Петр Катериничев.

Охота на медведя

(страница 1 из 34)

скачать книгу бесплатно

 -------
| bookZ.ru collection
|-------
|  Петр Владимирович Катериничев
|
|  Охота на медведя
 -------

   Медведь – в Мифологических представлениях и ритуале – основатель традиции, дух‑охранитель, хозяин, даритель, двойник человека, один из главных героев сказок, былин, загадок, поверий, заговоров.

   Медведь – брокер на бирже, играющий на понижение курса ценных бумаг. Название связано с тем, что в природе медведь, нападая на противника, бьет его лапой сверху вниз.

   Рад медведь, что стрелка обошел, рад стрелок, что медведю не попался.
 В. Даль. Пословицы и поговорки русского народа


 //-- Франкфурт‑на‑Майне, Германия --// 
   Длинный коридор разделен ровными прямоугольниками дверей; пол в ковровом покрытии, безукоризненная геометрическая правильность стен; сквозь окно в конце коридора проникает ровный неяркий свет; лишь один лучик прочерчивает помещение, и воздух в этом луче переливается охрой и золотом, словно блестки на покрывале лесной феи.
   В одной из комнат за столом друг против друга – сухощавый профессор‑немец и выпускник финансового факультета Олег Гринев. Его лохматая шевелюра и пиджак, явно купленный на распродаже, резко диссонируют со строгой респектабельностью заведения. Впрочем, Гринев не выглядит здесь ни лишним, ни жалким. Открытое, волевое лицо, прицельный прищур синих глаз. Он высок, атлетически сложен, и порою кажется, что стоит лишь ему подняться с небольшого стула перед профессорским столом, развернуться, то он не только потолок проломит, но и разворотит играючи весь этот роскошный кабинет.
   В углу – большие напольные часы; их неторопливый ход гулок и напоминает удары метронома, неумолимо отсчитывающего мгновения нашей жизни. А уж какой сложится эта жизнь – гармоничной, полной музыки или – наоборот?
   Солнечный луч есть и в этой комнате; Гринев мечтательно наблюдает переливы золотого в его сиянии. Профессор говорит монотонно, но в голосе его угадывается и некоторое сочувствие:
   – Господин Гринев, ваше упорство превзошло все мои ожидания. Будем считать, что вы сдали мой экзамен. Долго готовились?
   – Достаточно долго, доктор Гофман.
   – Хотите совет?
   – Да.
   – В вас чувствуется амбиция. Вас ведь не устроит место счетовода в каком‑нибудь банке?
   – Нет.
   – В том‑то и дело. Но заниматься финансами я вам не рекомендую.
   Категорически не рекомендую. – Профессор снимает очки, взгляд да и само лицо его становятся наивными и немного детскими, как у всякого человека, вдруг лишенного привычных, укрупняющих мир линз. – Упорство здесь не поможет, господин Гринев.
Деньги – нет, не те деньги, что люди тратят на еду или развлечения, а деньги истинные, значимые, то, что мы именуем финансовыми потоками, – они похожи на когорты и легионы невидимой армии. И каждый, кто прикоснулся к таким деньгам, чувствует даже не искушение – страсть управлять ими. Страсть сгореть в лукавом пламени мнимой власти. Править. – На лице профессора мелькнула улыбка страдания. – Деньги дают иллюзию могущества, но людям кажется, что правят именно они. Лукавство в том и состоит, что сами финансы мнимы, эфемерны, они дают все, что желает получить смертный, все, кроме жизни. А забирают самого человека. Его сердце. Его душу. Мне приходилось видывать людей, что называется, на гребне успеха, но поверьте, это были конченые люди. Под масками довольства – лишь пустота, и ничего, кроме пустоты.
   В вашем языке есть более емкое слово: «нежить». – Профессор помолчал, произнес едва слышно:
   – А у нежити своего лица нет, она ходит в личинах.
   В старинных часах что‑то хрипло заурчало и гулко пробило один раз.
   Профессор сразу замолчал, сник, и вид у него был такой, будто он сказал что‑то тайное, чего говорить, по крайней мере в этом кабинете, вовсе не следовало. Он даже слегка покраснел, словно спохватившись, надел очки, взгляд его снова стал безразличным, голос – тихим и ровным:
   – Финансы – это сокрушающая сила, господин Гринев. Но силу эту вы совсем не чувствуете. – Профессор закончил совсем уж буднично, даже суховато, явно стесняясь своего недавнего многословия:
   – Как ваш преподаватель, рекомендую вам подыскать другую профессию.
   Гринев ответил спокойно и твердо:
   – Благодарю вас, доктор Гофман. Мне нравится моя профессия. – Помедлил и добавил еще уверенно:
   – А что до силы... Не в силе Бог, а в правде.
   Профессор странна улыбнулся, словно сочувствуя – то ли сидящему перед ним выпускнику, то ли самому себе:
   – Видно, что‑то важное мне так и не удалось до вас донести, господин Гринев. А впрочем... Вы ведь собираетесь работать в России?
   – Да.
   – Тогда... Один только Бог знает, чем вы станете. – Профессор склонился над столом, дорогим пером подписал лежащий перед ним реестр. – Диплом вы сможете забрать завтра в деканате. – Сосредоточенно завинтил колпачок ручки, взглянул на Гринева пристально, улыбнулся:
   – Удачи вам, Олег.
   – Благодарю вас, доктор Гофман.
   Гринев выходит тем же коридором на площадь, оборачивается и пристально смотрит на стилизованные фигурки перед зданием биржи, останавливает взгляд на медведе.
 //-- Пригород Вашингтона, США --// 
   За фигурной литой оградой – частное владение. Огромный ухоженный парк, поле для гольфа. Чуть дальше – здание элитной психиатрической лечебницы: белое, в колониальном стиле.
   В комнате, полной света и живых цветов, совсем юная девушка беседует с врачом, холеным мужчиной лет пятидесяти.
   – Я принесла дяде Роджеру свежие газеты.
   – О, сэр Джонс любит все свежее, – доктор внимателен и спокоен, – свежевыжатый сок, свежемолотый кофе, свежие сорочки. А вот свежие газеты ему совсем не нужны. Он требует только «Wall Street Journal» за тысяча девятьсот семьдесят третий год. И отчеты своих банков того же периода. Мы регулярно ему это предоставляем.
   – Скажите, доктор, его заболевание...
   – Все дело в том, мисс Джонс, что он вовсе не кажется больным. Просто его сознание не желает считаться с настоящим. Оно переместилось на треть века назад. При этом он активно и успешно работает.
   – Работает?
   – О да. Это специфическая клиника.
   У нас все работают. Или – играют.
   Биржевики как дети: им нужно постоянно играть. Есть поразительные примеры...
   – Да?
   – Один молодой человек. Он был ведущим трейдером «Крименса» на фондовой бирже. Стабильность, никакого особого риска, но притом – дикое напряжение и, наверное, искушение. Рассудок не выдержал, и он попал к нам. И знаете, что самое невероятное?
   – Что?
   – Мы тут создали виртуальную биржу. И фондовую, и валютную...
   Трудоголиков, особенно биржевиков, нельзя лишать привычного азарта – это для них как бы наркотик, но такой, что повышает и уровень тестостерона и особенно серотонина...
   – Доктор...
   – Извините, мисс Джонс, увлекся. Так вот: после серьезного кризиса молодой человек попал к нам и – будто сдерживающая пружина сломалась в нем. Да, он потерял рассудок, но сохранил талант и интеллект, как это ни покажется странным. И стал играть рискованно, на грани безрассудства, но столь успешно, что, будь наша биржа реальной, он уже сделался бы миллиардером. За какой‑нибудь год.
   – Вы говорите, он успешен... Так может быть, это не болезнь?
   – К сожалению, молодой человек неизлечим, – отрезал доктор тоном не допускающим возражений. – Блестящий интеллект еще не есть сознание. Вы это вряд ли поймете, но для любого специалиста картина его заболевания ясна.
   – Тогда все мы несколько нездоровы... – негромко, словно про себя, произнесла мисс Джонс.
   Доктор посмотрел на нее так внимательно, что девушка смутилась. Потом справилась с собой, вздернула подбородок:
   – Я забыла, что шуток у вас не понимают. У вас их фиксируют.
   – А разве вы шутили?.. – Доктор выдержал паузу, изобразил губами улыбку:
   – Вы напрасно полагаете, милая леди...
   – Скажите, доктор, – перебила врача мисс Джонс, едва справившись с возникшим вдруг чувством острой антипатии к сидящему напротив психиатру, – а дядя Роджер...
   – С ним проблем нет. Вот только... Сейчас он постоянно пытается связаться с Москвой, с неким Сержем Корсакофф и Теодором Гринефф. И несколько взвинчен и обескуражен неудачей этих попыток. У сэра Джонса были компаньоны в Советской России?
   – Я ничего про это не знаю. – Девушка улыбается. – В семьдесят третьем меня еще не было. Думаю, даже мои родители тогда еще учились в школах. В разных штатах. Скажите, могу я, увидеться с дядей Роджером?
   – Сегодня он немного переутомлен. Ему рекомендован дневной сон.
   – Вот как? Тогда... вы не могли бы передать ему эти кексы к чаю? Дядя их очень любит.
   – Не беспокойтесь, мисс Джонс, мы помним обо всех его пристрастиях и следуем им. В конце концов, один из самых богатых финансистов Соединенных Штатов заслужил к себе и самое внимательное отношение. – Доктор замолчал, добавил после короткой паузы с мягкой улыбкой:
   – К тому же это его клиника.


   Бескрайнее заснеженное поле, лес темнеет вдали, а у края – засыпанная по самые ставни деревенька да церковь на взгорке. Путник бредет через замерзшую замершую реку по черному бесснежному льду, как по пузырчатой бездне, бредет сквозь молочную влажную пелену пронизанного лунным светом тумана. Солнце зашло, но на .западе еще мерцают из‑за занесенного горизонта косые всполохи малинового и сиреневого, будто подсвечивая ночь отблесками всех бывших и будущих пожаров... Путник бредет через поле и через ночь уже целую вечность... И падает снег, засыпая и дома, и тропку, и путника, и храм на взгорке, который, кажется, светится сам собою... Снег падает тихо, нежно, словно желая сокрыть до поры светлую тайну, хранимую этим народом и этой землей...
   ...А дальше – была тьма. Кромешная. И из этой тьмы прямо на Олега неслись яркие желтые огни... Он замер, сердце запульсировало близким ужасом небытия, но фары несущегося автомобиля проскочили словно сквозь него. А потом – был скрежет железа, лучи света косо пронзили пространство и замерли, беспомощно глядя в близкое небо. Снежинки падали и искрились в этом странном свете, и казалось – там, в дальней дали, свет этот сливается с сиянием и – теряется в высоком таинстве бесконечности...
   Гринев открыл глаза и смотрел теперь в ночь. Постепенно он различил и сводчатый небеленый потолок из плотно пригнанных досок, и смутный силуэт рядом на постели. Облегчения оттого, что катастрофа оказалась лишь сном, не наступило. Олег, закрыв глаза, видел теперь камень – темный рубин цвета густой медвежьей крови... Сердце ныло тупой болью, словно где‑то внутри застрял туго скрученный комок.
   Огонек спички вспыхнул, вырывая у тьмы край света. Олег увидел свое расплывающееся изображение в стекле темного окна: твердый подбородок, жесткая линия рта и черные провалы под глазами. Прикурил, взял с прикроватной тумбочки полупустую бутылку дорогого «Мартеля», сделал несколько глотков из горлышка, в две затяжки спалил сигарету и снова лег.
   Закрыл глаза; ему вспомнилась поминальная трапеза, подруги мамы – с красными веками, сослуживцы отца; он сам, облаченный в черный пуловер и в черном галстуке. Олег не вслушивался в слова соболезнования, они были ритуальны и ничего не значили и не стоили отдельно от повода, от роковой случайности, собравшей здесь всех этих людей. Таких разных. Слишком разных.
   Строки из «Бусидо сосинсю» пришли на память сами:
   "Хорошему воину надлежит заботиться о родителях.
   Вставший на путь воина должен постичь сокрытую от многих связь корней и ветвей фамильного древа. Воин, не постигший этого таинства, не сможет уразуметь сути и смысла священного долга". Да. Хорошему воину надлежит заботиться о родителях. Поздно. Сколько он лежал без сна – час, два, три?.. Посмотрел на часы, присел, опустив ноги на коврик, потерянно глядя прямо перед собой. Точечка сигареты вспыхивала то и дело, освещая его лицо, запавшие щеки, черные расширенные зрачки.
   Из‑за плеча появилось заспанное лицо девушки.
   – Ты что так рано?
   – Не спится.
   – Ты стонал во сне. Тебе кошмар приснился?
   – Не помню. Мне пора.
   – Угу. – Девушка снова уткнулась головой в подушку.
   Уже одетый, Гринев подошел к окну, слегка приоткрыл занавеску и посмотрел в новый день так, словно боялся его; глаза прищурены, как от нестерпимого света. Подошел к кровати, положил на тумбочку три сотенные долларовые бумажки.
   Девушка снова открыла глаза:
   – Ты добрый. Мы же ничего не делали даже. Ты просто спал.
   – Мне было тепло. Это не так мало.
   – Приходи еще, ладно? Просто так приходи.
   Олег вышел из подъезда. Дальний московский микрорайон. Дома одинаковы, серы, хмуры, Гринев озирается, словно пытаясь понять, где он, как попал сюда.
   Запахивает пиджак, стараясь защититься от вялой утренней мороси или – от той стужи, что поселилась в душе. Замечает в первом этаже одного из домов крохотное кафе, заходит.
   Олег сидит за столиком, перед ним, на крахмальной скатерти, большая чашка кофе и рюмка водки. Ни к чему он еще не притрагивался: сидит и смотрит в пустоту.
   – Чтой‑то, сынок, ты сам не свой, – подходит к нему пожилая женщина.
   Видно, в этот ранний час она здесь и за официантку, и за повариху, и за хозяйку. Подсаживается:
   – Ты извини, что запросто вот так, а только... Ты щас как мальчонка потерянный... Случилось чего?
   Олег молчит.
   – А все одно – не сиди так. Всякое в жизни бывает, а сиднем сидеть – ничего не высидишь, кроме тоски горькой. Домой пойди, дом – он всегда дом.
   Тепло там.
   – Нет у меня дома. Так, жилище.
   – Жена ушла?
   – Родители... погибли... – Это Гринев произносит словно через силу. Может быть, потому, что лицо у женщины – искреннее, участливое... – Папа разбился на машине. Зимой. Мама умерла тем же вечером. Как узнала.
   – Это горе.
   – Какой‑то встречный фарами ослепил, и все. – Голос у Гринева как сухой пергамент. – Получилось, убил двоих.
   – И пожалиться тебе, видать, некому... Да ты не замыкайся, не совестись, жалей себя, коль жалеется, вот только на жизнь не обижайся. Всяко в ней, в жизни, бывает.
   – Да не себя я жалею. Просто... я уже никогда не смогу сказать им, как я их люблю.
   – Глупый... Про то и слов никаких не надо, они, я чаю, и так это знали. И тебя, видать, любили не для себя, а чтоб тебе хорошо было. Вот ты и вырос совестливый. Добрые родители были.
   – Добрые.
   – В том и беда: как сиротой остаешься, понимаешь: никто уже тебя не будет любить всякого и просто потому, что ты есть. Только ты не горюй, сынок. Добрые – они кроткие, неприметные, а дела их живут после долго. И в тебе жить будут.
   Злые – те на виду: они и силу, и роскошь свою выказывают, и души нестойкие тем в смуту приводят... И словечко какое сейчас в моду вошло: «крутой»! Не «бедный», не «богатый», не «добрый», – в тех словах и «беда», и «добро», и «Бог» слышатся, а в этом что, в «крутом»? Неподступность одна, словно утес какой заброшенный да Богом забытый, откос, с которого падать – легче легкого. – Женщина вздохнула. – Ты знаешь чего, парень, ты скрепись. Да дело делай. Дело, я чаю, есть у тебя?
   – Есть.
   – А родители на тебя смотреть будут да радоваться.
   – Смотреть?
   – А то. Это они для тебя умерли, а для Бога – живые. – Женщина перекрестилась. – И знать о том людям дано, чтобы эту жизнь по совести жить.
   Ладно, заговорила я тебя. А пойду‑ка я тебе яишенку поджарю. Ты стопочку выпей, а заразой этой все ж шибко не завлекайся: облегчения она не дает, только мгу на душу ложит, хуже морока, вот в нем, в том мороке, точно пропадешь. Когда теряешь близких – это как яма холодная, уж я знаю, только водкою ее не согреешь. Ты, милый, по сторонам оглянись, людей добрых рассмотри. Их много, живых.
   Женщина скрылась в подсобке. Олег посидел немного, двумя глотками допил кофе, оставил на столике деньги и вышел прочь.


   Олег прошел с полквартала к автостоянке. Рядом с будкой охранника припаркован дорогой, престижный автомобиль. Гринев открывает замок, усаживается, плавно трогает. И – словно попадает в другой мир: здесь легкая прохлада кондиционера, хорошая джазовая музыка; здесь все упорядоченно, все – на своем месте, каждая деталька блестит; город, отделенный тонированным стеклом, остается словно в другом мире, в другой галактике. По крайней мере, он выглядит таким.
   Автомобиль мчит к центру на огромной скорости, обгоняя зазевавшиеся авто, сопровождаемый возмущенными гудками клаксонов. Гринев замечает девушку у тротуара: стриженый пытается затащить ее в большую иномарку, та сопротивляется, но с каким‑то совсем обреченным покорством, бросая безнадежные взгляды по сторонам. Видно, ловила «мотор», и тут – такое «везение»... Редкие прохожие спешат мимо, лишь ускоряя шаг.
   Гринев тормозит резко, подруливает, выскакивает из автомобиля, бьет парня по руке, освобождая девушку.
   – Зря ты это, ботаник... – скорее удивленно, чем зло начинает тот и смолкает: удар Гринева молниеносен и совершенно не эффектен, даже незаметен со стороны, но парень мешком оседает на асфальт. Двое его товарищей вываливаются из машины, озадаченно смотрят на опавшего сдутым мячиком компаньона, на автомобиль Гринева, потом на него самого. Ярость Олега словно завораживает их.
   – Ты кто? – спрашивает один.
   Не говоря ни слова, Гринев достает портмоне, выбирает из разноцветных визиток одну и оставляет под «дворником» на лобовом стекле. Энергично кивает девушке: , – В машину!
   Та послушно садится на переднее сиденье, они отъезжают; в зеркальце заднего вида можно заметить, как один из пацанов пытается привести в чувство упавшего, а другой осторожно извлекает из‑под дворника дорогую визитку и изучает ее так, словно она отпечатана на суахили. На кусочке картона – оскаленная медвежья морда, тисненая надпись «Медведь» и номер телефона: 03.
   – Куда тебя подвезти? – спрашивает Олег у девушки совершенно равнодушно.
   – На Сретенку, – отвечает та автоматически, все еще находясь в некотором оцепенении. Олег кивает. Девушка красива, но Гринев, похоже, даже не замечает этого.
   Москва за окном – величественная, суетная, несуразная, отгороженная сейчас тонированным стеклом автомобиля, мягкой мелодией, льющейся из динамиков стереосистемы, уютом салона – нереальна, как декорация из другой жизни.
   – Почему ты полез? – нарушает затянувшееся молчание девушка.
   – Полез? Куда? – Сосредоточенный на своих мыслях, Олег не сразу понимает вопрос.
   – Заступаться за меня.
   – Я мужчина.
   – Никому сейчас не нужны чужие проблемы.
   Гринев только пожимает плечами.
   – Знаешь, один мой приятель любит повторять: если это твоя война – воюй, если не твоя – отдыхай, – произносит девушка.
   – Он не прав.
   – Разве?
   – Чужой войны не бывает.
   Они снова едут в молчании, только музыка.
   – Ты кажешься очень холодным, – тихо замечает девушка.
   Олег слегка кривит губы, произносит, как ему кажется, иронично, но получается горько:
   – «И эти черные одежды скрывают сущее, живущее во мне: оно с судьбой отвагою играет, а маскарад – со мною умирает».
   – Чьи это слова?
   – Бредни одного принца, так и не сделавшегося монархом.
   – Почему?
   – Он не хотел править. Власть – это одиночество.
   – Любое первенство – одиночество. Ты ведь хочешь быть первым?
   – Да.
   – Почему?
   – Выбора нет.
   – Разве? У людей всегда...
   – Его нет для меня, – обрывает ее Олег. И снова они едут в молчании.
   – Нет, ты не холоден, – тихо произносит девушка. – Ты непреклонен.
   Одержим. Это страшит.
   – Может быть. – Олег припарковывает автомобиль к поребрику. ‑Ты приехала.
   Девушка обиженно складывает губки, на лице ее разочарование борется с любопытством, она немного медлит, возможно рассчитывая на знакомство... Наконец распахивает дверь, спрашивает:
   – А все‑таки... кто ты такой?
   – Друзья называют Медведем, – устало отвечает Олег.
   – Друзья? А они у тебя есть?
 //-- * * * --// 
   Двое сидят в зашторенном глухими портьерами кабинете.
   – Проект пора запускать. Вы готовы? – спрашивает хозяин.
   – Да.
   – И уже подумали над кандидатурами?
   – В покойники?
   – Вряд ли шутки пока уместны.
   – Разве это шутка?
   – Итак?
   – Подумал. – Тонкая рука с длинными ухоженными пальцами кладет на стол несколько фотографий Гринева и резюме.


   Гринев въехал на тротуар, запарковал машину в совершенно неположенном месте, вышел, хлопнув дверцей. Поднес к уху сотовый:
   – Иваныч? Машину забери на Сретенке. На Садовом пробка, я на метро, так быстрее.
   На станции было битком. На перроне образовалась небольшая свалка, сопровождавшаяся ленивой привычной руганью: у кого‑то полосатый баул зацепился за чью‑то сумку, у кого‑то тележка слетела с колесиков, кто‑то просто оказался затертым и теперь стремился к выходу, навстречу спешащему к дверям остановившегося поезда встречному потоку пассажиров. Посреди толпы нелепо застыл прилично одетый пожилой господин в хорошем твидовом костюме, со старорежимным портфелем крокодиловой кожи, в замшевой шляпе; на окружающих он взирает близоруко, но совершенно спокойно и даже отрешенно. Его очки в дорогой черепаховой оправе лежат на краю перрона и вот‑вот упадут на рельсы.
   Гринев шел сквозь толпу, как раскаленный нож сквозь масло. Если ему и сопротивлялись, то только сначала; движения его были скупы, выверенны и столь властны, что люди расступались сами, исходя из извечного российского здравомыслия: раз он так поступает, значит – имеет право.
   Олег одним движением наклонился, поднял готовые упасть на рельсы очки, вручил их старику, добавив покровительственно‑добродушно:
   – Вы бы, дедушка, по воздуху гуляли. Здесь раздавят. Да и время вы для прогулок выбрали не самое подходящее...


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34

Поделиться ссылкой на выделенное