуя, кроме воздуха.

– Ты убил ребенка, – произнесла рождественская девочка и грустно покачала головой.

– Я застрелил бандита, душмана. У него был гранатомет.

Она вздохнула и растаяла, слилась с пульсирующим сумраком.

Кирилл хотел сказать ей, что не виноват, что это война, а на войне звериные законы, и никто не вправе судить, даже она, рождественская девочка. Да и кто она такая? Дочь уголовника, сестра уголовника. Брата зарезали, отца посадили. Она даже не соизволила поговорить с ним.

«Хватит! – шептал он в горячую подушку. – Забыть ее, не думать!»

Он грубо, грязно матерился, как будто молился черту. Но от этого становилось еще гаже. Только когда из-за горных вершин показался край желтого рассветного солнца, Кирилл уснул. И во сне опять увидел ее. Рождественская девочка молча вошла, разделась и юркнула к нему под одеяло. Она была с ним. Он умирал от счастья. Утром, когда его разбудил сосед капитан Серега Берестов, Кирилл спросонья едва не заехал ему кулаком в челюсть, поскольку думал, что его любовь кто-то грубо выдирает из его объятий.

Вечером он сел писать ей письмо. Он знал адрес: такой же, как у бабушки, только другой номер квартиры.

«Вика! Я тебя люблю. Когда я вернусь, я найду тебя, и ты уже от меня не убежишь. Даже здесь ты со мной, хотя это в принципе невозможно. Здесь кровь, грязь, смерть. Не знаю, почему я жив до сих пор – потому, что бабушка молится за меня, или потому, что я тебя люблю. Ты даже не снишься мне. Я тебя вижу наяву. Дождись меня, пожалуйста».

Посидев несколько минут в глубокой задумчивости, он выкурил сигарету, разорвал листок в мелкие клочья и выбросил. Не потому, что боялся проблем с политчастью, плевать ему было на это. Просто он не знал, что писать дальше.

* * *

Москва, 1984

Гуляя с собакой, Вика заметила, что из подъезда выходит почтальон, и сердце ее радостно стукнуло. Она сама не знала, от кого ждет письма, но ей ужасно хотелось увидеть на конверте свое имя и прочитать что-нибудь хорошее, теплое. В последнее время ей почти не звонили, и даже на Новый год она не получила ни одной открытки.

Она ясно представила себе это письмо и даже услышала далекий, словно шорох ветра, почти неразличимый шепот: «Вика, я тебя люблю!» Она так разволновалась, что уронила ключи, и долго не могла справиться с замком почтового ящика, а когда, наконец, открыла, внутри лежали только газеты. Опять обман, холод, одиночество.

– Кончится же это когда-нибудь! – прошептала Вика, поглаживая белую шелковистую голову своей собаки Греты. – За что? Почему?

Жизнь ее изменилась так круто, что она все не могла опомниться, понять, спит она или этот кошмар происходит наяву, здесь и сейчас? Еще вчера все было так хорошо.

Вика росла в той особой среде, которую можно назвать номенклатурно-уголовной.

Она училась в элитарной спецшколе, вместе с детьми партийных чиновников, народных артистов, зубных врачей, директоров гастрономов и комиссионок. В ее гардеробе нельзя было обнаружить ни одной вещи, купленной в советском магазине. Даже школьную форму, коричневое платье и черный фартук, для нее шила портниха, которая обслуживала актрис «Современника» и «Театра на Таганке».

Мама ее когда-то работала манекенщицей на Кузнецком мосту и, кроме средней школы, нигде не училась. Отец был знаменитым уголовным авторитетом по прозвищу Циркач.

Циркач принадлежал к старой цирковой династии воздушных акробатов Губановых и впервые попал в тюрьму в 1954 году, в возрасте восемнадцати лет.

Все началось с того, что на гуттаперчевого мальчика положила глаз дочь заместителя министра легкой промышленности. Незамужняя сорокалетняя дама сама занимала достаточно высокий пост в том же министерстве, разъезжала по Москве на собственной белой «Победе», любила позавтракать в ресторане «Прага», а пообедать в «Национале». Норковые и собольи шубы, шелковое белье, французские духи, изумруды и бриллианты придавали определенный шарм дородной чиновнице, но не делали ее красивей и моложе.

Юный акробат не возражал, когда его кормили икрой, дарили ему дорогие безделушки. Но за это пышная чиновница требовала рабской покорности. Из мальчика она хотела сделать что-то вроде постельной принадлежности. Гибрид диванной болонки и племенного жеребца.

В одну из бурных ночей мальчик, утомленный прихотливыми жаркими ласками, сбежал от хозяйки. Поскольку система дверных замков и бдительная охрана в подъезде и во дворе ведомственного дома не давали ему возможности уйти незамеченным, он решил воспользоваться своим искусством. Побег его был блестящим акробатическим этюдом. Через балконы он добрался до угла дома и спустился по водосточной трубе. Возможно, влюбленная дама простила бы его, но, убегая, акробат прихватил на память кое-какие драгоценности из ее шкатулки.

Отсидев пять лет за кражу, он вышел законченным вором.

С его именем связывали дерзкие ограбления самых богатых квартир Москвы. Он специализировался на драгоценностях и антиквариате. При этом друзьями его были весьма известные люди: артисты, режиссеры, эстрадные певцы. Квартиры друзей он не трогал, а если на них покушался кто-то другой, то Циркач всегда находил мерзавцев быстрей милиции, заставлял вернуть награбленное и жестоко наказывал.

Вору в законе не положено иметь семью. На манекенщице Циркач не женился, просто жил с ней. Она родила ему сначала сына Олега, потом дочь Вику. Нельзя сказать, что она не любила детей. Но заниматься ими ей было скучно и некогда. Косметички, портнихи, рестораны, театральные премьеры, антикварная мебель, персидские ковры, хрусталь. Все это требовало времени и сил. Иногда она, потихоньку от Циркача, в узком кругу подружек перепродавала импортные шмотки. Не так ради денег, как для удовольствия. Была в ней коммерческая жилка, своего рода талант. Вике это не передалось, а в Олеге проявилось еще в детстве. В младших классах он лихо проворачивал коммерческие операции со жвачкой, брелками, шариковыми ручками, в старших занялся сигаретами, джинсами, пластинками. После школы за большую взятку поступил в Плехановский институт и уже на первом курсе попробовал наркотики.

Вика была младше брата на два года. Окончив школу, она поступила во ВГИК, на актерское отделение. Приняли ее по блату, за большую взятку, но в отличие от Олега, она об этом не догадывалась. Однажды она заикнулась отцу, что желает стать актрисой, сниматься в кино, и сразу после десятого класса прошла три тура творческого конкурса, на пятерки сдала вступительные экзамены, совершенно не надрываясь. С младенчества все ее желания выполнялись быстрее, чем она успевала пожелать, и от этого она часто не знала, чего хочет на самом деле.

Девочки рвались дружить с ней, подражали ей, завидовали, конечно, однако она этого не замечала. Она вообще никогда не зацикливалась на плохом. Стоило ей взглянуть в зеркало, улыбнуться самой себе, примерить очередную кофточку, и все плохое улетучивалось.

Мальчики в нее влюблялись, но как-то издалека. Никто не решался приблизиться. Она казалась недоступной сказочной принцессой. В институте, где романы составляли главный смысл жизни, Вика умудрилась даже не поцеловаться ни с кем по-настоящему. Слишком богатый у нее был выбор, глаза разбегались. Ей нравилось, когда по ней сходят с ума сразу много мальчиков, нравилось быть принцессой, из-за которой страдают, соперничают, дерутся. Но стать чьей-нибудь постоянной девушкой, отдать предпочтение кому-то одному, забыв про остальных, казалось ей слишком скучным. В общем, она развлекалась, радовалась жизни, любовалась собой и сама не знала, кого ждет и чего хочет.

Олег подсел сначала на марихуану, потом перешел на героин. Вика замечала, что брат выглядит и ведет себя странно, и далее пыталась понять, что происходит. Но всегда что-нибудь отвлекало. То надо было бежать в институт, то отправляться к кому-то на дачу, на шашлыки, а то примерить новую шубку.

Олег погиб в двадцать один год. Был зарезан во время сумасшедшей драки в каком-то притоне. Мать лежала в клинике, ей делали очередную пластическую операцию. Отец сидел. Получилось так, что на опознание, кроме девятнадцатилетней Вики, поехать было некому.

Сначала она решила, что это кошмарный сон или кино. Труп на столе в морге никакого отношения к ее брату не имеет. Завтра утром она проснется и обнаружит Олега в его комнате, они, как всегда, начнут спорить, кому гулять с собакой. А скоро вернется папа, и все проблемы решатся, как решались всегда, сами собой, без всяких усилий.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу в rtf, mobi, fb2, epub, txt (всего 14 форматов)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13

Поделиться ссылкой на выделенное