Платон.

Протагор

(страница 1 из 6)

скачать книгу бесплатно

 -------
| bookZ.ru collection
|-------
|  Платон 
|
|  Протагор
 -------

   Друг. Откуда ты, Сократ? Впрочем, и так ясно: с охоты за красотою Алкивиада! А мне, когда я видел его недавно, он показался уже мужчиной – хоть и прекрасным, но все же мужчиной: ведь, между нами говоря, Сократ, у него уже и борода пробивается.
   Сократ. Так что же из этого? Разве ты не согласен с Гомером, который сказал, что самая приятная пора юности – это когда показывается первый пушок над губой [1 - …первый пушок над губой… – Аллюзия на стихи Гомера (Илиада, XXIV, 348).] – то самое, что теперь у Алкивиада?
   Друг. Как же теперь твои дела? От него ты идешь? И как расположен к тебе юноша?
   Сократ. Хорошо, по-моему, особенно сегодня; он немало говорил нынче в мою пользу и очень мне помог. От него я сейчас и иду. Но хочу сказать тебе невероятную вещь: в его присутствии я не обращал на него внимания, а частенько и просто забывал про него.
   Друг. Какая же это такая огромная преграда могла стать между вами? Неужто ты нашел в нашем городе кого-нибудь красивее, чем он?
   Сократ. И намного красивее.
   Друг. Что ты говоришь? Здешнего или чужого?
   Сократ. Чужого.
   Друг. Откуда он?
   Сократ. Абдерит.
   Друг. И до того красив, по-твоему, этот чужеземец, что он тебе показался даже прекраснее сына Клиния?
   Сократ. А почему бы, дорогой друг, тому, кто мудрее, не казаться и более прекрасным?
   Друг. Так, значит, ты пришел к нам сюда, Сократ, после встречи с каким-то мудрецом?
   Сократ. С самым что ни на есть мудрейшим из нынешних, если и ты полагаешь, что всех мудрее теперь Протагор.
   Друг. Что ты говоришь? Протагор у нас здесь?
   Сократ. Да уж третий день.
   Друг. И ты только что беседовал с ним?
   Сократ. Вволю наговорился и наслушался.
   Друг. Так что же ты не расскажешь нам об этой беседе, если ничто тебе не мешает? Садись-ка вот тут, вели мальчику встать и дать тебе место.
   Сократ. Расскажу с большой охотой и еще буду благодарен, если вы меня выслушаете.
   Друг. Да и мы тебе, если расскажешь.
   Сократ. Так пусть благодарность будет обоюдной. Итак, слушайте.
   Минувшей ночью, еще до рассвета, Гиппократ, сын Аполлодора, брат Фасона, вдруг стал стучать изо всех сил ко мне в дверь палкой и, когда ему отворили, ворвался в дом и громким голосом спросил:
   – Сократ, проснулся ты или спишь?
   А я, узнав его голос, сказал:
   – Это Гиппократ.
Уж не принес ли какую-нибудь новость?
   – Принес, – отвечал он, – но только хорошую.
   – Ладно, коли так. Но какая же это новость, ради которой ты явился в такую рань?
   Тут Гиппократ, подойдя поближе, говорит:
   – Протагор приехал.
   – Позавчера еще, – сказал я, – а ты только теперь узнал?
   – Клянусь богами, только вчера вечером. – И с этими словами, ощупавши кровать, Гиппократ сел у меня в ногах. – Да, только вчера, очень поздно, когда я пришел из Энои [2 - Эноя — дем Аттики у границы с Беотией.]. Ведь слуга мой, Сатир, сбежал от меня. Я было хотел сказать тебе, что собираюсь в погоню за ним, да почему-то забыл. А как пришел я к себе, мы поужинали и уже собрались на покой, но вдруг брат говорит мне, что приехал Протагор. Я хотел тотчас же к тебе идти, но потом показалось мне, что слишком уж поздний час ночи; а лишь только выспался после такой усталости, как сейчас же встал и пошел сюда.
   Я, зная его мужество и пылкость, сказал:
   – Да что тебе в этом, уж не обижает ли тебя чем-нибудь Протагор?
   А он, улыбнувшись, ответил:
   – Да, Сократ, клянусь богами, тем, что он сам мудр, а меня мудрым не делает.
   – Но клянусь Зевсом, если дать ему денег и уговорить его, он и тебя сделает мудрым.
   – Да, если бы за этим стало дело, – сказал Гиппократ [3 - Гиппократ Косский (460–377 гг. до н. э.) – знаменитый врач, тезка Гиппократа – участника диалога. Здесь как и в «Алкивиаде I» упоминание о нем, как о человеке всем известном, несколько преждевременно – в 432 году Гиппократу еще не было 30 лет и вряд ли он успел завоевать столь безусловную репутацию.], – так Зевс и все боги свидетели – ничего бы я не оставил ни себе, ни друзьям. Но из-за того-то я теперь к тебе и пришел, чтобы ты поговорил с ним обо мне. Я ведь и моложе, и притом никогда не видал Протагора и не слыхал его, потому что был еще ребенком, когда он в первый раз приезжал сюда. А ведь все, Сократ, расхваливают этого человека и говорят, что он величайший мастер речи. Ну отчего бы нам не пойти к нему, чтобы застать его еще дома? Он остановился, как я слышал, у Каллия, сына Гиппоника. Так идем же!
   А я сказал:
   – Пойдем, только не сразу, дорогой мой, – рано еще; встанем, выйдем во двор, погуляем и поговорим, пока не рассветет, а тогда и пойдем. Протагор большею частью проводит время дома, так что не бойся, мы скорее всего его застанем.
   С этими словами мы поднялись и стали прохаживаться по двору. Чтобы испытать выдержку Гиппократа, я, посмотрев на него пристально, спросил:
   – Скажи мне, Гиппократ, вот ты теперь собираешься идти к Протагору, внести ему деньги в уплату за себя, а, собственно говоря, для чего он тебе нужен, кем ты хочешь стать? Скажем, задумал бы ты идти к своему тезке, Гиппократу Косскому, одному из Асклепиадов, чтобы внести ему деньги в уплату за себя, и кто-нибудь тебя спросил бы: «Скажи мне, Гиппократ, ты вот хочешь заплатить тому Гиппократу, но почему ты платишь именно ему?» – что бы ты отвечал?
   – Сказал бы, потому, что он врач.
   – «А ты кем хочешь сделаться?»
   – Врачом.
   – А если бы ты собирался отправиться к Поликлету аргосцу или Фидию афинянину [4 - Поликлет Аргоссец и Фидий афинянин — знаменитые скульпторы V в.], чтобы внести им за себя плату, а кто-нибудь тебя спросил, почему ты решил заплатить им столько денег, что бы ты отвечал?
   – Сказал бы, потому, что они ваятели.
   – Значит, сам ты хочешь стать кем?
   – Ясно, что ваятелем.
   – Допустим, – сказал я. – А вот теперь мы с тобой отправляемся к Протагору и готовы отсчитать ему деньги в уплату за тебя, если достанет нашего имущества на то, чтобы уговорить его, а нет, то займем еще и у друзей. Так вот, если бы, видя такую нашу настойчивость, кто-нибудь спросил нас: «Скажите мне, Сократ и Гиппократ, кем считаете вы Протагора и за что хотите платить ему деньги», – что бы мы ему отвечали? Как называют Протагора, когда говорят о нем, подобно тому как Фидия называют ваятелем, а Гомера – поэтом? Что в этом роде слышим мы относительно Протагора?
   – Софистом называют этого человека, Сократ.
   – Так мы идем платить ему деньги, потому что он софист?
   – Конечно.
   – А если бы спросили тебя еще и вот о чем: «Сам-то ты кем намерен стать, раз идешь к Протагору?»
   Гиппократ покраснел, – уже немного рассвело, так что это можно было разглядеть.
   – Если сообразоваться с прежде сказанным, – отвечал он, – то ясно, что я собираюсь стать софистом.
   – А тебе, – сказал я, – не стыдно было бы, клянусь богами, появиться среди эллинов в виде софиста?
   – Клянусь Зевсом, стыдно, Сократ, если говорить то, что я думаю.
   – Но пожалуй, Гиппократ, ты полагаешь, что у Протагора тебе придется учиться иначе, подобно тому как учился ты у учителя грамоты, игры на кифаре или гимнастики? Ведь каждому из этих предметов ты учился не как будущему своему мастерству, а лишь ради своего образования, как это подобает частному лицу и свободному человеку.
   – Конечно, – сказал Гиппократ, – мне кажется, что Протагорово обучение скорее такого рода.
   – Так сам-то ты знаешь, что собираешься делать, или тебе это неясно? – спросил я.
   – О чем это ты?
   – Ты намерен предоставить попечение о твоей душе софисту, как ты говоришь; но, право, я бы очень удивился, если бы ты знал, что такое софист. А раз тебе это неизвестно, то ты не знаешь и того, кому ты вверяешь свою душу и для чего – для хорошего или дурного.
   – Я думаю, что знаю, – сказал Гиппократ.
   – Так скажи, что такое софист, по-твоему?
   – Я полагаю, что, по смыслу этого слова, он – знаток в мудрых вещах.
   – Да ведь это можно сказать и про живописцев, и про строителей: они тоже знатоки в мудрых вещах; но если бы кто-нибудь спросил у нас, в каких именно мудрых вещах знатоки живописцы, мы бы сказали, что в создании изображений; и в других случаях ответили бы так же. А вот если бы кто спросил, чем мудр софист, что бы мы ответили? В каком деле он наставник?
   – А что если бы мы так определили его, Сократ: это тот, кто наставляет других в искусстве красноречия?
   – Может быть, – говорю я, – мы и верно бы сказали, однако недостаточно, потому что этот наш ответ требует дальнейшего вопроса: если софист делает людей искусными в речах, то о чем эти речи? Кифарист, например, делает человека искусным в суждениях о том, чему он его научил, – то есть об игре на кифаре. Не так ли?
   – Да.
   – Допустим. Ну а софист, в каких речах он делает искусным? Не ясно ли, что в речах о том, в чем он и сам сведущ?
   – Похоже на то.
   – А в чем же софист и сам сведущ, и ученика делает сведущим?
   – Клянусь Зевсом, не знаю, что тебе ответить.
   На это я сказал:
   – Как же так? Знаешь, какой опасности ты собираешься подвергнуть свою душу? Ведь когда тебе бывало нужно вверить кому-нибудь свое тело и было неизвестно, пойдет ли это на пользу или во вред, ты и сам немало раздумывал, вверять его или не вверять, и друзей и домашних призывал на совет и обсуждал это дело целыми днями. А когда речь зашла о душе, которую ты ведь ставишь выше, чем тело, потому что от того, будет она лучше или хуже, зависит, хорошо или дурно пойдут все твои дела, ты ни с отцом, ни с братом и ни с кем из нас, твоих друзей, не советовался, вверять ли тебе или не вверять свою душу этому пришлому чужеземцу. Лишь вчера ввечеру, по твоим словам, услыхав о нем, ты уже сегодня идешь спозаранку, не поразмыслив и не посоветовавшись о том, нужно ли вверять ему себя или нет, и сразу готов потратить и собственные деньги, и деньги друзей, как будто ты уже дознался, что тебе нужно непременно сойтись с Протагором, которого, как ты говоришь, ты и не знаешь и не разговаривал с ним никогда. Ты называешь его софистом, а что такое софист, оказывается, совсем не ведаешь, хоть и собираешься вверить себя ему. Гиппократ, выслушав, сказал:
   – Так оно и выходит, Сократ, как ты говоришь.
   – А что, Гиппократ, не будет ли наш софист чем-то вроде торговца или разносчика тех припасов, которыми питается душа? По-моему, во всяком случае, он таков.
   – Но чем же питается душа, Сократ?
   – Знаниями, разумеется, – сказал я. – Только бы, друг мой, не надул нас софист, выхваляя то, что продает, как те купцы или разносчики, что торгуют телесною пищей. Потому что и сами они не знают, что в развозимых ими товарах полезно, а что вредно для тела, но расхваливают все ради продажи, и покупающие у них этого не знают, разве случится кто-нибудь сведущий в гимнастике или врач. Так же и те, что развозят знания по городам и продают их оптом и в розницу всем желающим, хоть они и выхваляют все, чем торгуют, но, может быть, друг мой, из них некоторые и не знают толком, хорошо ли то, что они продают, или плохо для души; и точно так же не знают и покупающие у них, разве лишь случится кто-нибудь сведущий во врачевании души. Так вот, если ты знаешь, что здесь полезно, а что – нет, тогда тебе не опасно приобретать знания и у Протагора, и у кого бы то ни было другого; если же нет, то смотри, друг мой, как бы не проиграть самого для тебя дорогого. Ведь гораздо больше риска в приобретении знаний, чем в покупке съестного. Съестное-то и напитки, купив их у торговца или разносчика, ты можешь унести в сосудах, и, прежде чем принять в свое тело в виде еды и питья, их можно хранить дома и посоветоваться со знающим человеком, что следует есть или пить и чего не следует, а также сколько и в какое время. При такой покупке риск не велик. Знания же нельзя унести в сосуде, а поневоле придется, уплатив цену, принять их в собственную душу и, научившись чему-нибудь, уйти либо с ущербом для себя, либо с пользой. Это мы и рассмотрим, причем вместе с теми, кто нас постарше, потому что мы еще молоды, чтобы разобраться в таком деле. А теперь пойдем, как мы собирались, и послушаем того человека; послушавши же его, и с другими побеседуем: Протагор ведь там не один, с ним и Гиппий Элидский, и, думаю, Продик Кеосский, да и много еще других мудрецов.
   Порешив так, мы отправились; когда же мы очутились у дверей, то приостановились, беседуя о том, что пришло нам в голову дорогой. Чтобы не бросать этот разговор и покончить с ним, прежде чем войти, мы так и беседовали, стоя у дверей, пока не согласились друг с другом. И видимо, привратник – какой-то евнух – подслушивал нас, а ему, должно быть, из-за множества софистов опротивели посетители этого дома. Когда мы постучали в дверь, он, отворивши и увидев нас, воскликнул:
   – Опять софисты какие-то! Ему некогда! – И сейчас же, обеими руками схватившись за дверь, в сердцах захлопнул ее изо всей силы.
   Мы опять постучали, а он в ответ из-за запертой двери крикнул:
   – Эй, вы! Не слышали, что ли: ему некогда.
   – Но, любезный, – говорю я, – не к Каллию мы пришли, да и не софисты мы. Успокойся: мы пришли потому, что хотим видеть Протагора. Доложи о нас!
   Человек насилу отворил нам дверь. Когда мы вошли, то застали Протагора прохаживающимся в портике, а с ним прохаживались по одну сторону Каллий, сын Гиппоника [5 - Каллий, сын Гиппоника — богатый афинянин, не жалевший денег на учебу у софистов. Он приходится свойственником Алкивиаду и сыновьям Перикла и многократно упоминается в диалогах.], его единоутробный брат Парал, сын Перикла, и Хармид, сын Главкона, а по другую сторону – второй сын Перикла, Ксантипп, далее Филлипид, сын Филомела, и Антимер мендеец, самый знаменитый из учеников Протагора, обучавшийся, чтобы стать софистом по ремеслу. Те же, что за ними следовали позади, прислушиваясь к разговору, большею частью были, видимо, чужеземцы – из тех, кого Протагор увлекает за собою из каждого города, где бы он ни бывал, завораживая их своим голосом, подобно Орфею, а они идут на его голос, завороженные; были и некоторые из местных жителей в этом хоре. Глядя на этот хор, я особенно восхищался, как они остерегались, чтобы ни в коем случае не оказаться впереди Протагора: всякий раз, когда тот со своими собеседниками поворачивал, эти слушатели стройно и чинно расступались и, смыкая круг, великолепным рядом выстраивались позади него.
   Потом «оного мужа узрел я» [6 - «оного мужа узрел я» – аллюзия на стихи Гомера (Одиссея, XI, 601 сл.). Преамбула к диалогу, в котором Сократу предстоит анализировать стихи и высказать мнение, что беседовать о стихах подобает невзыскательным спорщикам, «люди же образованные общаются собственными силами», насыщенна такими небрежными, невзначай, отсылками к Гомеру.], как говорит Гомер, – Гиппия Элидского, сидевшего в противоположном портике на кресле. Вкруг него сидели на скамейках Эриксимах, сын Акумена [7 - Эриксимах, сын Акумена – врач, участник диалога «Пир» (как и Павсаний). Федру посвящен отдельный диалог.], Федр мирринусиец, Андрон, сын Андротиона [8 - Андрон, сын Андротиона – участник олигархического переворота 411 года.], еще несколько чужеземцев, его сограждан, и другие. По-видимому, они расспрашивали Гиппия о природе и разных астрономических, небесных явлениях, а он, сидя в кресле, с каждым из них разбирал и обсуждал их вопросы.
   «Также и Тантала, да, и его я тоже увидел» [9 - «Также и Тантала, да, и его я тоже увидел» – перефразировка стихов Гомера (Одиссея, XI, 528 сл.).], ведь и Продик Кеосский прибыл сюда; он занимал какое-то помещение, которое прежде служило Гиппонику кладовою, теперь же, за множеством постояльцев, Каллий очистил его и сделал пристанищем для гостей. Продик был еще в постели, укрытый какими-то овчинами и покрывалами, а на одной из соседних с ним кроватей расположился керамеец Павсаний, а с Павсанием – совсем еще мальчик, безупречный, как я полагаю, по своим природным задаткам, а на вид очень красивый. Кажется, я расслышал, что имя ему Агафон, и я бы не удивился, если бы оказалось, что он любимец Павсания. Кроме этого мальчика были тут и оба Адиманта [10 - Адимант, Аристонов сын, которому вот он, Платон, приходится братом… – Таким образом Платон помещает себя среди присутствующих на суде учеников Сократа, а в «Федоне» прозвучит сообщение, что он не присутствовал при кончине Сократа по нездоровью. О других перечисленных здесь учениках и друзьях ничего не известно.] – сын Кепида и сын Левколофида [11 - Адимант, сын Кепида ближе неизвестен. Адимант сын Левколофида стал стратегом и в 405 г. до н. э. проиграл битву при Эгоспотамах, а с ней и Пелопонесскую войну.], и некоторые другие тоже были там, а о чем они разговаривали, этого я не мог издали разобрать, хоть и жаждал слышать Продика, считая его человеком премудрым и даже божественным; но из-за того что голос его низок, только гул раздавался по комнате, а слов его уловить нельзя было.
   Чуть только мы вошли, как вслед за нами – красавец Алкивиад, как ты его называешь (да и я вслед за тобою), и Критий, сын Каллесхра. Войдя, мы еще немного помедлили, а осмотревшись кругом, подошли к Протагору, и я сказал:
   – К тебе, Протагор, мы пришли, я и вот он, Гиппократ.
   – Как же вам угодно, – сказал он, – разговаривать со мною: наедине или при других?
   – Для нас, – отвечал я, – тут нет разницы, а тебе самому будет видно, когда выслушаешь, ради чего мы пришли.
   – Ради чего же, – спросил Протагор, – вы пришли?
   – Этот вот юноша – Гиппократ, здешний житель, сын Аполлодора, из славного и состоятельного дома; да и по своим природным задаткам он не уступит, мне кажется, любому из своих сверстников. По-моему, он стремится стать человеком выдающимся в нашем городе, а это, как он полагает, всего скорее осуществится, если он сблизится с тобою. Вот ты и решай: надо ли, по-твоему, разговаривать с нами об этом наедине или при других.
   – Ты правильно делаешь, Сократ, что соблюдаешь осторожность, говоря со мной об этом, – сказал Протагор. – Чужеземцу, который, приезжая в большие города, убеждает там лучших из юношей, чтобы они, забросив всех – и родных и чужих, и старших и младших, – проводили время с ним, чтобы благодаря этому стать лучше, нужно быть осторожным в таком деле, потому что из-за этого возникает немало зависти, неприязни и всяких наветов.
   Хотя я и утверждаю, что софистическое искусство очень древнее, однако мужи, владевшие им в стародавние времена, опасаясь враждебности, которую оно вызывало, всячески скрывали его: одним служила прикрытием поэзия, как Гомеру, Гесиоду и Симониду [12 - Симонид Кеосский (VI–V вв. до н. э.) – автор элегий и хоровых песен.], другим – таинства и прорицания, как ученикам Орфея и Мусея, а некоторым, я знаю, даже гимнастика, как, например, Икку тарентинцу [13 - Икк тарентинец – атлет и учитель гимнастики.] и одному из первых софистов нашего времени, селимбрийцу Геродику [14 - Геродик – врач, учитель Гиппократа, изобретатель лечебной гимнастики. По мнению Платона, продлевал не жизнь больного, а его страдания.], уроженцу Мегар; музыку же сделал прикрытием ваш Агафокл [15 - Агафокл – ученик пифагорейца Пифоклида Кеосского.], великий софист, и Пифоклид Кеосский, и многие другие. Все они, как я говорю, опасаясь зависти, прикрывались этими искусствами.
   Я же со всеми ними в этом не схож, ибо думаю, что они вовсе не достигли желаемой цели и не укрылись от тех, кто имеет в городах власть, а только от них и применяются эти прикрытия. Толпа ведь, попросту говоря, ничего не понимает, и что те затянут, тому и подпевает. А пускаться в бегство, не имея сил убежать, – это значит только изобличить самого себя: глупо даже пытаться, у людей это непременно вызовет еще большую неприязнь, так как они подумают, что такой человек помимо всего еще и коварен.
   Вот я и пошел противоположным путем: признаю, что я софист и воспитываю людей, и думаю, что эта предосторожность лучше той: признаваться лучше, чем запираться. Я принял еще и другие предосторожности, так что – в добрый час молвить! – хоть я и признаю себя софистом, ничего ужасного со мной не случилось. А занимаюсь я этим делом уже много лет, да и всех-то моих лет уже очень много: нет ни одного из вас, кому я по возрасту не годился бы в отцы. Итак, мне гораздо приятнее, чтобы вы, если чего хотите, говорили об этом перед всеми присутствующими.
   А я подметил, что он хотел показать себя и Продику, и Гиппию и порисоваться перед ними, – дескать, мы пришли к нему как поклонники, и говорю ему:
   – А что, не позвать ли нам Продика и Гиппия и тех, кто с ними, чтобы они слышали нас?
   – Конечно, – сказал Протагор.
   – Хотите, – сказал Каллий, – устроим общее обсуждение, чтобы вы могли беседовать сидя?
   Это всем показалось дельным, и мы, радуясь, что послушаем мудрых людей, сами взялись за скамьи и кровати и расставили их около Гиппия, так как там уже и прежде стояли скамьи. В это время пришли Критий и Алкивиад, ведя Продика, которого они подняли с постели, и всех тех, кто был с Продиком.
   Когда мы все уселись, Протагор начал:
   – Теперь, Сократ, повтори в их присутствии то, что ты сейчас говорил мне об этом юноше.


   – Я начну, Протагор, с того же самого, что и тогда, – с того, ради чего я пришел. Вот Гиппократ – он жаждет проводить с тобою время; и он говорит, что хотел бы узнать, какая для него будет из общения с тобой польза. Вот и все.
   – Юноша, – подхватил Протагор, – вот какая польза будет тебе от общения со мной: в тот же день, как со мной сойдешься, ты уйдешь домой, ставши лучше, и завтра то же самое; и каждый день будешь ты получать что-нибудь, от чего станешь еще совершеннее.
   Я, услыхав это, сказал:


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

Поделиться ссылкой на выделенное