По Эдгар Аллан.

Ворон

(страница 2 из 12)

скачать книгу бесплатно

К одной из тех, которая в раю
 
В тебе я видел счастье
Во всех моих скорбях,
Как луч среди ненастья,
Как остров на волнах,
Цветы, любовь, участье
Цвели в твоих глазах.
 
 
Тот сон был слишком нежен,
И я расстался с ним.
И черный мрак безбрежен.
Мне шепчут Дни: «Спешим!»
Но дух мой безнадежен,
Безмолвен, недвижим.
 
 
О, как туманна бездна
Навек погибших дней!
И дух мой бесполезно
Лежит, дрожит над ней,
Лазурь небес беззвездна,
И нет, и нет огней.
 
 
Сады надежд безмолвны,
Им больше не цвести,
Печально плещут волны
«Прости – прости – прости»,
Сады надежд безмолвны,
Мне некуда идти.
 
 
И дни мои – томленье,
И ночью все мечты
Из тьмы уединенья
Спешат туда, где – ты,
Воздушное виденье
Нездешней красоты!
 

Колизей
 
Прообраз Рима древнего! Святыня,
Роскошный знак высоких созерцаний,
Оставленный для Времени веками
Похороненной пышности и власти.
О, наконец, чрез столько-столько дней
Различных странствий, жажды ненасытной,
(Той жажды, что искала родников
Сокрытых знаний, здесь, в тебе лежащих),
Смиренным измененным человеком,
Склоняюсь я теперь перед тобой,
Среди твоих теней, и упиваюсь,
Душой своей души, в твоем величьи,
В твоей печали, пышности и славе.
 
 
Обширность. Древность! Память неких дней!
Молчание! И Ночь! И Безутешность!
Я с вами – я вас вижу в вашей славе —
О, чары, достовернее тех чар,
Что были скрыты садом Гефсиманским, —
Властней тех чар, что, с тихих звезд струясь,
Возникли над Халдеем восхищенным!
 
 
Где пал герой, колонна упадает!
Где вился золотой орел, там в полночь —
Сторожевой полет летучей мыши!
Где Римские матроны развевали
По ветру сеть волос позолоченных,
Теперь там развеваются волчцы!
Где, развалясь на золотом престоле,
Сидел монарх, теперь, как привиденье,
Под сумрачным лучом луны двурогой,
В свой каменистый дом, храня молчанье,
Проскальзывает ящерица скал!
 
 
Но подожди! ужели эти стены —
И эти своды в сетке из плюща —
И эти полустершиеся глыбы —
И эти почерневшие столбы —
И призрачные эти архитравы —
И эти обвалившиеся фризы —
И этот мрак – развалины – обломки —
И эти камни – горе! эти камни
Седые – неужели это все,
Что едкие Мгновенья пощадили
Из прежнего величия и славы,
Храня их для Судьбы и для меня?
 
 
«Не все – мне вторят Отклики – не все.
Пророческие звуки возникают
Навеки, громким голосом, из нас,
И от Развалин к мудрому стремятся,
Как звучный голос от Мемнона к Солнцу.
Мы властвуем сердцами самых сильных,
Влиянием своим самодержавным
Блюдем все исполинские умы.
Нет, не бессильны сумрачные камни.
Не вся от нас исчезла наша власть,
Не вся волшебность светлой нашей славы —
Не все нас окружающие чары —
Не все в нас затаившиеся тайны —
Не все воспоминанья, что, над нами
Замедлив, облекли нас навсегда
В покров того, что более, чем слава».
 

Занте
 
Прекрасный остров! Лучший из цветов
Тебе свое дал нежное названье.
Как много ослепительных часов
Ты будишь в глубине воспоминанья!
Как много снов, чей умер яркий свет,
Как много дум, надежд похороненных!
Видений той, которой больше нет,
Нет больше на твоих зеленых склонах!
 
 
Нет больше! скорбный звук, чье волшебство
Меняет все.
За этой тишиною
Нет больше чар! Отныне предо мною
Ты проклят средь расцвета своего!
О, гиацинтный остров! Алый Занте!
«Isola d’oro! Fior di Levante!»
 

Заколдованный замок
 
В самой зеленой из наших долин,
Где обиталище духов добра,
Некогда замок стоял властелин,
Кажется, высился только вчера.
Там он вздымался, где Ум молодой
Был самодержцем своим.
Нет, никогда над такой красотой
Не раскрывал своих крыл Серафим!
 
 
Бились знамена, горя, как огни,
Как золотое сверкая руно.
(Все это было – в минувшие дни,
Все это было давно.)
Полный воздушных своих перемен,
В нежном сиянии дня,
Ветер душистый вдоль призрачных стен
Вился, крылатый, чуть слышно звеня.
 
 
Путники, странствуя в области той,
Видели в два огневые окна
Духов, идущих певучей четой,
Духов, которым звучала струна,
Вкруг того трона, где высился он,
Багрянородный герой,
Славой, достойной его, окружен,
Царь над волшебною этой страной.
 
 
Вся в жемчугах и рубинах была
Пышная дверь золотого дворца,
В дверь все плыла и плыла, и плыла,
Искрясь, горя без конца,
Армия Откликов, долг чей святой
Был только – славить его,
Петь, с поражающей слух красотой,
Мудрость и силу царя своего.
 
 
Но злые созданья, в одеждах печали,
Напали на дивную область царя.
(О, плачьте, о, плачьте! Над тем, кто в опале,
Ни завтра, ни после не вспыхнет заря!)
И вкруг его дома та слава, что прежде
Жила и цвела в обаяньи лучей,
Живет лишь как стон панихиды надежде,
Как память едва вспоминаемых дней.
 
 
И путники видят, в том крае туманном,
Сквозь окна, залитые красною мглой,
Огромные формы, в движении странном,
Диктуемом дико звучащей струной.
Меж тем как, противные, быстрой рекою,
Сквозь бледную дверь, за которой Беда,
Выносятся тени и шумной толпою,
Забывши улыбку, хохочут всегда.
 

Молчание
 
Есть свойства – существа без воплощенья,
С двойною жизнью: видимый их лик —
В той сущности двоякой, чей родник —
Свет в веществе, предмет и отраженье.
Двойное есть Молчанье в наших днях,
Душа и тело – берега и море.
Одно живет в заброшенных местах,
Вчера травой поросших; в ясном взоре,
Глубоком как прозрачная вода,
Оно хранит печаль воспоминанья,
Среди рыданий найденное званье;
Его названье: «Больше Никогда».
Не бойся воплощенного Молчанья,
Ни для кого не скрыто в нем вреда.
Но если ты с его столкнешься тенью
(Эльф безымянный, что живет всегда
Там, где людского не было следа),
Тогда молись, ты обречен мученью!
 

Червь-победитель
 
Во тьме безутешной – блистающий праздник,
Огнями волшебный театр озарен;
Сидят серафимы, в покровах, и плачут,
И каждый печалью глубокой смущен.
Трепещут крылами и смотрят на сцену,
Надежда и ужас проходят, как сон;
И звуки оркестра в тревоге вздыхают,
Заоблачной музыки слышится стон.
 
 
Имея подобие Господа Бога,
Снуют скоморохи туда и сюда;
Ничтожные куклы, приходят, уходят,
О чем-то бормочут, ворчат иногда.
Над ними нависли огромные тени,
Со сцены они не уйдут никуда,
И крыльями Кондора веют бесшумно,
С тех крыльев незримо слетает – Беда!
 
 
Мишурные лица! – Но знаешь, ты знаешь,
Причудливой пьесе забвения нет.
Безумцы за Призраком гонятся жадно,
Но Призрак скользит, как блуждающий свет.
Бежит он по кругу, чтоб снова вернуться
В исходную точку, в святилище бед;
И много Безумия в драме ужасной,
И Грех в ней завязка, и Счастья в ней нет.
 
 
Но что это там? Между гаэров пестрых
Какая-то красная форма ползет,
Оттуда, где сцена окутана мраком!
То червь, – скоморохам он гибель несет.
Он корчится! – корчится! – гнусною пастью
Испуганных гаэров алчно грызет,
И ангелы стонут, и червь искаженный
Багряную кровь ненасытно сосет.
 
 
Потухли огни, догорело сиянье!
Над каждой фигурой, дрожащей, немой,
Как саван зловещий, крутится завеса,
И падает вниз, как порыв грозовой —
И ангелы, с мест поднимаясь, бледнеют,
Они утверждают, объятые тьмой,
Что эта трагедия Жизнью зовется,
Что Червь-Победитель – той драмы герой!
 

Линор
 
О, сломан кубок золотой! душа ушла навек!
Скорби о той, чей дух святой – среди
Стигийских рек.
Гюи де Вир! Где весь твой мир? Склони свой
темный взор:
Там гроб стоит, в гробу лежит твоя любовь,
Линор!
Пусть горький голос панихид для всех звучит
бедой,
Пусть слышим мы, как нам псалмы поют
в тоске святой,
О той, что дважды умерла, скончавшись
молодой.
 
 
«Лжецы! Вы были перед ней – двуликий
хор теней.
И над больной ваш дух ночной шепнул:
Умри скорей!
Так как же может гимн скорбеть и стройно
петь о той,
Кто вашим глазом был убит и вашей клеветой,
О той, что дважды умерла, невинно-молодой?»
 
 
Peccavimus; но не тревожь напева похорон,
Чтоб дух отшедший той мольбой с землей
был примирен.
Она невестою была, и Радость в ней жила,
Надев несвадебный убор, твоя Линор ушла.
И ты безумствуешь в тоске, твой дух скорбит
о ней,
И свет волос ее горит, как бы огонь лучей,
Сияет жизнь ее волос, но не ее очей.
 
 
«Подите прочь! В моей душе ни тьмы,
ни скорби нет.
Не панихиду я пою, а песню лучших лет!
Пусть не звучит протяжный звон угрюмых
похорон,
Чтоб не был светлый дух ее тем сумраком
смущен.
От вражьих полчищ гордый дух, уйдя
к друзьям, исчез,
Из бездны темных Адских зол в высокий мир
Чудес,
Где золотой горит престол Властителя Небес».
 

Лелли
 
Исполнен упрека,
Я жил одиноко,
В затоне моих утомительных дней,
Пока белокурая нежная Лелли не стала
стыдливой невестой моей,
Пока златокудрая юная Лелли не стала
счастливой невестой моей.
 
 
Созвездия ночи
Темнее, чем очи
Красавицы-девушки, милой моей.
И свет бестелесный
Вкруг тучки небесной
От ласково-лунных жемчужных лучей
Не может сравниться с волною небрежной ее
золотистых воздушных кудрей,
С волною кудрей светлоглазой и скромной
невесты-красавицы, Лелли моей.
 
 
Теперь привиденья
Печали, Сомненья
Боятся помедлить у наших дверей.
И в небе высоком
Блистательным оком
Астарта горит все светлей и светлей.
И к ней обращает прекрасная Лелли сиянье
своих материнских очей,
Всегда обращает к ней юная Лелли фиалки
своих безмятежных очей.
 

ВОРОН
 
Как-то в полночь, в час угрюмый, полный
тягостною думой,
Над старинными томами я склонялся в полусне,
Грезам странным отдавался, вдруг неясный звук,
раздался,
Будто кто-то постучался – постучался в дверь
ко мне.
«Это верно, – прошептал я, – гость в полночной
тишине,
Гость стучится в дверь ко мне».
 
 
Ясно помню… Ожиданья… Поздней осени
рыданья…
И в камине очертанья тускло тлеющих углей…
О, как жаждал я рассвета! Как я тщетно ждал
ответа
На страданье, без привета, на вопрос о ней, о ней,
О Леноре, что блистала ярче всех земных огней,
О светиле прежних дней.
 
 
И завес пурпурных трепет издавал как будто
лепет,
Трепет, лепет, наполнявший темным чувством
сердце мне.
Непонятный страх смиряя, встал я с места,
повторяя:
«Это только гость, блуждая, постучался в дверь
ко мне,
Поздний гость приюта просит в полуночной
тишине, —
Гость стучится в дверь ко мне».
 
 
Подавив свои сомненья, победивши опасенья,
Я сказал: «Не осудите замедленья моего!
Этой полночью ненастной я вздремнул, и стук
неясный
Слишком тих был, стук неясный, – и не слышал
я его,
Я не слышал» – тут раскрыл я дверь жилища
моего; —
Тьма, и больше ничего.
 
 
Взор застыл, во тьме стесненный, и стоял я
изумленный,
Снам отдавшись, недоступным на земле
ни для кого;
Но как прежде ночь молчала, тьма душе
не отвечала,
Лишь – «Ленора!» – прозвучало имя солнца
моего, —
Это я шепнул, и эхо повторило вновь его,
Эхо, больше ничего.
 
 
Вновь я в комнату вернулся – обернулся —
содрогнулся, —
Стук раздался, но слышнее, чем звучал он
до того.
«Верно, что-нибудь сломилось, что-нибудь
пошевелилось,
Там за ставнями забилось у окошка моего,
Это ветер, усмирю я трепет сердца моего, —
Ветер, больше ничего».
 
 
Я толкнул окно с решеткой, – тотчас важною
походкой
Из-за ставней вышел Ворон, гордый Ворон
старых дней,
Не склонился он учтиво, но, как лорд, вошел
спесиво,
И, взмахнув крылом лениво, в пышной
важности своей,
Он взлетел на бюст Паллады, что над дверью
был моей,
Он взлетел – и сел над ней.
 
 
От печали я очнулся и невольно усмехнулся,
Видя важность этой птицы, жившей долгие года.
«Твой хохол ощипан славно, и глядишь ты
презабавно, —
Я промолвил, – но скажи мне: в царстве тьмы,
где Ночь всегда,
Как ты звался, гордый Ворон, там, где Ночь
царит всегда?»
Молвил Ворон: «Никогда».
 
 
Птица ясно отвечала, и хоть смысла было мало,
Подивился я всем сердцем на ответ ее тогда.
Да и кто не подивится, кто с такой мечтой
сроднится,
Кто поверить согласится, чтобы где-нибудь
когда —
Сел над дверью – говорящий без запинки,
без труда —
Ворон с кличкой: «Никогда».
 
 
И, взирая так сурово, лишь одно твердил он
слово,
Точно всю он душу вылил в этом слове
«Никогда»,
И крылами не взмахнул он, и пером
не шевельнул он,
Я шепнул: «Друзья сокрылись вот уж многие года,
Завтра он меня покинет, как Надежды, навсегда».
Ворон молвил: «Никогда».
 
 
Услыхав ответ удачный, вздрогнул я в тревоге
мрачной,
«Верно, был он, – я подумал, – у того, чья
жизнь – Беда,
У страдальца, чьи мученья возрастали,
как теченье
Рек весной, чье отреченье от Надежды навсегда
В песне вылилось – о счастье, что, погибнув
навсегда,
Вновь не вспыхнет никогда».
 
 
Но, от скорби отдыхая, улыбаясь и вздыхая,
Кресло я свое придвинул против Ворона тогда,
И, склонясь на бархат нежный, я фантазии
безбрежной
Отдался душой мятежной: «Это – Ворон,
Ворон, да.
Но о чем твердит зловещий этим черным
«Никогда»,
Страшным криком «Никогда».
 
 
Я сидел, догадок полный
и задумчиво-безмолвный,
Взоры птицы жгли мне сердце, как огнистая
звезда,
И с печалью запоздалой, головой своей усталой,
Я прильнул к подушке алой, и подумал я тогда:
Я один, на бархат алый та, кого любил всегда,
Не прильнет уж никогда.
 
 
Но, постой, вокруг темнеет, и как будто
кто-то веет,
То с кадильницей небесной Серафим пришел
сюда?
В миг неясный упоенья я вскричал: «Прости,
мученье!
Это Бог послал забвенье о Леноре навсегда,
Пей, о, пей скорей забвенье о Леноре навсегда!»
Каркнул Ворон: «Никогда».
 
 
И вскричал я в скорби страстной: «Птица ты,
иль дух ужасный,
Искусителем ли послан, иль грозой прибит
сюда, —
Ты пророк неустрашимый! В край печальный,
нелюдимый,
В край, Тоскою одержимый, ты пришел ко мне
сюда!
О, скажи, найду ль забвенье, я молю, скажи,
когда?»
Каркнул Ворон: «Никогда».
 
 
«Ты пророк, – вскричал я, – вещий! Птица ты
иль дух зловещий,
Этим Небом, что над нами – Богом, скрытым
навсегда —
Заклинаю, умоляя, мне сказать, – в пределах
Рая
Мне откроется ль святая, что средь ангелов
всегда,
Та, которую Ленорой в небесах зовут всегда?»
Каркнул Ворон: «Никогда».
 
 
И воскликнул я, вставая: «Прочь отсюда,
птица злая!
Ты из царства тьмы и бури, – уходи опять туда,
Не хочу я лжи позорной, лжи, как эти перья,
черной,
Удались же, дух упорный! Быть хочу —
один всегда!
Вынь свой жесткий клюв из сердца моего,
где скорбь – всегда!»
Каркнул Ворон: «Никогда».
 
 
И сидит, сидит зловещий, Ворон черный,
Ворон вещий,
С бюста бледного Паллады не умчится никуда,
Он глядит, уединенный, точно Демон полусонный,
Свет струится, тень ложится, на полу дрожит
всегда,
И душа моя из тени, что волнуется всегда,
Не восстанет – никогда!
 

«Недавно тот, кто пишет эти строки…»
 
Недавно тот, кто пишет эти строки,
Пред разумом безумно преклоняясь,
Провозглашал идею «силы слов» —
Он отрицал, раз навсегда, возможность,
Чтоб в разуме людском возникла мысль
Вне выраженья языка людского:
И вот, как бы смеясь над похвальбой,
Два слова – чужеземных – полногласных,
Два слова Итальянские, из звуков
Таких, что только ангелам шептать их,
Когда они загрезят под луной,
«Среди росы, висящей над холмами
Гермовскими, как цепь из жемчугов»,
В его глубоком сердце пробудили.
Как бы еще немысленные мысли,
Что существуют лишь как души мыслей,
Богаче, о, богаче, и страннее,
Безумней тех видений, что могли
Надеяться возникнуть в изъясненьи
На арфе серафима Израфеля
(«Что меж созданий Бога так певуч»).
А я! мне изменили заклинанья.
Перо бессильно падает из рук.
С твоим прекрасным именем, как с мыслью,
Тобой мне данной, – не могу писать,
Ни чувствовать – увы – не чувство это.
Недвижно так стою на золотом
Пороге, перед замком сновидений,
Раскрытым широко, – глядя в смущеньи
На пышность раскрывающейся дали,
И с трепетом встречая, вправо, влево
И вдоль всего далекого пути,
Среди туманов, пурпуром согретых,
До самого конца – одну тебя.
 

Улялюм
 
Небеса были серого цвета,
Были сухи и скорбны листы,
Были сжаты и смяты листы.
За огнем отгоревшего лета
Ночь пришла, сон глухой черноты,
Близь туманного озера Обер,
Там, где сходятся ведьмы на пир,
Где лесной заколдованный мир,
Возле дымного озера Обер,
В зачарованной области Вир.
 
 
Там однажды, в аллее Титанов,
Я с моею Душою блуждал,
Я с Психеей, с Душою блуждал.
В эти дни трепетанья вулканов
Я сердечным огнем побеждал,
Я спешил, я горел, я блистал; —
Точно серные токи на Яник,
Бороздящие горный оплот,
Возле полюса, токи, что Яник
Покидают, струясь от высот.
 
 
Мы менялися лаской привета,
Но в глазах затаилася мгла,
Наша память неверной была,
Мы забыли, что умерло лето.
Что Октябрьская полночь пришла,
Мы забыли, что осень пришла,
И не вспомнили озеро Обер,
Где открылся нам некогда мир,
Это дымное озеро Обер,
И излюбленный ведьмами Вир.
 
 
Но когда уже ночь постарела,
И на звездных небесных часах
Был намек на рассвет в небесах, —
Что-то облачным сном забелело
Перед нами, в неясных лучах,
И внезапно предстал серебристый
Полумесяц, двурогой чертой,
Полумесяц Астарты лучистый,
Очевидный двойной красотой.
 
 
Я промолвил: «Астарта нежнее
И теплей, чем Диана, она —
В царстве вздохов, и вздохов полна:
Увидав, что, в тоске не слабея,
Здесь душа затомилась одна, —
Чрез созвездие Льва проникая,
Показала она в облаках
Путь к забвенной тиши в небесах,
И чело перед Львом не склоняя,
С нежной лаской в горящих глазах,
Над берлогою Льва возникая,
Засветилась для нас в небесах».
 
 
Но Психея, свой перст поднимая,
«Я не верю, – промолвила, – в сны
Этой бледной богини Весны.
О, не медли, – в ней бледность больная!
О, бежим! Поспешим! Мы должны!»
И в испуге, в истоме бессилья,
Не хотела, чтоб дальше мы шли,
И ее ослабевшие крылья
Опускались до самой земли, —
И влачились – влачились в пыли.
 
 
Я ответил: «То страх лишь напрасный,
Устремимся на трепетный свет,
В нем кристальность, обмана в нем нет,
Сибиллически – ярко – прекрасный,
В нем Надежды манящий привет,
Он сквозь ночь нам роняет свой след.
О, уверуем в это сиянье,
Так зовет оно вкрадчиво к снам,
Так правдивы его обещанья
Быть звездой путеводною нам,
Быть призывом, сквозь ночь, к Небесам!»
 
 
Так ласкал, утешал я Психею
Толкованием звездных судеб,
Зоркий страх в ней утих и ослеп.
И прошли до конца мы аллею,
И внезапно увидели склеп,
С круговым начертанием склеп.
«Что гласит эта надпись?» – сказал я,
И, как ветра осеннего шум,
Этот вздох, этот стон услыхал я:
«Ты не знал? Улялюм – Улялюм —
Здесь могила твоей Улялюм».
 
 
И сраженный словами ответа,
Задрожав, как на ветке листы,
Как сухие под ветром листы,
Я вскричал: «Значит, умерло лето,
Это осень и сон черноты,
Небеса потемневшего цвета.
 
 
Ровно – год, как на кладбище лета
Я здесь ночью Октябрьской блуждал,
Я здесь с ношею мертвой блуждал.
Эта ночь была ночь без просвета,
Самый год в эту ночь умирал, —
Что за демон сюда нас зазвал?
О, я знаю теперь, это – Обер,
О, я знаю теперь, это – Вир,
Это – дымное озеро Обер
И излюбленный ведьмами Вир».
 
Колокольчики и колокола
I
 
Слышишь, сани мчатся в ряд,
Мчатся в ряд!
Колокольчики звенят,
Серебристым легким звоном слух наш
сладостно томят,
Этим пеньем и гуденьем о забвеньи говорят.
О, как звонко, звонко, звонко,
Точно звучный смех ребенка,
В неясном воздухе ночном
Говорят они о том,
Что за днями заблужденья
Наступает возрожденье,
Что волшебно наслажденье – наслажденье
нежным сном.
Сани мчатся, мчатся в ряд,
Колокольчики звенят,
Звезды слушают, как сани, убегая, говорят,
И, внимая им, горят,
И мечтая, и блистая, в небе духами парят;
И изменчивым сияньем
Молчаливым обаяньем,
Вместе с звоном, вместе с пеньем, о забвеньи
говорят.
 
II
 
Слышишь к свадьбе звон святой,
Золотой!
Сколько нежного блаженства в этой песне
молодой!
Сквозь спокойный воздух ночи
Словно смотрят чьи-то очи,
И блестят,
Из волны певучих звуков на луну они глядят.
Из призывных дивных келий,
Полны сказочных веселий,
Нарастая, упадая, брызги светлые летят.
Вновь потухнут, вновь блестят,
И роняют светлый взгляд
На грядущее, где дремлет безмятежность
нежных снов,
Возвращаемых согласьем золотых колоколов!
 
III
 
Слышишь, воющий набат,
Точно стонет медный ад!
Эти звуки, в дикой муке, сказку ужасов твердят.
Точно молят им помочь,
Крик кидают прямо в ночь,
Прямо в уши темной ночи
Каждый звук,
То длиннее, то короче,
Выкликает свой испуг, —
И испуг их так велик,
Так безумен каждый крик,
Что разорванные звоны, неспособные звучать,
Могут только биться, виться, и кричать,
кричать, кричать!
Только плакать о пощаде,
И к пылающей громаде
Вопли скорби обращать!
А меж тем огонь безумный,
И глухой и многошумный,
Все горит,
То из окон, то по крыше,
Мчится выше, выше, выше,
И как будто говорит:
Я хочу
Выше мчаться, разгораться, встречу лунному
лучу,
Иль умру, иль тотчас-тотчас вплоть
до месяца взлечу!
О, набат, набат, набат,
Если б ты вернул назад
Этот ужас, это пламя, эту искру, этот взгляд,
Этот первый взгляд огня,
О котором ты вещаешь, с плачем, с воплем,
и звеня!
А теперь нам нет спасенья,
Всюду пламя и кипенье,
Всюду страх и возмущенье!
Твой призыв,
Диких звуков несогласность
Возвещает нам опасность,
То растет беда глухая, то спадает, как прилив!
Слух наш чутко ловит волны в перемене
звуковой,
Вновь спадает, вновь рыдает медно-стонущий
прибой!
 
IV
 
Похоронный слышен звон,
Долгий звон!
Горькой скорби слышны звуки, горькой
жизни кончен сон.
Звук железный возвещает о печали похорон!
И невольно мы дрожим,
От забав своих спешим
И рыдаем, вспоминаем, что и мы глаза смежим.
Неизменно-монотонный,
Этот возглас отдаленный,
Похоронный тяжкий звон,
Точно стон,
Скорбный, гневный,
И плачевный,
Вырастает в долгий гул,
Возвещает, что страдалец непробудным сном
уснул.
В колокольных кельях ржавых,
Он для правых и неправых
Грозно вторит об одном:
Что на сердце будет камень, что глаза
сомкнутся сном.
Факел траурный горит,
С колокольни кто-то крикнул, кто-то громко
говорит,
Кто-то черный там стоит,
И хохочет, и гремит,
И гудит, гудит, гудит,
К колокольне припадает,
Гулкий колокол качает,
Гулкий колокол рыдает,
Стонет в воздухе немом
И протяжно возвещает о покое гробовом.
 



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Поделиться ссылкой на выделенное