Петр Катериничев.

Тропа барса

(страница 2 из 49)

скачать книгу бесплатно

   Повод ох какой значимый: кто-то гонит наркоту на Запад мимо него, да в таких количествах, да такого качества! А в Западной той Европе эта «дурь» – ишь, даже язычок радуется, очищена – суши весла! – улетит в цене к четыреста за граммулечку! Даже если по низшей цифре, это… Мужчина снова потискал пимпочки калькулятора… Миллион двести восемьдесят тысяч! Долларов! Уф! Ворон перевел дыхание, чувствуя незнакомое прежде напряжение и какую-то тяжелую, тревожную усталость. Хорошо, хоть Ксанке успел заправить: сейчас не то что «гонять дурака» не хочется, а и не шевельнешь его ни краном, ни домкратом, хоть всех этих подиумных красотулек нагишом перед ним построй! Да и не любил он худых. Баба, она в теле должна быть, чтобы дышало все… Хм… Понятно, чего эти банкиры хреновы, по слухам, импотенты все: им бабу трахать надо, а у них сплошная цифирь в башке крутится, да немаленькая, да мыслишки гонят не догонят одна другую: как бы не налететь так, чтобы голова на плечах осталась в неприкосновенности. Да и опять же трахать этим банкирам кого? Тех же таранок худосочных, мода теперь такая, хошь не хошь; может, их с пивком и хорошо употребить, а ему, Коляну, нравились сдобные, как пышки, и горячие. И снаружи, и внутри.
   Фарт… Нужно теперь помыслить, как этот фарт обернуть в деньги… В хорошие деньги. Да чтоб голова на плечах задержалась. Он ведь не банкир какой-нибудь, чтобы башку не жалеть. Своя, не чужая. А спешить ему покуда некуда.
   Чтобы как-то отвлечься от тревожных и непривычных мыслей, Колян вытряхнул все из сумки на пол. Ага. Косметичка со всякими бабскими причиндалами, проездной, читательский билет с фотокарточкой. Красивая девчушка, только маленькая еще. А глаза – просто обалдеть можно. То ли досталось ей уже на коротком веку, то ли…
   Нет, точно досталось, Ворон повидал этаких глаз. Глебова Елена Игоревна. М-да…
   Не повезло сегодня Глебовой Елене Игоревне: сумчару умыкнули. А может, наоборот, повезло: забери комитетчики, или как их там, этот рюкзачок, ей бы отмываться до костей, и все одно – не отмыться. А сумка, подумаешь, – погорюет и плюнет, а впредь умнее станет. Это уж точно.
   Еще в сумке оказался мишка. Забавный такой плюшевый медведик, довольно тяжеленький: внутри был механизм. Надо думать, механизм тот сломался давно; плюш на шкурке пообтерся совсем, один глаз – свой, другой – перламутровая бусинка пришита, но пришита крепко, видать, давно медведика чинили, может, лет десять тому; а у девчонки той или детство еще не отыграло, или друг это ее… Вот и таскает везде.
   – Ну что, Потапыч, не ведал, что ко мне попадешь? Погляди, как живет фартовый Ворон, позавистничай. Все одно – не скажешь никому, а потому от тебя никакого вреда. Правда, и пользы немного, а, косолапый?
   Колян поставил медведика на широкий подоконник, щелкнул ногтем по голове, и она закачалась плавно из стороны в сторону.
   – Не соглашаешься? То-то, что не соглашаешься… Может, видывал ты в своих лесах игрушечных куда поболее всего, что людишки знают, а, Потапыч? Молчишь? Ну молчи, молчи… Молчание – золото.
   Ворон взял еще сигарету.
Хватит попусту языком молотить. Думать надо. И решать.
   А то ежели чего, узнает кто из братвы, так они и решат: скрысятничать вздумал Ворон-падаль, куш утаить! Вот тогда и будет о-го-го. По всей форме. Так что как ни крути, а надо к Автархану… Больше не к кому. Пятьдесят кусков ему, Коле Ворону, уж точно обломится, и слава среди братвы – это уже навсегда. Сначала тишком пойдет, шепотком, а все ж…
   Ворон чиркнул кремнем, поглядел долгим взглядом на огонек… А все ж… Вот именно: не попробовать этой «дури» – ну никак нельзя. Получится, что он как пес какой: сцапал добычу, поднес хозяину, и сиди голодный, облизывайся, пока косточку дадут. Не, не попробовать нельзя. Нужно даже попробовать, обязательно!
   А то вдруг не так вкусна сметана, как бела? Аккуратно заклеил скотчем отверстие в пакете, оставив только то, что просыпалось на бумажку, – граммулечку.
   Остальное загрузил обратно в рюкзачок, а его сунул в шкаф, в самый низ, да прикрыл сверху хламом. Вот бабы! У Оксанки этих платьев – груды, а никакой тряпки спроста не бросит: жалко. Грузит куда можно и куда нельзя – баба!
   Колян глянул на часы. Четверть второго. Время есть: отлетай, сколько душа пожелает, Оксана никогда его не будит, если он в «скворечнике» залег; да и к «дури» она относилась спокойно – конченым он вроде не был, а что соломку вываривал… А кто в Вишневом не вываривал? Наоборот, порой он сварит себе дозу, уколется да такое в постели устроит, что… «Болт» как каменный, по три часа соколом летает! Сама Оксанка, правда, ни-ни. «Дури» не терпит, считает баловством зряшным. Вот то ли дело горилки, да на зверобой-траве, выпить, да закусить богато, да песен попеть. Это она охоча.
   За размышлениями спустился Колян по скрипучей лестнице; починил бы давно, да такая ему и была нужна: никто втихаря не подберется. А у него там, в шкафчике, «тулка» да патроны с жаканом да картечью: и криминала никакого, а так пропишешь кому незваному, если что, – никакой «Макаров» таких дырок не понакрутит.
   На кухне зачерпнул Колян водички из ведра, выпил, чувствуя, как зубы стучат о железо кружки: уже подперло. Не, он не конченый, но уж очень «дурь» хороша, и удерживаться нет ни охоты, ни резона. Да и заслужил он сегодня, точно заслужил.
   Зачерпнул еще кружку, бросил туда ложку столовую, поднялся в «скворечник».
   Осторожно подхватил сухой бумажкой щепоть порошка, ссыпал в ложку, аккуратно, на пальчиках, по капле, наносил в нее воды. Откинул крышку зажигалки, чиркнул кремнем, подставил ложку под огонек, с удовольствием наблюдая, как пузырится по краям жидкость, прежде чем сделаться однородной. Подержал, пока остынет, аккуратно, по капле, слил в приготовленный пузырек темного стекла.
   «Боян» он тоже приготовил загодя. Не какой-нибудь одноразовый стручок, как у всякой там нечесаной швали: фирмовая машинка, своя. Аккуратно наполнил шприц, чуть притравил, пока не показалась на кончике иглы крохотная капля, согнул руку в локте.
   Он не конченый и даже не наркоман; так, случается у него, конечно, раз-два в месяц, но это баловство, не больше. Вот и «дорожка» тут как тут, даже и жгута не нужно. Ловко и ласково он проткнул вену, подождал полсекунды и мягко надавил на поршень, давил, пока не опорожнил шприц. Горячая волна мгновенно прошла по телу, стало тепло, голова закружилась, но едва-едва… Ворон извлек шприц, положил на столик, прикрыл полотенцем. Откинулся на подушку.
   – Ну что, Потапыч, поехали? – щелкнул он плюшевого медведика и откинулся на постель, прикрыл глаза, ожидая, чувствуя уже первый, самый сладкий «приход».
   Мишка укоризненно качал головой.
   – Не одобряешь, косолапый? – приоткрыл на мгновение веки Ворон. – Ну и дурак.
   Вам, медведям, кайфа не догнать. Так и живете сиротами.
   Ворон снова упал на подушку, но не ощущал уже ничего. Тело стало легким, как пух, а легкий, ласковый ветерок поднимал его и готов был мчать к невиданным красотам и невыразимым наслаждениям…
   Медведик стоял на подоконнике и косил укоризненно лиловым глазом. Голова его продолжала покачиваться из стороны в сторону, и блики света, играющие в темном зрачке, делали этот взгляд осмысленным, печальным и мудрым.


   Хуже всего, когда тебя предают.
   Алена смотрела в окно, в последний дождливый день осени и завидовала ему. Осень еще не разучилась плакать. А она сама…
   Мысли метались обрывками, и ей казалось, что похожи они на мусор. Вернее… В голове крутились обрывки каких-то песен, мелодий, стихов… Девушка посмотрела в окно. Темень. И капли стекают по стеклу… Как слезы…
   Какая тишина и в доме, и за окнами, В ушах шуршаньем ночь.
   И улицы блестят проталинами мокрыми.
   Не спится, чем помочь?
   Ноябрь перед закрытием слезливо и дурашливо Расплакался дождем, Сливая все события, и важные, и бражные, Под сетчатым плашом.
   Последний месяц осени дождем в окошко просится:
   Прими и обогрей.
   Впусти. Котенком ласковым ноябрь свернется сказкою У теплых батарей.
   Сказка… Сказки пропали все… Давно. Они остались в той жизни, которую она не помнит. Совсем.
   И еще она, словно наяву, слышала мелодию песни, популярной лет десять – пятнадцать назад, когда была совсем маленькой… «Куда уехал цирк, он был еще вчера, и ветер не успел со стен сорвать афиши…» Афиши тоже уже все сорваны, и ветер безразлично метет обрывки чьей-то недавней славы, успеха, восторга… И все бы это тоже ничего… Хуже всего было… Хуже всего, когда тебя предают…
   Телефон прозвонил трижды, сработал автоответчик. Девушка осталась сидеть все в той же отрешенной позе на узенькой софе, прикурила новую сигарету от истлевшей до фильтра, глотнула из стоящей на полу большой бутылки, глубоко затянулась дымом…
   – Глебова, возьми трубку, это я, Настя! – прозвучало из динамика.
   Та только равнодушно глянула на аппарат и безучастно отвернулась к окну.
   – Алька, возьми трубку! Если не возьмешь, я не знаю, что я сделаю! Пойду к Кузьмичу, и мы выломаем дверь, возьми немедленно!
   Горькая полуулыбка мелькнула на губах девушки, она подняла трубку:
   – Да?..
   – Уф… Значит, жива…
   – А чего со мной сделается?..
   – Голос у тебя какой-то странный…
   – Уж какой есть.
   – Глебова, ты чего? С позавчера – ни слуху ни духу… Ведь договорились же! Я тебе уже обзвонилась. И в дверь вчера ломилась. Ты где была-то?
   – Дома, – меланхолично ответила девушка.
   – А что вообще с тобой случилось?
   – Ничего.
   – Ага, «ничего». А то я тебя не знаю. И голос хриплый. У тебя что, простуда?
   – По жизни.
   – Слушай, да ты напилась!
   – Да…
   – Что случилось, Алька?
   – Ни-че-го. Ровным счетом.
   – Ты одна?
   – Я всегда одна…
   – Я сейчас спущусь. Поняла?
   – Хм…
   – И не хмыкай! Если не откроешь – дойду до Кузьмича и сделаю как сказала!
   Выставлю дверь к чертовой бабушке! Поняла? Ты меня знаешь.
   Девушка положила трубку на рычаг. Снова взяла бутылку и основательно приложилась. Смотрела на стекло в дожде, пока мелодично не пропел дверной звонок. Поднялась с постели, отомкнула защелку, повернулась и побрела в комнату.
   Настя вошла в прихожую:
   – Глебова, ты чего нагишом слоняешься? На девушке действительно не было надето ничего, кроме белых носочков. На вопрос она никак не отреагировала – возможно, она его даже не услышала. Молча вернулась в комнату и рухнула на кровать.
   Настя, крупная энергичная шатенка лет двадцати семи, двинулась следом, села в кресло перед низким столиком, взяла бутылку, понюхала:
   – Сладкие вина – сладкие грезы… Чего пьешь-то, а?
   – Мускат.
   – Я не о том.
   – А-а-а… – апатично отозвалась девушка. – Будешь? Настя сморщила чистый лоб…
   И пить ей в такую рань не хотелось… Но девке надо помочь.
   – Буду. А чего попроще есть?
   – Смотри сама.
   Настя подошла к открытому бару.
   – Да тут уже и смотреть нечего. – В баре оставалась бутылка лимонной водки и квадратная емкость с шотландским виски – в этой плескалось на донышке, едва-едва.
   Настя окинула быстрым взглядом комнату. Нет, мужчин здесь не было, бар Алька расфурычила сама. Сколько же она выпила, мама дорогая!
   – Глебова, ты чего, в «синеглазки» решила заделаться по ускоренной программе?
   Девушка лежала, завернувшись в простыню, лицом к стене.
   – Так и будешь бревном лежать?
   Молчание.
   Настя передохнула. Это что же должно было случиться, чтобы девку так развезло? И не от спиртного – по жизни? Вот блин!
   – Ладно, хочешь лежать – лежи. Но с подругой-то за компанию выпьешь? – решила она переменить тактику.
   Настя ловко откупорила маникюрным ножичком бутылку водки, прошла на кухню, вытащила из морозильника простую эмалированную кружку, полную полупрозрачного льда, одним ударом выкрошила два огромных куска, бросила в толстостенные бокалы, плеснула водки, едва-едва, воровато оглянулась на дверь, долила водой прямо из-под крана, вернулась в комнату.
   – Кушать подано. Дерябни с дорогой подругой, – протянула девушке стакан.
   Та выпила равнодушно. Поставила стакан у кровати. Он неловкого движения подушка упала на пол. На простыне лежал пистолет.
   – Ото! – Настя одним махом опорожнила стакан, успев пожалеть, что плеснула себе слишком мало водки, взяла оружие за ствол, посмотрела, чуть сморщив носик, брезгливо, словно продавщица бутика «Валентине», обнаружившая в фирменном белье лежащую там промасленную шестеренку трактора «Кировец». – «Возьмем винтовки новые, на штык флажки и с песнею в стрелковые пойдем кружки…» – пропела она хрипло. – У тебя чего, детство заиграло?
   Ленка подобрала подушку, накрыла «мелкаш», легла на спину, глядя в потолок остановившимся взглядом.
   – Глебова, да прекратишь ты молчать?! Пьешь как ломовая лошадь, ствол под подушку заныкала… Не, я никогда не разделяла твоих спортивных увлечений, приличной девушке совсем не обязательно уметь стрелять, ей нужно иметь мужчину, который просто исключит всякую возможность баловства с оружием, будь оно по делу или без… – Настя замолчала на секунду, потом произнесла серьезно:
   – Ты кого отстреливать собралась, а? Что случилось?
   Глаза девушки наполнились слезами, она закусила губу, но не произнесла ни слова.
   – Вот что, девка! Если…
   – Погоди, Настя… Лучше… Лучше, если ты уйдешь.
   – Почему это?
   – Они могут прийти когда угодно.
   – Кто – они?! Колись давай! Я тебе боевая подруга или где?
   – Ты все шутишь… А тут что-то очень серьезное. Боюсь, и твой Женька нам не поможет. Да и… Никому не нужны чужие проблемы.
   – Это мне решать: поможет, не поможет. А проблемы… Если мы перестанем помогать друг дружке, то вымрем. Как стадо дебильных мамонтов.
   Настя налила себе водки, сморщила нос, выдохнула и выпила по-мужски, махом, запила теплой кока-колой, вытянула из пачки сигарету.
   – Можно хуже, но некуда. Никакого сервиса в ваших апартаментах, девушка. – Закурила, выдохнула дым. – Рассказывай. И никуда я не уйду, ты меня знаешь!
   Аля не замечала, как слезы катятся по щекам. Настя поглядела на подругу внимательно, вздохнула… Надо же, как девку припекло!
   А Лена смотрела в потолок и не думала ни о чем. С Настей Сергеевой ей вдруг стало совсем спокойно. Была она совершенным исключением из всех и всяческих правил женской дружбы: независтлива, незлословна… Может быть, потому, что, будучи старше на целых десять лет, восприняла когда-то Лену так, как взрослая кошка воспринимает отданного под ее опеку котенка.
   …Глебовой было четырнадцать, когда три года назад она поселилась у бабушки Веры, и первое, что она сделала, – это подралась во дворе. Попросту разбила носы двум рослым стриженым пацанам, хотя и ей тоже досталось. Они вмиг почувствовали, что явление русоволосой, стремительной и улыбчивой пацанки может стать прямой угрозой их безусловному лидерству в этом старинном, затененном тополями дворе.
   В тот день Ленка вышла во двор, заспешила с ведром к мусорным бакам… Путь ее проходил в аккурат мимо лавочки, где в мирной летней тени лениво припухали три паренька и Валька Кукушкина с Надей Гадалкиной – в дворовом лексиконе их давно переименовали в Несушкину и Давалкину.
   Несушкина, кою природа к шестнадцати годам щедро одарила безразмерной грудью, густыми рыжими волосами и простоватым, усыпанным веснушками лицом, колыхнула под майкой могучими прелестями, брезгливо сморщила покрытый тройным слоем тон-крема купеческий носик-пуговку и произнесла:
   – Плоскодонка… И корма – хоть доски стругай… – Она отвернулась, всем своим видом показывая свое отношение к этой ошибке природы: «ни сиськи, ни письки, и попка – с кулачок».
   Но ребята, похоже, так не считали. Худенькая, длинноногая, стремительная девчонка словно летела над землей, чисто промытые льняные волосы струились в теплом ветерке, и ребята на нее просто загляделись. Да и новизна:
   Несушкина и Давалкина стали давно вроде как дежурно-безотказным вариантом, и «новье» было воспринято как надо. Надька Давалкина первой заметила этот взгляд, покраснела от злой досады: как раз вчера она сумела-таки заарканить Мишку Бодухина, по кличке Бодун, и претендовала в отличие от многомерной товарки на «постоянку»… Появление этой новенькой могло поломать все так славно ложащиеся расклады.
   – Вот это ножки… – восхищенно процедил Витька Корзун, когда Лена приподнялась на носочки и чуть наклонилась, вытряхивая ведро, Надькина досада разом превратилась в глухую, тяжелую ненависть. Ее собственные ноги были попросту кривыми; в занятиях сексом такой недостаток был несущественным, но позволить себе надеть такую вот юбчонку она не могла, а потому парилась в джинсах.
   – Чего за девка? – повернул стриженую шишковатую голову Бодун.
   – Детдомовская. Бабка Вера, Николаева, ее привезла откуда-то.
   – Ни-колаева, ни-двораева… Родственница, .что ли?
   – А хрен ее знает…
   Лена возвращалась, Бодун коротко свистнул, та даже ухом не повела.
   – Эй, доска гладильная, далеко припустила? – звонко крикнула Несушкина. – Подойди, поздоровайся с людьми… Или вас, выблядков детдомовских, манерам не учили?
   Девчонка повернула потемневшее от обиды лицо, на глазах заблестели слезы, она хотела ответить что-то резкое, но поняла, что не получится, что расплачется просто-напросто перед этой раскормленной клушей, закусила губу и пошла прочь.
   – Да не торопись, киска, жужжи сюда мухой, чего сладкого дадим! – хрипло выкрикнул Корзун, по кличке Муха, был он мальчиком на посылках, бегал за водочкой и сигаретами для Бодуна и приговаривал постоянно: «Мухой слетаю». За что и стал Мухой.
   Лена замерла, развернулась, выдохнула резко:
   – Соси сам, недомерок… – и пошла дальше, легкая, стремительная, будто недоступная ни их пониманию, ни их похоти.
   Компания на миг оцепенела от такой наглости. Муха вопросительно глянул на Бодухина:
   – Бодун, за такую борзоту пусть ответит.
   Тот безотрывно смотрел на стройные загорелые ноги, лакомо причмокнул толстыми, как у негра, губами… Был он уже крученный жизнью парниша, только две недели, как перестали таскать по следователям: так же, втроем, трахнули они малолетку-скрипачку из соседнего двора. Он бы и сел, и потянул с пацанами групповуху, если бы нутро оказалось похлипше, а так: девка та вышла-таки без мамашки то ли в магазин, то ли еще куда, Корзун с Гнутым давно ее припасали, взяли в «коробочку»; Бодун спокойно подошел, вынул из сумки дешевую китайскую Барби, пузырек, вытащил притертую пробку и, не торопясь, вылил соляную кислоту кукле на голову. Девочка с ужасом смотрела, как плавятся волосы, как морщится и чернеет разрисованное личико, а тот произнес только, едва разлепляя толстые губы: «Если мамашка твоя заяву не заберет из ментовки, то… – Протянул девочке изуродованную куклу. – А это тебе. На долгую добрую память».
   Дело было прекращено. Никакие заверения ментов в том, что и дочь, и ее саму защитят, не помогли: мамашка успела смотаться в дурдом, добыла какую-то справку и написала, что ее дочь больна и все ей просто привиделось. Сожженная кислотой кукла произвела на нее впечатление…
   Так что раздумывал Бодун недолго: за эту детдомовскую и заявку подать некому, а еще – девку надо будет во всех позах на «Кодак» отщелкать да бабке Вере фотки с чистосердечным нашим почтением поднести, пока она эту сучку прописать не успела: на бабкину квартирку уже давно люди имели виды; сама бабка – сердечница, глядишь, и копыта откинет пошустрее. Наследников у нее нет, квартирка без всякого мошенства отойдет городу, а там чинуша уже давно поимела на лапу и ордерок выпишет Гуне Старшему… Ему, Мише Бодухину, как раз капнет штука «зелени»… Да и авторитет это дельце среди братанков подымет – дело не последнее.
   Все эти мысли промелькнули в шишковатой и еще не вполне отошедшей от вчерашнего жрача Мишкиной голове разом, за секунду, но решили все не они: Бодун не отрывал глаз от упругой попки, едва прикрытой коротенькой юбкой… Волна желания горячо прихлынула в пах, потом – в голову., .
   Девки тоже искательно смотрели на вожака. Эта сиротская дура сама напросилась: как только ее пустят в подвале «на хор», станет она просто общей давалкой, рангом куда пониже их обеих, а то бросят ее пацаны вовсе «под колеса» – обслуживать водителей-дальнобойщиков да зарабатывать пацанам на пивко с водочкою…
   – Твое слово, Гнутый, – спросил для проформы Бодухин долговязого сутулого парня, лениво жующего фильтр сигареты длинными и желтыми, как у лошади, зубами.
   – А чего тут базлать зря… Править надо биксу, а то…
   – Бодун, уходит! Должна ответить! – снова подвыл Муха.
   – Ответит… – хрипло выдохнул вожак. – Давайте су-чонку в подвал, там и потолкуем…
   – А ну артачиться начнет? – загоношился тот.
   – По почкам – и под белы руки. Двое парней скорой рысью сорвались с лавки, предвкушая развлечение.
   – Ты чего так завелся на эту? – ревниво протянула Надька, положив руку на взбухшую «мужскую гордость» кавалера. – Разве она сможет так, как я? – И облизала пухлый округлый рот.
   – Не болтай, – разлепил Бодун губы-пельмени. – Идите с Несушкой пацанам пособите, а то меня обездвижило, блин. Ну да сердцу не прикажешь, – довольно гыгыкнул он, кинув взгляд на штаны. Сейчас, сейчас эту длинноногую сучонку затащат в подвальчик, распнут нагишом на матах, нужно только решить, как лучше попервоначалу, на спинку или на животик… Что и говорить, девка хороша, как нездешняя… Бодун звякнул ключами и, прихрамывая от образовавшегося неудобства, побрел отмыкать ржавый висячий замок подвала, еще два года назад приспособленный им для сходняков и увеселений…
   Двое догнали Лену у подъезда, Муха перекрыл двери, Гнутый стал сзади.
   – Не спеши, па-а-адруга, – протянул Муха. – Говорливая ты больно, а за база-ар ответить надо.
   Гнутый, оказавшись чуть ниже стоявшей на ступеньках девочки, одной рукой приподнял ей юбку, ладонью другой провел по бедрам:
   – А ножки гладенькие…
   Наседкина с Давалкиной шли не спеша, предвкушая длинное и забавное представление.
   Удар локтем был молниеносен, послышалось противное чавканье, Гнутый опрокинулся навзничь, на спину… Маленький, ростом ниже Али, Корзун даже не понял, что произошло, увидел только, как напарник кувыркнулся спиной в пыль, и дальше не видел уже ничего: удар растопыренной пятерней пришелся по глазам, резанула резкая боль, он зажмурился, и тут жуткая боль в паху перехватила до самого горла – девчонка просто двинула коленкой вперед и вверх, снизу, со ступеньки, врезав перегородившему дорогу парню точно и резко. Тот кулем завалился на бок и засучил ногами.
   Алька резко обернулась, в руке ее тускло блеснуло тонкое бритвенное лезвие.
   – Ну что, клипсы пудреные, кто первая хочет стать буратиной?
   Девки замерли. Алька сделала шаг со ступеньки. Девки обе разом бросились прочь, Давалкина заверещала тонко:
   – Боду-у-ун! Она нас порежет!
   Услышав испуганный визг, Бодун выскочил из подвальчика, разом оценил «картину битвы» и с неожиданной для такого увальня скоростью и проворством ринулся к девчонке.
   Аля тоже разом поняла, что против этого мамонта она – как мотылек против танка.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49

Поделиться ссылкой на выделенное