Александр Покровский.

Корабль отстоя (сборник)

(страница 4 из 21)

скачать книгу бесплатно

   – Я вам помогу, – замечает он, – все расскажу, покажу, но только и вы мне помогите. В прошлом я – может, помните – неплохой боксер, а тут соревнования намечаются, и меня на них усиленно тащат. А я – совершенно растренерован. Будете со мной за компанию в 6 часов утра каждый день бегать, а то я один не могу, силы воли не хватает?
   Мы и согласились.
   Сказано – сделано: он нам тут же все показал, мы это все изучили, законспектировали, и в 23.30 – к старпому, а он нас уже ждет: «Заходите мужики!» – входим, а он спирт достает и всем в кружки наливает: «Ну, что? Вздрогнули!» – и так до пяти утра. А в 6.00 – на пробежку с не совсем спившимся боксером с укоротившейся волей.
   Неделю так жили, а потом старпому комнату дали, и его беременная жена немедленно прилетела.
   – Мужики! – говорит старпом. – Все отменяется: и устройство корабля, и пробежки. Теперь вы мне должны помочь переехать, чтоб наладить семейную жизнь.
   Переехали мы в одно мгновение. У старпома из имущества сохранилась нетронутой только одна табуретка и ворох шинелей. Табуретку мы посреди комнаты поставили – на нее непременно сразу села беременная жена, – а шинели мы в углу сбросили. Потом достали кровать, стол, стул.
   Старпом принес кружки и спирт.
   – Ну что, ребята, вздрогнули?
   Затем мы вздрогнули, и не один раз.
   Потом поковыряли вилками в тушенке «Китайская стена», после чего обрела голос жена, которая заявила, что она сейчас умрет, если не съест жареной картошки.
   А где на севере в июле вы видели жареную картошку? Ее и сырой там нет. На севере в это время года вообще ничего нет, если не обращать внимания на старпомовский спирт и тушенку «Китайская стена».
   Но мы с Серегой встали. Мы знали, что такое желание беременной женщины. В недавнем прошлом у нас с ним тоже были беременные женщины, которые счастливо разрешились от бремени только потому, что мы исполняли любые их желания.
   Мы с Серегой пошли по квартирам. Тупо. Звоним в дверь и спрашиваем: «Картошка есть?».
   Серега взял одну парадную снизу до верху. А я – другую.
   Я вернулся через десять минут и без картошки, с половиной лица – другая от стыда сгорела, а Серега пропал.
   Часа через полтора звонок в дверь, и появляются: сначала шкварчащая сковорода с картошкой, а потом Серега.
   Оказалось, он набрел на квартиру начальника тыла, жена которого в прошлом тоже была беременна.
   Там Серега сумел ей рассказать то, как он переживал появление на свет своего первенца, и в таких это было выражениях, что они немедленно оба расплакались, а потом жена нажарила картошки, которая у начальника тыла даже в июле не переводится, и попросила только сковородку вернуть.
   Картошка с болотным хлюпаньем моментально исчезла в наших желудках, а жена старпома вытянула от удовольствия ножки и сказала, что картошка – это замечательно, но вот если б к ней она еще и персик мохнатенький съела, то она бы точно и в срок родила бы стране еще одного старпома.
   Серега вскочил, схватил пустую сковороду и исчез.
   Не знаю, хотел ли он для страны нового старпома, но через десять минут он принес персик.
   У той жены из тыла он выпросил еще и персик – мохнатый-мохнатый – который лежал там у нее в холодильнике совершенно одинокий.
   Так что рождение было обеспечено.
   Мы потом встретили эту даму через много-много лет.
Своего проспиртованного старпомного козла она уже давно забыла, потому что сразу с ним развелась, а тот персик, нас и картошку до сих пор помнила.
 //-- ТРЕТЬИ СУТКИ --// 
   Я не сразу понял, что я его ненавижу. Ненавижу его походку, лицо, улыбку и то, как он ест. Мы в автономке только третьи сутки, а я его уже ненавижу.
   Мы посланы искать озон на лодках. По его теории, на лодках много озона, а его никто не замеряет, и от этого-то они и горят.
   Он был командиром на 675 проекте. Там для поддержания органов дыхания снаряжается химическая регенерация.
   А эта штука хитрая. Если у тебя есть полтора процента углекислоты в воздухе, то можно будет балансировать на уровне двадцать тридвадцать пять процентов по кислороду, а если захочешь по углекислоте сделать ноль восемь процентов, то кислород попрет – не сдержать.
   Больше тридцати будет.
   А у этого орла углекислоты было под ноль пять, но это потому, что он арифметику не знает.
   То есть кислорода – тридцать пять и выше.
   А при таком кислороде горит даже плевок.
   У него выгорело два отсека вместе с людьми. Мичман в корме точил лодочку из эбонита, поставив точило на РДУ – регенерационную двухярусную установку, из которой тот кислород и пер.
   А искры у него сыпались на рубашку, маслянистую от собственных мичманских жиров.
   Точил он долго, – не для себя, понятно, для командира, – а вспыхнул только тогда, когда набрал в отсеке кислорода побольше.
   Процентов сорок было, не меньше.
   Мичман бегал по отсеку живым факелом и все поджигал.
   Сгорели все, кто был в корме.
   Те, кто выжил, говорили, что горел воздух.
   Его пытались посадить, но не получилось.
   Я смотрю на его волевой подбородок, на губы – они у него в сливочном масле – и чувствую, как во мне встает комок. Он говорит чего-то, губы шевелятся, а я не слышу. Я только бормочу про себя: «Сука безграмотная, бестолочь. Двоечник проклятый. Понаберут в командиры вот таких вот сук, а он, кроме как над людьми измываться, ни на что не способен. Хотя нет, способен. Он еще способен высшему командованию жопу лизать и говорить везде: «Так точно! Выполним! Сделаем! Родина! Костьми ляжем!» – Сам-то он костьми не ляжет. Дерьмо вонючее».
   Через десять минут меня в туалете рвало.
   Потом я помылся, посмотрел на себя в зеркало и подумал: «Чего это я? Только третьи сутки похода».
 //-- ТЕСТ --// 
   – Я списаться хочу. Подчистую, – сказал мне Слава Панов.
   На дворе у нас 1980 год, а он хочет списаться.
   С плавсостава, естественно. Мы с ним на лодках служим уже десятый год, и ему эта катавасия слегка поднадоела.
   По-другому с лодок не уйти. Он пытался, но ему сказали: «А куда вы собрались уходить? Вы же здоровы! У вас даже язвы нет!»
   – Ах, так! – сказал он на это и решил уходить через сумасшествие (не по дискредитации же высокого офицерского звания).
   Срать под себя он не стал. Он на программе «Время» в телевизор выстрелил. Прямо диктору в лицо. Стоял дежурным по казармам, проверял выполнение личным составом вечернего распорядка дня, зашел в ленкомнату и там разрядил пистолет.
   После чего его в больницу направили, а меня назначили его сопровождать.
   Честно говоря, на моей памяти по шумам в голове только один списался, да и тот был летун – летчик, проще говоря. Он на медосмотре на неосторожное врача: «Как вы себя чувствуете?» – сказал: «Хорошо, доктор! Небо люблю! И летать хочется! А еще у меня мечта есть: взлететь повыше, открыть крышку, на крыло вылезти и постоять!»
   Вот за это списали. А за стрельбу по диктору – сомневаюсь я.
   Мы, как вошли к врачу, я, чтоб как-то поучаствовать, протягивая ему бумажку, где все про Славу было написано, сказал: «И еще меня просили узнать, как его зрачки реагируют на свет!»
   Черт знает, зачем я это спросил. Само выскочило, но врач – хоть бы дрогнул – «Сейчас, – говорит, – выясним. Садитесь, пожалуйста».
   Усадил он Славу и говорит:
   – Есть у вас заветная мечта?
   – Есть!
   – Какая?
   – Повесить старпома!
   – За что?
   – За яйца!
   – Все, – говорит мне доктор, – совершенно нормальный офицер.
   – Почему, – спрашиваю я.
   – Потому что он хочет повесить старпома. Все нормальные офицеры хотят повесить старпома. А когда я спрашиваю за что он его хочет повесить, нормальный офицер отвечает: «За яйца!». Это и есть тест на нормальность. Кстати, вы хотели выяснить, как у него зрачки реагируют на свет?
   – Да-а-а…
   – Идеально они у него реагируют, идеально.
   Потом мы со Славой вышли.
   Я-то давно уволился, по двум падениям в обморок, а Слава до сих пор служит.
 //-- АВАРИЯ --// 
   В двух словах.
   Корабельное учение.
   00.00 – Начало учебной тревоги и учения…
   03.0 – Конец учебной тревоги и учения…
   03.1 – Начало перекура в курилке.
   В курилке сразу же после отбоя тревоги, еще команды «от мест отойти» не было, уже сидят: старший на борту, командир, зам и все прочие, имеющие отношение.
   Сидят, с обсуждением деталей, а народ стоит и ждет, естественно, пока освободится курилка.
   Народ стоит в коридоре на нижней палубе, где находится выключатель дифферентометра, и один из матросиков – щелк-щелк выключателем. Включает и выключает прибор, то есть от скуки балуется.
   04.00 Курилка освободилась, очередь пошла – щелк! – в нижнее положение (вырубил). – «Ну, ты идешь!» – «Да!» – и пошел в курилку, забыв врубить.
   04.05 – Дифферентометр обесточен и остается в 1-ом градусе на погружение.
   04.10 – Автоматика начинает отрабатывать «на всплытие», но дифферент-то, что называется «в минусе».
   04.11 – Начинают перегонять воду в нос – эффекта никакого.
   04.12 – Дифферент уже 15 градусов на корму. В центральном предполагают поступление воды в корму.
   04.12 – Играют аварийную тревогу.
   04.13 – Дают пузырь в корму – результата нет.
   04.13 – Вахтенный на связь не выходит: при крене в 20 градусов он улетел в «собачий» отсек – маленький такой закуточек, мать его, а там связь по «Лиственнице», а она работает только с «бананом», а его надо держать у тела, а как он его будет держать, если его самого уже ноги не держат? То бишь, что там в корме происходит, никто в центральном не ведает.
   04.13 – Дифферент 30 градусов. Дают полные обороты, но это только усугубляет ситуацию.
   04.14 – Дифферент 35 градусов. Валится защита обоих бортов.
   Честно говоря, уже жутковато, если не сказать больше. Питание 220 вольт 400 герц играет фугу: «Фигу-уууу свет» – притухает.
   После длительной работы в автономке часть лампочек дневного освещения и так не горит, а тут еще и это.
   Тишина – все вентиляторы и половина механизмов на отключаемой нагрузке останавливается… вслед за тем еще одна тишина, которая гораздо тишинее.
   04.14 – Лодка некоторое время двигается на выбеге.
   04.14 – При задранном носе останавливается достаточно быстро.
   Далее, после подачи пузыря в корму и остановки хода, нос валится, как каменный. В доли секунд – все на глубине 100 метров и проваливаемся дальше, глубже, глубже.
   Но старшина!
   Старшина команды трюмных вовремя все «прочухал», «уразумел», «всосал в себя обстановку» и за время, пока лодка находилась в переходе между дифферентами, успел все ж таки добежать до второго отсека.
   По ручке дополз до пульта управления и продул все цистерны.
   Всплыли, разобрались и пошли дальше.
   Блядь!
 //-- ПИСЬМА --// 
   Одно: «Здравствуйте, товарищ капитан 1 ранга! Пишет вам Ахмадулин Т.М., который служил на ЭМ «Влиятельный», а в данное время на ЭМ «Возбужденный».
   Товарищ капитан 1 ранга, я прошу вас, возьмите меня к себе шофером. Я нашел справку, что я учился на шофера. Мне осталось только сдать вождение (поездить стажером недельку и все!).
   Я обещаю вам через полгода съездить в отпуск за хорошую службу.
   А насщёт перевода, вы зря меня перевели на «Сторожевой». Там быстро узнали почему меня перевели и недавали спать ночами. И здесь тоже знают, и хожу я с опухшими губами и каждый встречный ударит или толкнет.
   Я очень прошу! Возьмите меня к себе!
   Досвидание!
   17. 08. 83 г. (подпись)»
   Другое: «Здравствуйте, товарищ капитан 1 ранга! Это опять я, Ахмадулин Т.М. Видно, письма до вас недоходят или адрес нетак. Я попробую сам встретиться с вами, приехав к вам и поэтому я покидаю «Возбужденный». Если меня будут ловить, я буду сильнее прятаться, а если небудут, постараюсь добраться до вас за трое суток.
   (Сегодня после очередного избиения я невыдержал)
   Досвидание!
   Ахмадулин Т.М. (подпись)»
   Приписка: «ЭМ (эскадренный миноносец) «Возбужденный» находился в тот момент в 49-м заводе г. Вилюженска. Кстати, «Сторожевой», о котором пишет Ахмадулин, тот самый, на котором Валерий Михайлович Саблин 8 ноября 1975 года поднял восстание. На следующий год его тоже спишут на иголки. Бригада (БЭМ) в/ч (номер бригады) с богатейшей историей и удивительными людьми. Хочу, но не могу ее забыть.
   А эти письма мне попали из строевой части бригады, зная мою пристрастность к прошлому.
   Всего вам хорошего.
   Старший мичман запаса флота России Бобак Б.А.»
 //-- КОНСТАНТИНЫЧ --// 
   – Что будем делать, пастухи и пастушки? – это я обратился к своему мичману, нашему лихому дозиметристу Константинычу.
   Через полчаса в автономку идти, а у нас вместо техника на выход матроса дали.
   – Слышь, семяпровод, ты хоть «Катюшу» пускал когда-нибудь?
   – Пускал.
   – Сколько раз?
   – Два.
   – Усраться можно! – это я Константинычу.
   – Я пущу, – говорит он. – Пошли в шестой.
   И мы пошли в шестой отсек. Там «Катюша» стоит. «Катюша» – это установка «К-3», наше секретное оружие. Вырабатывает она в час три куба кислорода и раздает его в отсеки нашей родной подводной лодки.
   Мы на нее за восемь дней до того сели, а задним числом – МПР сделали. МПР – для жителей Владимирской пустоши – это межпоходовый ремонт. Между походами положено сорок пять суток ремонт делать, но его, условно говоря, делал другой экипаж, который мы сменили неделю назад по случаю того, что они – веники. То есть способны только на то, чтоб вениками в поселке землю подметать. Представляю, как они этот ремонт запендюрили. А потом они еще прошли контрольный выход в море на десять суток и проверку штаба дивизии и флотилии. Проверку флотом проходили мы, но нам по башке настучали, чтоб мы отвечали то, что положено, а не изобретали новые флотские выражения при встрече с проверяющими.
   А еще у меня перед выходом техника отобрали и дали молодого матроса. Это значит, что матроса загребут в вестовые, а мы с Константинычем будем двухсменку таранить.
   Я-то «Катюшу» пускал в своей жизни, ясный перец, но есть там одно обстоятельство: нужно обладать очень чувствительными пальцами и при пуске осторожно поворачивать большой клапан раздачи кислородика по отсекам, а то он жутко нервный – на доли миллиметра надо научиться его вращать, иначе передавишь водород в кислородную полость или наоборот, и будет взрыв.
   Ничего страшного, конечно, у нас и техника и автоматика очень железные и на такие неприятности давно рассчитаны, просто моя челюсть на подобное не рассчитана – после взрыва всегда немного ноет.
   – Продул азотом? – это я Константинычу.
   – Ну?! – это он мне.
   Надо продувать азотом обе полости – кислородную и водородную – чтоб этих взрывов с самого начала избежать.
   Константиныч у нас азартный Парамоша, ему все ни по чем. Тут мы как-то на одном выходе в море химическую регенерацию снаряжали, а там все как положено должно быть: коврик, ключ для вскрытия, резиновые перчатки – в общем, все как учили.
   И еще чисто должно быть: регенерация не любит грязь, особенно в РДУ – замечательной нашей регенерационной двухярусной установке – где обязательно эта грязь вспыхнет.
   Я тогда Константинычу тоже сказал: «Пыль в эр-де-ушке убрал?» – на что он мне сказал: «Ну?!» – потом в одно мгновение сорвал крышку с банки регенерации, голыми, естественно, руками туда скоренько влез, вытащил и зарядил в РДУ всю пачку пластин.
   А пыль химическая просыпалась – ап-ч-хуй! – и встретилась с пылью отсечной – ничего он не помыл, все лежало, как и лежало.
   И – кя-як яхнет!
   Столб огня в один миг снял с Константиныча всю его горячо любимую бороду, а у него при этом был вид козла, у которого маму родную на глазах сварили.
   Я ему потом говорю: «Теперь пыль, наверное, сметать будем!» – а он мне с жаром: «Теперь-то – конечно!»
   Так что его «ну?!» я очень хорошо знаю.
   – Точно продул?
   – Ну точно, точно, что ж я вощ-ще, что ли!
   Он уже не слышит. Он уже весь в «Катюше». Вводит аккуратненько так, осторожненько, стрелочки пошли – пошли, ожили-ожили, родимые, и тронулись-тронулись с места, милые, компрессор, компрессорок наш водородный подключился – подключился, пошел-пошел, уютненький, а стрелочка водородная задрожала – это самый тяжелый момент, задрожала, теперь все от ловкости рук, задергалась, точнее, от их чувстви… тельности… чувствительности… их… все сильней и сильней дергается… от чувствительности их…к происходящему и… к… клапану особенно – вот он его только повернул чуточку… вот еще… и – как да-да-х-нет!!!
   Будто в узкий, стальной колодец упал металлический шар!
   Зубы… слева… заныли… а во рту… кисло слюни в ступе…во…до…р-ррр…о…д…е… ба…нул…ту…точ…ки…
   Я глаза приоткрыл – тухлять карманная… все живы… вроде…
   Матросик-то сразу сбежал, а Константиныч стоит всклокоченный.
   – Ну, теперь-то, – говорит он мне, безумный, – точно азотом продувать буде…
 //-- ДЕМОКРАТИЯ --// 
   – Я не знаю что такое демократия. Особенно в армии.
   Это мы со старпомом в кают-компании разговариваем. Вернее, говорит у нас он, а я только слушаю. На дворе 1988 год и демократия докатилась уже до всего, даже до подводного флота.
   – Хрен его знает! Может, я дурак? Как считаешь?
   Беседуем мы после проворота оружия и технических средств, и еще у нас завтрак сегодня был на борту не совсем абсолютное говно, вот старпома на речь и потянуло.
   – Может, это народоизъявление? А? Как думаешь? Я вот курсантом был. Второго курса. И на построении командир наш вдруг с вопросом: «Кто хочет петь?» – все молчат. Он: «Тогда поступим по справедливости. На первый-второй рассчитайся!» – «Первый! Второй! Первый! Второй!» – «В две шеренги стройся!» – «Раз! Два!» – «Первые номера – первые голоса! Вторые номера – вторые голоса!» Вот и все народоизъявление.
   За бортом зима и ветер в Краю Летающих Собак. Почему «летающих»? А ветер такой силы, и все ледяное, гладкое до полюса, как подует, так они и полетели. Идешь, бывало, втроем, цепляясь друг за друга, ветер тащит по земле – и вдруг мимо с ужасающим скулением где-то над головой пролетает мохнатый комок – пса на воздух подняло.
   – Зам страдает. Ему насчет демократии бумагу спустили. У него вчера на роже было выражение «здравствуй, жопа, новый год!», которое по истечению некоторого времени поменялось на «чтоб к исходу сентября родила богатыря!» Я ему не завидую.
   Старпом – Переверзиев Андрей Антоныч по кличке «Переверзец!», на вид сто тридцать килограмм, базовое выражение лица «мастино неополитано», заслуженный, подо льды ходил.
   – Член у него на демократию не поворачивается. Это ж все равно, как гребнистому крокодилу пристроить соску попугая! Утренней эрекции нет. Я его понимаю. Спросил с утра после бумаги: «Как эрекция?» – а он только рукой махнул. Скоро! Скоро, помяни мое слово, Саня, наступит им полный… переверзец, не будь я Переверзиевым Андрей Антонычем. Кстати, у кого из классиков написано «их гнали в шею по пизде мешалкой»? А? Ну? Не знаешь? Вот! У Пушкина. В «Капитанской дочке». Да-а! Одно, знаете ли, удовольствие! Только не надо проверять, бросаясь в личную библиотеку на колесах, я это между строк прочитал. Так что скоро мы с тобой увидим нашего зама мародерствующим на помойке, отнимающим пищу у серых ворон и мышей. У крыс!
   Старпом пожевал губами, вперив взгляд в будущее.
   – А и хорошо! Знаешь, я так подумал, тихо, сам с со-бою – а и хорошо! Представляешь, идем мы – чистые, гладкие, при деле, а он побирается. И вид у него нездоровый, и пульс, а в уголках рта слюна собачья и в глазах – гной. А тело-то, тело как чешется! Как оно, бедное, чешется, страдает, значит! Язвы! Трофические! Струпья! Парша! А все потому, что страдает душа или то место, где она должна была вырасти, но – облом. Фигушки! Не выросло! Кончено! Тело на вынос! И пойдут они, сирые все, кто чем зарабатывать. Продавать пойдут, вот увидишь. Им же продать ничего не стоит.
   Вот там сущность наружу-то и повадится. И будут звать ее «сучность».
   Я так понимаю, что демократия – это вроде как справедливость. А? Как полагаешь?
 //-- КРЕМОВЫЕ РУБАШКИ --// 
   Мы с Саней Гудиновым решили начать новую жизнь и каждый день носить на службу свежую кремовую рубашку. Вы же знаете, что рубашки эти – совершенная дрянь. Под черной тужуркой они постепенно приобретают угольный оттенок ткани, а на воротнике и на рукавах абсолютно не отстирываются, и потом их гладить – одна морока. Не хотят они гладиться, да и некогда же всегда – на службу надо бежать.
   Мы с Саней в одной квартире живем. То есть, жена его на нашем севере чудном не появлялась никогда, потому что сказала однажды: «Ты хочешь, чтоб я там окончательно зеленью взошла что ли?»
   Так что жили мы вдвоем: меня Саня пригласил. «Чего, – говорит, – тебе по всяким подвалам шастать».
   А мне и ладно. Мне же главное ночью, чтоб помыться и в кровати очутиться.
   А утром в 6.20 на службу.
   Но теперь мы каждый день еще и свежую кремовую рубашку станем надевать, от чего чувствовать себя людьми постоянно будем.
   Два дня мы, действительно, надевали свежую рубашку и все было просто блистательно, а потом закрутились и две недели не снимали, потом сняли, сравнили с теми двумя, что мы уложили в специально купленный для такого случая бак для белья, и поняли, что те две еще совершенно даже гладенькие, а эти, что на нас, просто ужас какой-то.
   И пахнут, как портянки Маннергейма.
   Мы решили пока надеть на себя старые, поскольку они даже не помялись, а эти постирать, для чего положили их в небольшой тазик, налили воды и засыпали порошком, после чего затолкали все это под ванну и ушли на службу.
   А там – день, два – закрутились и в автономку загремели. На три месяца.
   Когда мы пришли, то сразу домой побежали, чтоб помыться по человечески, чаю выпить с изюмом и телевизор посмотреть.
   Входим – оз-перевертоз!
   – Ты не знаешь, – говорит мне Саня, – что у нас за вонища?
   После автономки же совершенно о земле забываешь, и что ты там оставил, не помнишь.
   Полезли на запах под ванну и вытащили тазик. Вода в нем давно высохла, но сперва в ней, видимо, завелась какая-то неприхотливая жизнь, которая с помощью слизи съела наши рубашки, а потом и сама от бескормицы сдохла.
   От того-то и вонь.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

Поделиться ссылкой на выделенное