Петр Катериничев.

Охота на медведя

(страница 2 из 34)

скачать книгу бесплатно

   Старик улыбнулся, но улыбка эта была странной: словно он знал и про людей, и про страну что‑то такое, о чем сами они давно забыли и зареклись вспоминать.
   А очки принял с достоинством сюзерена, поблагодарил кивком, произнес спокойно:
   – Нас не раздавят. А время... время, молодой человек, не выбирают. Его создают.
   Старик надел очки, взгляд его пусть на миг, но преобразился: стал жестким, оценивающим. И еще – в этом взгляде мелькнуло нечто, похожее на узнавание... Но миг этот пропал, Гринев даже подумал, не привиделся ли ему этот жесткий прищур и упорная складка рта.
   – Спасибо... Олег, – сказал вдруг старик.
   – Мы знакомы? – удивленно вгляделся в его черты Гринев.
   – С вами – нет. А вот с отцом вашим я был знаком. Вы... очень похожи на него.
   Словно всполох затаенной боли мелькнул в зрачках Олега, но вряд ли старик заметил это. Гринев развел губы в натянуто‑вежливой улыбке:
   – Разве? Мне всегда казалось, что во мне больше от мамы.
   Старик посмотрел на него пристальней, внимательней, покачал головой:
   – Все стоящее в людях проявляют годы. Все пустое и бездарное – тоже.
   Олег поморщился – такой неуместной показалось ему это сомнительное стариковское философствование здесь, среди мечущейся толпы.
   – Вы теперь спешите... – уловил его настроение собеседник, подал простенькую визитку. – Заходите как‑нибудь. На чаек. – Старик попрощался легким поклоном с естественным достоинством.
   – Непременно, – рассеянно кивнул в ответ Гринев, вежливо улыбнувшись, спрятал визитку и поспешил втиснуться в подошедший поезд.
   Уже в коридоре офиса Олег понял: в конторе скандал. Худая молодящаяся дама, одетая столь же дорого, сколь и безвкусно, в какое‑то неописуемое желтое платье, орала на сотрудников и методично сбрасывала со столов на пол все, что только возможно: скрепки, бумаги, скоросшиватели, карандаши в стаканчиках, продолжая при этом истерично вопить на высокой ноте.
   Навстречу Гриневу выскочил долговязый худой очкарик; лицо его было покрыто красными пятнами.
   – В чем дело, Том? – спокойно спросил Олег.
   – Клиентка... – беспомощно пожал плечами Том. – Жена Льва Гоношихина.
   – Чего она хочет?
   – Да дура она!
   – Это я заметил. – Гринев был собран и сосредоточен. – Чего она хочет?
   – Она хочет денег. Вложила двести тысяч, да, видно, с муженьком не посоветовалась. Тот ей и вставил... Теперь тетя орет, как резаный поросенок.
   – Если б вставил – не орала бы. Хреновый ты психолог. На сколько у нее договор?
   – На полгода. А прошло два месяца. Она хочет возврат с процентами.
И лексикон у нее... – Том поморщился. – «Вышли мы все из народа...»
   – Кто принимал у нее деньги?
   Том понуро и покаянно опустил голову:
   – Я. Она уже третий раз такое устраивает... И никого нет. Ты – пропал, Чернов – вообще в поднебесье где‑то...
   Дама заметила Гринева, мгновенно распознала в нем начальника, ринулась к нему через двери:
   – Если вы принимаете меня за лохатую дуру, так у вас не пройдет! Ишь, пристроились жировать! И если вы сейчас же... – Накат ее словно наткнулся на стену: Гринев был холоден, почти безучастен и очень хорош собой. Он улыбался одними губами, и оттого лицо его казалось хищным; спросил спокойно‑участливо:
   – Чем я могу помочь?
   – Вы понимаете, я хочу... Мне... А тут у вас... – Дыхание у нее перехватило, она затараторила, двигаясь всем телом вычурно и неестественно, присела на стол так, что и без того короткое платье сделалось еще короче... Что и говорить, ноги у нее были безукоризненные.
   – Да вы просто тайфун... – В голосе Гринева появилась бархатистость, а глаза остались ледяными.
   Дама какое‑то время молча смотрела на Олега, потом быстрым движением открыла сумочку, достала глянцевый листок, выложила. На нем оказалось рекламное изображение сверкающего автомобиля. Дама надула губки, словно обиженный ребенок:
   – Я хочу это. Мне надоело ездить на рухляди. А Лева – жмот. – В уголках глаз появились слезинки, дама смахнула их аккуратно, чтобы не испортить густо наложенный макияж. – Вы понимаете, это вовсе не каприз. Мне это нужно. А Лева обнаружил пропажу денег и устроил... Вы не представляете, какой он истерик!
   Маленький лысый истерик! – Дама смотрела на Гринева, и в глазах ее была привычная, снулая тоска.
   – Мы все устроим. Кофе?
   – Лучше коньяк.
   – Прошу. – Гринев достал из шкафчика дорогой коньяк, налил в широкостенный бокал. Кивнул Тому:
   – Пойдем посмотрим.
   В кабинете Гринева они застыли перед экраном монитора.
   – Олег, я вложил ее деньги в алтырьевские бумаги. Они начнут подниматься месяца через три, не раньше. И свободных денег у нас нет.
   – Ганевские акции на подъеме. Мы сольем их за час. Выдай даме ее деньги и двадцать пять процентов сверху.
   – Мы потеряем... – Том поднял глаза, что‑то подсчитывая.
   – Ты разучился считать, Том? По алтырьевским – долгосрочный восходящий тренд. Ха‑а‑ароший подъем. Мы наварим пятьдесят чистыми.
   Том насупился:
   – Все равно – это против правил.
   – Ты что, хочешь, чтобы ее визит повторился?
   – Нет!
   – Действуй. Ничего не нарушишь – ничего не достигнешь.
   Медведь и Том стоят у окна. За окном дождь. Он стекает по стеклу, делая очертания за окном дробящимся миражом.
   – А ведь ты ее пожалел, Медведь.
   – Пожалел? Наверное. Поменяла жизнь на дорогие погремушки. Ни любви, ни счастья.
   – Да она просто стерва.
   – Она просто несчастная тетка. Увязла, а времени что‑то исправить уже не осталось. – Олег проводит по лицу ладонями, сейчас оно у него такое, как было после пробуждения: запавшие щеки, лихорадочно блестящие глаза. – Как мне все это надоело...
   – Жизнь такая, чего ты хочешь...
   – Я? Чего хочу я? – Медведь кивает в сторону мерцающих мониторов с графиками курса акций:
   – Я хочу обрушить российский фондовый рынок. До грунта.
   А потом – поднять.
   – Ты бредишь, Олег.
   – Разве?
   Звучит зуммер мобильного. Гринев подносит телефон к уху. Фразы его скупы и абсолютно бесцветны.
   – Мне это уже неинтересно. Нет, и встречаться незачем.
   Том косится на Гринева:
   – Ты идеалист, Олег. Слишком целеустремленный.
   – Слишком?.. Как говаривал один сомнительный герой, в этом мире – ничто не слишком. А целеустремленный – это ты, Том.
   – Все равно... Убить рынок... Это нереально.
   – Любая идея становится реальностью, если этого кто‑то действительно хочет.
   Лицо Гринева отражается в стекле и видится жестким, будто высеченным из гранита.
 //-- * * * --// 
   Человек за столом откладывает резюме и внимательно рассматривает фото.
   – Вы уверены в своем выборе?
   – Да. Этот человек азартен и амбициозен.
   – Но умен?
   – Да. И потому двинет наш проект очень естественно, даже не подозревая об этом.
   – И все‑таки я хотел бы услышать подробности.
   – Он игрок. А игроки не чувствуют реальные финансовые потоки.
   – Это главное, что повлияло на ваш выбор?
   – Все по совокупности. Недавно он... потерял родителей. И это сделало его незащищенным и уязвимым. И наконец, сами родители. Его отец некогда занимал посты.
   – Где?
   – В Министерстве финансов, Государственном банке СССР и Внешторгбанке.
   Курировал значимые зарубежные проекты.
   – Да? И что это нам дает?
   – Нереализованный сыновний долг и жажда общественного служения.
   – Нынешние молодые люди алчны. А то, о чем вы говорите, – полный анахронизм.
   – Тем не менее это так. Над его психологическим портретом работали блестящие умы.
   – Я опасаюсь гениев. Они всегда непредсказуемы.
   – Отнюдь. Нужно лишь создать каждому соответствующие условия. И эти моцарты будут сочинять ту музыку, какую хотим мы.
   Губы человека за столом искривила усмешка. Но было не понять, чего в ней больше – брезгливости или превосходства.


   Зал фешенебельного частного ресторана в охотничьем клубе был в этот час совершенно пуст. У окна за столиком расположились двое. Первый, Борис Михайлович Чернов, старший партнер процветающей брокерской конторы «Икар консалтинг». По одежде и манерам его можно было бы принять за аристократа, если бы не неистребимый налет цинизма и несколько вычурной роскоши во всем. Впрочем, это сглаживалось миной добродушия и вальяжности; мужчина был респектабелен и ухожен, взгляд темных глаз под жесткими кустиками бровей внимателен, доброжелателен и малую толику ленив. Чернов с видимым удовольствием пережевывал кушанье, запивал бордо из прозрачного бокала, промакивал толстые сальные губы салфеткой. Откинулся на стуле, взял с тарелочки принесенную официантом сигару, пока тот молчаливо забирал тарелки: у Чернова – почти пустую, у его спутника – совершенно нетронутую и оставил две толстостенные чашки дымящегося кофе. Тишина нарушалась только звяканьем приборов, словно в кабинете стоматолога. Наконец Чернов произнес:
   – Сто миллионов долларов – хорошая сумма. – В голосе его, как и во взгляде, никаких эмоций: он просто констатировал факт. Добавил:
   – Очень хорошая. – Губы его скривила саркастическая усмешка, притом глаза остались совершенно холодными.
   Собеседник Чернова – маленький, седой – придвинулся к столу:
   – Хватит подбирать крошки, Борис. Такой случай предоставляется не каждому.
   И не во всякой жизни. Это большой кусок.
   – Такие куски порой в глотке застревают. Их в одиночку не едят.
   – Борис, этот шанс упускать неразумно.
   – Откуда дровишки, Савин?
   – Товарищ Мазаев, помнишь его?
   – Смутно.
   – Хапнул он десять лет назад вполне весомо, увел в офшор, сам свалил, теперь хочет вернуться на российский рынок.
   – Жаба заела?
   – Ну. Там – проценты, здесь – реальные навары. Барыши. Мой Никитка деньги взялся обернуть по‑чистому, только... Ты же понимаешь, Никита Николаевич Борзов и сами прокрутить такую сумму желают.
   – Он решил через биржу?
   – Это не он решил, это я ему подсказал. – Визави засмеялся кашляющим шакальим смехом. – Нужно же и мне свою копеечку заработать.
   – Ты хочешь один процент?
   – Я не алчен. Лимончик свежей зеленью... Умному достаточно. Только сразу по поступлении денег на ваши счета. А тебе, Борис, – все козыри на руки. С соточкой можно играть по‑крупному. Продавишь слегка рынок, сыграешь в два конца...
   – Это очень рискованная игра.
   – Но и прибыль будет сумасшедшая!
   – Я не люблю безумств. Да и Никита Николаевич Борзов весьма расчетливый человек, – ответил Чернов, чуть помедлив.
   – И – азартный. Сейчас люди за семь процентов от такой суммы упираются, как сутулые кони! Если ты предложишь ему восемнадцать, он поведется. А сам сделаешь сорок.
   – Это нереально.
   – Отчего? Кинешь сначала стадо «быков», потом – выводок «медведей».
   Кстати, у тебя же есть компаньон...
   – Партнер. Медведь.
   – По моим сведениям, это человек, способный на поступки. Не всегда просчитанные, но всегда эмоциональные. Никита Борзов такой же. – Савин снова меленько, неискренне рассмеялся.
   – Они оба, что твой Медведь, что мой Никита, – бурые. На нерве. Пусть найдут друг друга. И поговорят. Борзов поведется. Ручаюсь.
   Чернов промолчал. Веки его были прикрыты, и казалось, Борис Михайлович погружен в приятную послетрапезную дрему, и только бегающие под набрякшими веками зрачки говорили, что мозг его работает скоро и точно, будто вычислительная машина.
   – Кстати, этот твой Медведь... Я наблюдал его работу во время восточного кризиса. Он же ненормальный! Как он вообще у тебя занимается финансами?
   – Он умный. И танцует под мою музыку.
   – А если ему понравится другая?
   – Пока плачу я.
   – Резонно, – смиренно пожал плечами Савин. – Музыку заказывает тот, кто платит.
   Чернов пыхнул сигарой, на мгновение скрылся, словно за дымовой завесой, вперил в Савина острый, испытующий взгляд:
   – Послушай, Валентин Сергеевич, а почему ты сам ушел с биржи? Помнится, лет семь назад ты был очень удачлив.
   – Я азартен. И по маленькой играть не привык. А большая игра... Она для меня слишком рискованна.
   – Скорее – жизнь слишком коротка для такой игры.
 //-- * * * --// 
   Олег Гринев шел по коридору офиса уверенно, слегка раскачиваясь из стороны в сторону. Навстречу двигался – запакованный в тройку полный пожилой господин, которого сопровождал охранник или советник – не разобрать: сухощавый, средних лет человек. Пожилой господин проплывал мимо, как океанский лайнер, не удостоив Гринева взглядом; неприметный, наоборот, глянул быстро, цепко, словно отмечая уязвимые для разящего смертельного удара места.
   Гринев вышел из здания; автомобиль, который он оставил на Сретенке, был уже на стоянке; за рулем застыл спокойный, лет сорока пяти, немного грузный водитель.
   – Машину легко нашел, Иваныч? – спросил Олег.
   – А то. Когда с тобой имеешь дело, нужно только разыскать место, где все «строго запрещается», – там и будет. Тебя, Федорович, через все запреты тащит, как того медведя на пасеку.
   – Через рогатины?
   – Покамест ты вроде обходишь.
   Гринев кивнул, размышляя о чем‑то своем.
   – Далеко поедем, Федорович?
   – Отдыхай, Иваныч. Я сам.
   Водитель вышел, пристально посмотрел на Олега: лихорадочный блеск глаз, движения скупы, как у связанного воина, желающего освободиться от пут. И еще в нем чувствовалась ярость неутоленного действия. Гринев распахнул дверцу, едва не сдернув ее с петель.
   – Полегче, Федорович, – проворчал водитель. Добавил смиренно, после паузы:
   – А ты, вообще‑то, уверен?..
   – Уверен, – бросил Гринев, с полоборота запустил двигатель и сорвался с места.
   Из машины Гринев выбрался в центре, поднялся по ступенькам в устроенное наподобие мансарды кафе, подсел за столик к крупному лысеющему мужчине средних лет. Несмотря на полноту и высокий рост, человек этот словно состоял из бесчисленных шарниров; усидеть спокойно он не мог: во время разговора то блюдце двигал, то чашку с кофе, беспрестанно доставал платочек, промакал лоб и – снова начинал переставлять на столе приборы, бутылочку боржоми, стакан, ложечку, тубус с салфетками; мелкие монеты он то собирал горкой, то раскладывал в ведомом ему одному порядке.
   – Доброе утро, Марк Захарович.
   – Для меня давно уже рабочий полдень, милейший Олег Федорович. – Марк Захарович с шумом отхлебнул минералки и тут же начал промакать обильно выступившие капельки пота.
   – Волка ноги кормят.
   – Так то волка... – Марк Захарович вздохнул, выудил из сумки пухлую папку, положил перед Гриневым:
   – Здесь вся отчетность по девяносто восьми предприятиям. И по тем шестнадцати, что вы отметили особо. Распечатка и три дискеты.
   Гринев бегло просмотрел содержимое, отложил две бумаги, сшитые скоросшивателем, удивленно поднял брови:
   – Это настоящие бумаги?
   – Там у них прошлый век, никаких компьютеров, зато всю документацию делают в двух экземплярах. Один – перед вами. Как говаривал классик, рукописи не горят. Но – теряются.
   – Товарищ Розен, это же не ваш стиль...
   – Вам нравится?
   – Выше всяких похвал. А что бы сказал товарищ Бендер?
   – Он был романтик. Сейчас другие времена.
   – Да вы философ, Марк.
   – Отнюдь. Раз я делаю то, за что вы платите, – я делаю свой гешефт. Раз вы платите за то, что я делаю, вы хотите делать ваш гешефт. Разве кому‑то в этой стране станет хуже, если двое ее граждан станут жить чуть‑чуть лучше?
   Гринев достал из дипломата объемистый конверт и передал визави. Марк Захарович цепко ухватил пакет пухлой кистью, сжал на секунду, словно пойманную рыбку, и опустил в сумку. В глазах его замельтешило беспокойство.
   – Сумма оговоренная? – спросил он и снова покрылся потом.
   – Проверьте, Марк Захарович. Деньги любят счет.
   Тот прямо в сумке, не глядя, открыл конверт, его пухлые пальцы по‑бухгалтерски, с непостижимой быстротой перебрали купюры. Он успел не только посчитать, но и нежно потереть некоторые из них. По лицу Марка Захаровича разлилось приятное умиротворение. Он откинулся на стуле, налил полный стакан минералки, выпил, отдуваясь, спросил как бы между прочим:
   – Олег Федорович, не надо ли данных по держателям пакетов акций?
   – Ма‑а‑арк Захарович... Продавать тополиный пух в июне?.. Эта информация болтается сейчас в Интернете в свободном доступе.
   – Да? – воздвиг бровки домиком Розен. – А я не знал.
   – Да?
   Олег укложил папки в кейс, улыбнулся:
   – Вы все деньги на барышень‑то не изводите...
   – А что еще делать с деньгами? Копить? Копить деньги – все равно что их тратить, только без удовольствия. Пока живешь – надо жить, нет?
   – Вы умный человек, Марк Захарович. Когда‑нибудь станете мудрым.
   – Вот тогда и буду копить.
 //-- * * * --// 
   Человек за столом опускает веки, устало массирует их подушечками пальцев.
   – Вы в чем‑то не уверены? – спрашивает его сидящий напротив.
   – Во всем. Ставки очень высоки.
   – Разве? Ставка всегда одна. Жизнь.
   – Вот именно. А если ваш Гринев все‑таки усомнится?
   – Мы не оставим ему на это времени.


   Борис Михайлович Чернов скучающе смотрел в монитор компьютера. Стол его был чист: только очень дорогая представительская ручка и закрытая папка. В углу кабинета – большие напольные часы.
   – А‑а‑а, господин Гринев пожаловали... – протянул он, сощурившись, как только Олег появился в кабинете. – Кажется, в нашем учреждении ленч уже полчаса как завершился. – Чернов демонстративно вскинул запястье, посмотрел на циферблат очень дорогих часов. – Впрочем, в Лондоне как раз начало рабочего дня. Только клерки там дисциплинированнее. Вот Томас Иваныч там вырос, он подтвердит.
   Обращение к застывшему в дверях Тому по имени и отчеству в устах Чернова выглядело утонченным издевательством. Том лишь изобразил уголками рта вежливое подобие улыбки, не дождавшись указаний, неловко боднул головой пространство, что, видимо, означало поклон, и ретировался.
   Гринев уселся на стул и только потом посмотрел на патрона. Произнес с расстановкой:
   – Я не клерк.
   – Наш Медведь сегодня не в духе. А почему, спрашивается? – Чернов вытянул руку, полюбовался стильным бриллиантом на безымянном пальце.
   – Я не клерк, – так же монотонно повторил Гринев.
   – Пардон – партнер, – чуть кривляясь, произнес Чернов. Открыл коробку, выбрал сигару, чиркнул спичкой, со вкусом раскурил, выпустил струйку дыма, по лицу его разлилась нега отеческого добросердечия.
   – Чем мы заняты, Борис?
   – Чем? У нас трудовые будни. Мы делаем деньги. На набитых зеленью мешках.
   Они думают, что ухватили бога за бороду, а за ниточки‑то дергаем мы – и зелень сыплется, сыплется... Не ленись, скирдуй. Или тебе не нужны деньги? – Улыбка Чернова сделалась откровенно ернической.
   Гринев посмотрел сквозь полураскрытые жалюзи. «Трудовые будни». Похожие, отутюженные молодые люди, погруженные в напускную деловую озабоченность. Такие же деловые дамы. Мерцающие экраны мониторов. Заученные движения. Заученные повороты голов. Заученная улыбка секретарши, встретившейся с ним взглядом.
   Искусственное освещение. Искусственная жизнь.
   Он перевел взгляд на Бориса Чернова. Тот курил и смотрел на экран монитора. Может быть, это отблески мертвых цифр с экрана сыграли скверную шутку, но лицо Чернова выглядело странным в таком освещении: то ли перерумяненным, то ли перепудренным... Более всего Чернов сейчас напоминал восковую фигуру из музея мадам Тюссо, в которую прихотью декоратора был вставлен невидимый моторчик и невидимый же диктофон, из которого и доносились дежурные фразы.
   Впечатление был столь ярким, что Гринев даже тряхнул головой. Нет, ничего не изменилось, напротив: в своем вычурно‑дорогом одеянии Чернов действительно походил на манекен. Может, так было всегда, но со всей отчетливостью Гринев заметил это только теперь? Олег сидел потерянный, как ребенок, которого завлекли играть в чужую сказку. «Рекомендую вам подыскать другую профессию», – зазвучал в памяти голос немца‑профессора.
   – Ты похож на муляж, – неожиданно для себя вслух произнес Олег.
   – Что? – Борис прищурился, посмотрел на Гринева, словно сквозь прорезь прицела.
   – Ты похож на муляж. Из раскрашенного воска. Довольно скверно обряженный.
   – Ты пьян?
   – Хуже. Трезв. Абсолютно. Чем мы заняты, Борис? Ведь жизнь так и пройдет здесь, не оставив по себе ничего, кроме сожаления.
   Чернов улыбнулся, снова обрел самоуверенно‑снисходительный тон:
   – Жизнь? Это игра такая. Сильные побеждают слабых, умные подчиняют сильных. Только и всего.
   – А победу над всеми одерживают подлые. Те, что умеют предавать раньше.
   Чернов устремил взгляд в пустоту, и глаза его словно наполнились ею: стали пустыми, как матовые пуговицы дорогого клубного пиджака.
   – Зачем же так мрачно, Медвежонок? Жизнь проста. Это игра, покер. А побеждает тот, кто проигрывает меньше, а выигрывает больше. Только и всего.
   Тот, кто напрочь лишен азарта.
   – И воображения.
   – Воображение – это и есть азарт, ставший привычкой. Человечек выдумывает себе идеал, зачарованным мотыльком летит на огонь, кажущийся ему центром мироздания, и – палит крылья. А огонек тот – всего‑то копеечная свечка на бронзовом шандале, от которого прикуривают свои дешевые сигарки снедаемые страстью и тщеславием игроки. – Лицо Чернова ожесточилось и теперь сделалось похожим на личину каменного истукана. – Об этом никогда не стоит забывать.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34

Поделиться ссылкой на выделенное