Александр Покровский.

Корабль отстоя (сборник)

(страница 3 из 21)

скачать книгу бесплатно

   Хочешь ли ты, чтоб я подарил тебе большую радость? Вижу, что хочешь, сядь, бедняжка. Ты устала. Ты какая-то поникшая, увядшая. Дай я возьму тебя за руку.
   Ты сядешь, а я возьму.
   На диване. Потому что я лежу на диване. А ты сидишь. Рядом. И я хочу тебя развеселить. А может и утешить. Я хочу сделать что-нибудь в этой непростой жизни. Для тебя. Что-то очень – очень хорошее. Полезное. Или подарить тебе. Что-либо незабываемое. Ощущение. Может быть. Кстати, да. Может быть, ощущение. Необыденности. Твоя рука в моей ладони. Теплая. Мягкая.
   Ты смотришь на меня. Чуткая. Я закрываю глаза, а ты смотришь. Я дышу, а ты смотришь. Я уже сплю. Смотри, дорогая. Я тебе это дарю. Ведь я для тебя – любимое существо.
   А смотреть, как спит любимое существо – большая радость.
   История вторая
   Вы же знаете, как на флоте трудно признаваться, что ты чего-то не знаешь. У нас как считается? Если ты пришел на корабль, то ты настоящий моряк, тень об плетень, во всем разбираешься и все умеешь.
   А я же молодой был и очень смущался, если встречалось что-то неизведанное. Стеснялся спросить. Вот в кают-компании у стола командира красная кнопка имелась.
   Очень она мой взор притягивала. Как вхожу, так и глаз от нее не оторвать. Тянуло просто.
   И пришли мы в Либаву. Только не в тот раз, о котором я уже рассказывал, где было коровье говно, а в следующий. И пришли полным составом, то есть на борту у нас буфетчицы.
   На гидрографах же чем хорошо? Тем, что женщины работают и половой вопрос, в общем-то, решен. Чем больше гидрограф, тем больше на нем женщин.
   Буфетчиц было две: одна как суворовский солдат, с места и в Альпы, а другая – очень хорошая женщина, звали ее Марина. У нее и дочка на берегу осталась. Она денег хотела заработать, вот и морячила.
   Но на корабле без «друга» нельзя, и у нее был боцман. Ей тридцать три года, ему сорок, и мужчина основательный, курсом на семейный очаг. Она и надеялась.
   Встали мы на якорь, и на ночь половина народа с корабля исчезла.
   А я вошел ночью в кают-компанию, и эта кнопка на меня смотрит. Дай, думаю и тут рука моя сама потянулась и – клянусь – сама нажала.
   Раздается жуткий звонок. На весь корабль.
   Оказалось, что этим звонком командир буфетчицу из гарсонки доставал.
   А выключить его можно только изнутри. Из гарсонки. А она закрыта.
   Звонок разрывается. Ночь глубокая, жутко неприятно.
   И пошел я буфетчицу будить. Ту самую приличную Марину.
   А она ничего не понимает. Я ей про притягательность красной кнопки в три часа ночи пытаюсь рассказать, а она мычит чего-то. Я ей – сам не знаю, как так получилось, что нажалось, а она дверь не открывает.
   Наконец, появляется из-за двери в мохеровом халатике.
   В те времена на гидрографе все мохером промышляли.
Покупали его за бугром, а на родине продавали. Но разрешалось провести только три клубка, остальное – в изделиях.
   И у нас все было мохеровое. Привозили – или продавали, или на нитки распускали.
   Вот на ней такой мохеровый халатик и еще она его, по-моему, уже начала распускать, потому что голое тело сквозь него просвечивает и мешает мне туда, при разговоре, не смотреть.
   Я и смотрю, а сам свою историю излагаю.
   Она мне потом дала тот ключ. От гарсонки.
   И в этот момент в конце коридора послышались характерные покашливания боцмана. То есть по коридору навстречу нам движется непростая любовь и обалденное семейное счастье. Марина бледнеет и с надеждой смотрит на меня и на открытый иллюминатор.
   Как я вылез в него, до сих пор не понимаю. Там над водой стоять можно было, потому что бордюрчик шел, но был он такой узкий, что если и стоять, то только на цыпочках. До воды – метра три.
   Я бы долго не простоял. А еще я заметил, что мохеровая нитка от того марининого халата за меня зацепилась и тянется, халатик продолжает распускаться, и поскольку эта нитка тянется в иллюминатор и продолжает туда тянуться, то такое впечатление, что Марина рыбу ловит.
   И, между прочим, рыбку ту можно обнаружить.
   Очень даже.
   При желании, конечно.
   И стал я потихоньку эту нитку сматывать, потому что ниже моего еще один иллюминатор имелся.
   Там жил Тарас. Он мотористом ходил и тоже занимался мохером, и поэтому я решил, что если я привяжу ключ к нитке и намотаю на нем клубок, а потом, оторвав от основной нитки марининого халата, опущу то, что намотал, осторожненько, – и клубок и ключ, – и постучу ему в окошко, то он в том биении почувствует нечто знакомое и непременно выглянет.
   Так и случилось. Я намотал, опустил, постучал, и он выглянул: «Серега, ты чего?»
   А я стою уже из последних сил и кричу ему:
   – Давай… дуй на палубу и брось мне ко-о-о-нец!
   Он сразу все понимает, бегом на палубу, а там конец, свернутый в бухту.
   Он хватает его, наматывает себе на руку и бросает мне.
   А я до того истомился, до того испереживался весь, что как только его увидел перед собой, так на него и прыгнул и выдернул Тараса с палубы.
   Летим мы в воду. Сентябрь, вода не очень теплая, плаваем неторопливо.
   И вот минут через пять перед нашими фыркающими рожами опускается еще один конец. И голос: «Лезьте наверх, голуби!» – это Марина. Только она не замотала конец себе вокруг руки, как Тарасик, она его просто к поручню привязала.
   То есть своего боцмана она отправила восвояси каким-то невероятным образом, а потом сразу пошла нас выручать.
   Я, как только вылез, так ручьями и побежал в буфетную и тот проклятый звонок вырубил, потому что про ключ я, даже когда в воду летел, помнил и, пока плавал, к сердцу его прижимал.
   Да, вот еще что запомнил, когда до воды летел: очень красиво все вокруг было.
 //-- ПЕПЕЛЬНИЦА --// 
   Народ!
   Можете себе представить: у нас главком вошел в центральный, сел в кресло командира и попросил… пепельницу.
   Нет, можно, конечно, примерять на себя цвет штанов пожарника и это будет выглядеть очень даже славно, я согласен, но, как мне думается, это надо не при всех делать. Это надо запереться в каюте, снять панталоны, поиграть немного гульфиком, потом взять штаны пожарника…
   У нас же дети… То есть, я хочу сказать, что даже дети малые и сынки безродные знают, что на подводных лодках в центральном не курят.
   Это на тральщиках курят, на эсминцах курят, и на сторожевых кораблях.
   Но и там не курят, например, на мостике. Для этого дерьма – тихо, только вам на ушко – у нас ют предназначен.
   Есть на корабле бак, где может стоять какое-нибудь легендарное орудие, а есть – ют, с лагунами.
   Там и помойное ведро имеется, куда охнарик, после того как на него с оттяжкой плюнул, можно с легким сердцем поместить, проследив только, чтоб не промахнуться.
   Ты же главком, жопа с ручкой! Твой портрет, слезящийся снаружи, у нас в музее висит. Нельзя же вести себя так, что тебя после этого начинают называть «Наш дурацкий тральщик».
   А про дела твои скорбные говорят: «Крейсер ворюг».
   Есть же какие-то очевидные вещи.
   Полные смысла.
   И лицо должно сохранять следы былого благородства и с подвигами родства.
   А у тебя чего? С рожей-то чего?
   На тебя же без плача не взглянешь. Что это? Кто это? Вот это то, ради чего мы все… да быть того не может!
   Не может наш главком быть на тебя похож. Исключено. Нет! Нет! Изыди! От этого лика не то что служить, жить не хочется.
   От него сперматозоиды уже в яйцах глубоко хвосты отбрасывают и там же с горя тухнут, непрестанно смердя.
   От него же на душе хмарь и мазута.
   От него такой тоской сердечной тянет, что я сейчас же свой взгляд помещаю на пулемет Максим.
   Вот это вещь! Все у него на месте, все кстати.
   А у тебя что бывает кстати, кола осинового родственник? Стакан или же графин? Какой из этих стеклянных предметов всегда для тебя кстати, национальное сокровище?
   Ты же точильщик! Во! Точильщик! Есть такое насекомое. Его присутствие сначала незаметно, а потом он всюду свои яйца вонючие разбрасывает.
   А может, я упустил чего-то? И время, когда руки до судорог штурвал сжимали, ушло, а я и не заметил? Может, пришло другое время, когда внутри у главного военного начальника бьется хвост крысиный?
   Ба! Точно! Когда крыса в петлю попадает, она так, бедная, хвостом…
   А как же присяга? Знамя еще целовали. «Пусть меня тогда…» – помнишь? Помнишь, что «тогда», а, червь подкильный?
   Ты же не то целовал, змей гремучий.
   Да ты, наверное, Мамоне чего-нибудь целовал.
   Хвост! Или около того.
   Гла-ффф-ком! Пепельницу ему!
   В жопу тебе пепельницу, в жопу! Вместе с пеплом.
   Вот, смех-то, жопа с пеплом, о Господи!
 //-- О ГНОМИКЕ --// 
   Он приходит по ночам. Маленький такой. Сядет на коечку и начнет: «Пойдем пописаем»
   А ты только уснул, поэтому поворачиваешься на другой бок и говоришь ему: «Пошел на хер!»
   Проходит пять минут, он тебя теребит: «Ну пойдем, пописаем!» – ты ему опять: «Иди нахер, сказал!!!» – пять минут – «Ну ладно тебе ругаться, пойдем лучше пописаем» – «Пошел отсюда!» – «Ну, чего ты, я не знаю, пойдем пописаем» – не отстанет, зараза. – «Ну, пошли, бы-ыл-лля-дь!» – сползаешь с койки, дверь открыл, полкаюты разбудил, пошел в первый, через переборку перелез, в трубопровод по дороге лбом въехал-ы-ы-ых, сука, – подходишь к гальюну – а на нем пудовый замок, закрыли, сволочи – Блин! Назад! – повернулся, об трубу еще раз, пошел, в другой отсек, через второй в третий, и, главное, на ночь совсем немного чая выпил, на трапе чуть не поскользнулся, так как тапочки на ногах абсолютно истлели – в третьем гальюн закрыт, потому что переполнен, гады, тогда в четвертый – через переборку, поручни скользкие, зашел, дверь скрипучая, на себя, за собой, закрыл, и со стоном, притопывая-ы-ы-ы-й, собака! – писаешь, писаешь, писаешь, ссышь, получается, вот, значит.
   Пописал, на часы посмотрел – полчетвертого – пошел в каюту, дверь дернул, полкаюты разбудил, в койку и спать.
 //-- ТРЕТИЙ РАССКАЗ СЕРЕГИ --// 
   Вообще-то я за справедливость. Давно это повелось. Не могу я смотреть на всякое такое. Вот, например: я – курсант пятого курса – стою на улице во Владивостоке в очереди за пивом. Это первая моя стажировка на белом пароходе. Вокруг залив, бригада, корабли, завод, забор с дырками, куда мы все лазаем, КПП, через которое работяги днем и ночью прут, улица Светланская, остановка «Комсомольская».
   А пиво вьетнамское, семьсот пятьдесят миллилитров и очень хорошее, хмельное.
   Вдруг вижу – мальчонку лет пятнадцати три алкаша потащили в подворотню, скорее всего потрошить, а тут капраз идет, который все это увидел, и тоже в подворотню побежал.
   Ну, а я-то в очереди не могу так просто стоять как пень, я бегом на подмогу.
   Дали мы в лоб одному, в жопу другому – освободили пацана. Капраз мне сказал, что я молодец, после чего он пошел дальше, парнишка – по своим делам, а я – в очередь за пивом.
   Потом нас на плацу строят, всю бригаду, по какому-то потрясающему поводу; огромный плац, просто не представить, и комбриг выходит и движется вдоль строя.
   А курсанты в самом конце, на шкентеле стоят. И вот идет комбриг, и чем ближе он подходит, тем я все больше его узнаю: это тот самый капраз из подворотни. И он меня узнал, подошел, за руку поздоровался, как дела, говорит, поболтали мы с ним, так о разном, и он отошел. Потом ко мне вся эта шушера из штаба подлетела, там откуда и как, а я им говорю, что мол, он мой знакомый, близкий друг отца, да и дяди моего прекрасный кореш.
   С тех пор жизнь моя изменилась. Она и так была ничего, а теперь стала вообще о-го-го! Просыпаюсь в десять утра, поболтался, обед, после обеда сон, потом выход в город.
   И вот зазывает меня к себе доктор и говорит: «Серега, выручи. Ты же умный, из Питера, это я местный, а жена у меня из средней полосы. Придумай что-нибудь. У нас начальник политотдела все квартиры для своей замполитской сволочи захапал, а я уже пять лет в очереди на жилье первый, помоги. Поможешь квартиру получить – за мной не заржавеет».
   Я ему говорю: «Так я же курсант» – «Ну и что, что курсант, но ты же умный и комбриг у тебя знакомый» – говорит он.
   И тогда я подумал: ну умный я, ну!
   С этим нельзя не согласиться. Я так внимательно на себя посмотрел в зеркало: действительно, хотя вот на подбородке какая-то невыразительная точка… но…нет… им… показалась.
   Точно! Умный. И не просто умный – умнейший.
   Я бы еще добавил: и справедливый, а лучше – и справедливейший. Да!
   Так что – ждите!
   Пошел я в штаб – благо что комбриг у меня, получается, знакомый и вообще, как полагают, друг отца, и раздобыл там адрес этого негодяя начпо, потом я сел за машинку и одним пальцем напечатал одну тысячу объявлений: «Сдается квартира, полностью или покомнатно. Звонить в любое время. Спросить Гришу» – так этого урода звали.
   А надо знать, что такое Владивосток в те времена: там люди годами голые спали семьями на кораблях и где угодно.
   И потому я нанял под будущий спирт человек двадцать, и они мне в одно мгновение все это наклеили на все заборы и столбы города Владивостока с помощью замечательного японского неотрываемого клея.
   И настала для начпо настоящая жизнь, а то он думал, что светлое будущее не за горами. Звонили ему и днем и ночью, звонили по двести раз, просили, угрожали, умоляли. Соблазняли его деньгами и тем, что «они сейчас придут».
   Он сопротивлялся сперва, а потом сдался, собрал всех, всех офицеров бригады, сказал, что он осознал какое он дерьмо и теперь все будет по справедливости, как у Христа записано, только бумажки снимите.
   И доктору моему в тот же день квартиру дали, а он мне, на радостях, шесть литров спирта притащил, которые я тут же и раздал.
   По справедливости.
   А потом у меня на душе вдруг так хорошо стало, так здорово, так уютно, и я подумал: «Вот ведь сила какая у печатного слова!»
 //-- ЛЮБЛЮ ОТЧИЗНУ --// 
   Я даже не знаю – хочется, знаете ли, иногда что-нибудь наделать такое, а лучше, совершить и чтоб совершенно бескорыстно, для страны, а лучше для родного Отечества.
   И я очень хорошо понимаю адмирала Всеволода Ивановича Дранкуля, бывшего начальника технического управления, который сперва воровал безо всякого чувства хотя бы реальности, а потом, когда его взяли за хибот и посадили на восемь незабываемых лет, все осознал и проникся настоящей любовью к вышеназванному Отечеству.
   А посадили его не за те эшелоны разнообразного добра, которое в жизни никто не считал и не проверял, куда его с флота развернули, а за тот незначительный дизель-генератор, который он подарил своей малой Родине – небольшому сельскому хозяйству, утонувшему в безбрежной степи, за что его приревновало другое сельское хозяйство, соседнее, которое и заложило его по всем статьям в следующих выражениях: «А вот некоторым дизеля дарят, в то время как другие надрываются!» – ну, как после этого его было не посадить?
   Тем более, что там еще имелся музей «имени меня», где портрет адмирала Дракуль в полный рост и прочие военные детали.
   Посадили. Приехали, отобрали дизель и нашли здесь же неподалеку его дачу, где в подвале оказалась закопана цистерна со спиртом, увешанная датчиками и приборами автоматической подачи жидкости наверх, с помощью сжатого воздуха, для чего и компрессор имелся, работающий от совершенно невзрачного постороннего дизель-генератора, топливо для которого хранилось в отдельной цистерне, снабженной датчиками температуры и давления, срабатывающими автоматически по превышении параметров, для чего и приборы автоматики располагались в непосредственной близости, рассчитанные на сеть 220 вольт 400 герц, которая запитывалась от обычной сети, но через небольшие преобразователи. Там еще много-много было всяких чудес.
   Ему на суде дали последнее слово, а он встал и сказал: «Люблю Отчизну!»
   Вот тут я его понимаю.
   Я в самом начале об этом говорил.
 //-- СТРАХ --// 
   – Я туда больше не пойду – зашкаливает.
   Мой мичман вошел на пост с этими словами и стал снимать с себя нейтронные датчики. В глаза не смотрит. Все в пол.
   А мне хочется, чтоб он мне в глаза посмотрел.
   Хотя, нет, не хочется. И так ясно, что боится. Не интересно, когда человек трусит.
   А вот какая зараза придумала на семидесяти процентов обоими бортами картограмму гамма-нейтронных полей снимать – вот это интересно. Я б ему… яйца, от любопытности, всенепременнейше отвернул.
   – Хорошо. Клади все, я схожу.
   Пойду сам. Наверное, это бравада. Мол, мичман за деньги, а мы – за идею.
   «Один рентген – это два ноль восемь на десять в девятой пар ионов в одном кубическом сантиметре».
   В одном кубическом сантиметре воздуха или вещества.
   Излучение опасно тем, что частицы пронзают тело и оставляют в клетках свободные химические радикалы. И все это превращается потом в перекись водорода.
   Одна молекула этой дряни на миллион молекул воды означает смерть клетки.
   Об этом приятно думать перед походом в реакторный отсек.
   У нас два реактора, две выгородки и по тридцать восемь точек замера в каждой. Если не халтурить – на час работы.
   На семидесяти процентов обоими бортами мы уже три часа – повезло, это такая, значит, нам задача поставлена.
   Проход через седьмой я уже запретил. Чем меньше людей шляется сейчас в проходе реакторного, тем лучше. Зона старая, биологическая защита разболтана – одни прострелы. Стрелки пляшут. Иногда не хватает диапазона. Возьмем с собой приборы на гамма-излучение и нейтроны. Сейчас я этой чушью увешаюсь.
   Надо посидеть пять минут с закрытыми глазами, представить, как пойдем и куда.
   Перед входом в отсек надо постоять, послушать. Иногда что-то делать до смерти не хочется. Тогда внимай своему внутреннему голосу и не делай. Он не дурак, плохого не посоветует. И главное не волноваться. От собственного волнения собственные приборы могут сойти с ума. Реагируют они вдруг на человеческое волнение.
   А чтоб не волноваться – глубокий вдох. И снова.
   И выдох.
   И еще я воздух нюхаю. Меня тут прозвали Носом. Химик-Нос. Ха!.. Сволочи…
   Центральный, чуть где гарью запахнет, приказывает: «Химику занюхать!» – и никто не шутит. Какие тут шутки. Нос у меня хороший.
   Я несколько раз перед входом в отсек вдохну-выдохну, провентилирую хорошенько легкие – и вперед.
   Входить приходится несколько раз – нос быстро забивается. Поэтому не дышим, пока к подозрительным механизмам не подойдем. Они перегреваются – вот и пахнут.
   И еще я по звуку чую, какой агрегат плохо работает.
   И еще… я даже не знаю почему… постоять рядом надо – ничего не тревожит?
   Или посидеть, не спеша, привалившись.
   Спешат только убогие.
   Заранее включаем сразу два прибора. На гамма и на промежуточные нейтроны. Пробегаем по всем точкам, потом подсоединяем датчик на быстрые – и еще раз пробежались. Так снимать показания гораздо быстрее. Тепловые можно не замерять – их никогда не бывает.
   Сперва в одной выгородке – потом в другой.
   Когда я так брожу, у пульта всегда челюсть отвисает. Вот и весь кураж. Дозиметры надо нацепить. Они, понятно, погоду на Марсе покажут, но – на всякий случай.
   Чего еще? Все, вроде…
   Пошел.
 //-- ВСТРЕЧА --// 
   Кот шел по улице. Он шел походкой ветерана гладиатора, только что удалившегося на покой. Это был громадный кот, и движения его не отличались излишней пластикой. Видел я его с двадцати метров, но и с этого расстояния были заметны жуткие шрамы на его физиономии. Одно ухо у него было надломано и производило впечатление кепки, сдвинутой вбок, хвост – ополовинен. Выражение морды говорило о том, что все в этом мире он уже видел и в необходимости многого сильно сомневается.
   Пока я рассматривал кота, я не глядел по сторонам, поэтому сам момент появления на сцене овчарки пропустил. Я заметил ее уже в десяти прыжках до кота. Бросаться ему на помощь было бесполезно. Я оцепенел. Огромная овчарка летела на него совершенно бесшумно, и в каждом прыжке было видно, что это очень сильное животное.
   Кот, казалось, ничего не замечал, в движениях его суетливости не прибавилось ни на йоту. Когда распаренная пасть овчарки готова была уже поглотить, с моей точки зрения, нерасторопного беднягу, он вдруг сделал быстрый поворот вокруг некой собственной оси и оказался морда в морду.
   Овчарка отчаянно затормозила. Так пытается остановиться автобус после того, как перед ним заелозила легковушка. Тщетно цепляясь за асфальт когтями, растопырив лапы, она, конечно же, погасила какую-то часть своего движения, но не всю – она все еще подъезжала к коту боком, растаращенная.
   Кот ждал.
   Наконец овчарка справилась и остановилась. Они стояли как вкопанные, и каждый смотрел чуть в сторону. Между ними шел немой разговор. Примерно такой: «У нас проблем-ммы?» – «Ах, что вы, нет конечно же! Все так неожиданно…» – «Но вы хотел – ли что– то сказать?» – «Ну, как же! Вот гуляем тут, гуляем!» – «Вы можете, совершенно не опасаясь, поделиться своими впечатлениями» – «Ах, я так спешу. Вы уж не обессудьте…» – «Но вдр-руг!» – «Нет, нет, все хорошо».
   Потом кот повернулся к ней спиной и, вроде нехотя, пошел по своим делам, в отдалении он не забыл брезгливо встряхнуть лапами.
   Овчарка сделала вид, что обнюхала те кусты, которые находились сразу за котом, а потом ее позвала хозяйка, и овчарка преувеличенно радостно, прыжками бросилась на ее зов.
 //-- ПЕРСИК И КАРТОШКА --// 
   Не люблю я спирт. И даже очень. Особенно, когда он, замерзая, начинает тянуться, когда его наливают в стакан или же кружку.
   После чего его следует пить, лишь слегка разбавляя водой – брррр!!! – сука, дрянь.
   На практику мы прибыли после четвертого курса. Только взошли на корабль в два часа дня, как старпом вызвал нас к себе и сказал: «В 23.30 жду вас на сдачу устройства корабля», – и мы вышли, удрученные.
   А старпом – выпускник нашего училища, и как он со своим радиолокационным прошлым стал старпомом корабля разведки – один папа верхний ведает, в смысле Аллах.
   Оглянулись – идет другой наш выпускник – он только на три года нас старше, но уже испит.
   – В чем печаль? – говорит он нам, и мы ему ее немедленно излагаем.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

Поделиться ссылкой на выделенное