Петр Катериничев.

Беглый огонь

(страница 5 из 45)

скачать книгу бесплатно

   Только я открыл было рот с целью справиться о пакете молока, дама плавно отплыла в недра подсобки. Ее не было десять минут… пятнадцать… двадцать… Нет, она появлялась, шествовала вдоль прилавков, как громадный белоснежный лайнер вдоль берегов с маявшимися от собственной никчемности дикими аборигенами, и пропадала снова. А «берега» те, состоящие из страдавших от духоты и невнимания людей, раскалились почище сковородки. Очередь гудела. Мадам появилась снова. На недовольные замечания граждан, страждущих молокопродуктов, значимо огрызнулась:
   – Товар я принимаю.
   Очередь закипела. Понятно: дама была энергетическим вампиром – лучше дурная агрессивная энергия, чем никакой. И теперь вот купалась в волнах негативных эмоций, как упырь в крови. Ну а меня замкнуло. Я никогда не стою в очередях, мне в них физически плохо. И если теперь я уперся в прилавок, то только потому, что идти мне было просто-напросто некуда, не к кому и незачем. Когда тебе очень уж слегка за три-дцать, а тебя никто нигде не ждет, это плохо.
   – Чего вам? – нарисовалась отогретая в эмоциональном накале возмущенных покупателей рептилия над прилавком.
   – Пакет молока.
   – И все?
   – И все.
   – Три семьдесят.
   – Мне «Лианозовского».
   – Его только привезли. Еще цены нет.
   – Если вчера оно стоило шесть десять, то сегодня столько же.
   – Это товаровед решает.
   Спорить я не захотел. Бросил на прилавок четыре рублевые монетки:
   – Давайте что есть.
   – Находите без сдачи. У меня сдачи нет.
   – Округляйте.
   – Как же! Одному округлишь, другому…
   – В свою пользу округляйте.
   – А потом ты жаловаться пойдешь, да? Оно мне надо?.. Деньги разменяй, тогда получишь.
   Я закрыл глаза и глубоко вздохнул два раза. Пульс был как при забеге стометровки. «Вампирша» качала из меня энергию, словно земснаряд – песочек. Пора спасаться бегством. Я развернулся и поспешил прочь от прилавка.
   – Копейки свои забери! Ротшильд нашелся!
   Она что-то добавила, но я дальше не слушал. Выскочил как ошпаренный из магазина. Сказать, что на свежий воздух, – это вряд ли. Солнце постепенно накаляло асфальт.
   Мысль о том, что нет в мире совершенства, не грела, а где-то в глубине груди затаилась острая, как стилет, холодная тоска. Ну да… Сейчас все покупатели, получив продукт, разойдутся по домам, пожалуются домашним на хамство в магазине, на непомерные цены, на задержанную зарплату или пенсию… Погладят по голове внука или внучку, приложат руку к лобику – здоровы ли – и успокоятся: да, нет в мире совершенства; глупости и хамства в этой жизни еще хватает, но не это главное, главное – дети и внуки здоровы, без хлеба не сидим, ну и слава Богу.
Бывало хуже. Перемелется, мука будет.
   Мне же рассуждать даже мысленно ни о чем не хотелось. Я повернул налево и довольно бессмысленно зашагал по занавешенной листвой деревьев улочке, пока не набрел на ту самую надпись: «Встреча». Название показалось обещающим, и я нырнул в полумрак заведения. Не получилось с молоком, с коньяком получится. Пусть не отменного качества, но получится.
   Заведение было небольшим, замызганным, но отсутствие дневного света полностью компенсировало этот недостаток. Здесь было пустынно, прохладно и пахло скисшим вином. У стены за бокалом полынного вермута томилась совсем молоденькая девчушка да полусонный бармен уныло пялился на бесконечную перестрелку в третьесортном боевике по видику.
   Я подошел к стойке. Как ни странно, выбор напитков был вполне приличный, как и цены. Бывавшая здесь публика не терзалась категориями чистоты и блеска, но напитки предпочитала не просто крепкие, но престижные. Мне приглянулся джин.
   – Хозяин, мужик с волынкой у тебя «свой»?
   Бармен оторвался от видика, бросил на меня беглый взгляд: видимо, я не вписывался в категорию завсегдатаев, потому как он, снова вперившись в экран, ответил:
   – А то…
   – С можжевеловой ягодкой?
   – С ней, – выдавил он сквозь зубы, демонстрируя пренебрежительное раздражение. И уставился на меня тупым взглядом телка на первом выгоне: дескать, алканок, забрел ты сюда случаем, разуй глаза, рассмотри-ка цены. Ущучил? Ну и пыли себе клячей за портвешком, не отвлекай.
   Впечатления я не производил никакого. Особенно «уважаемого». Изрядно ношенные джинсы, кроссовки, тенниска под легкой курточкой. Телосложение крепкое, но не бычье, никаких «голд», «гаек» и прочих «украшений для настоящих мужчин». Единственное, что роднило меня с крутыми мира сего, – небритая физиономия. Но без сопутствующего небритости лоска, будь то костюмчик от Босса или хотя бы камуфляж-комби от Минобороны, такой вид способен навести лишь на размышления о безвременных денежных затруднениях, равно как и моральных метаниях поросшего щетиной субъекта. И то правда: если с первым пока более менее сносно, то второе… «Я пью один, со мною друга нет…» И уже не будет. Никогда.
   Устав меня рассматривать и прикинув, что по каким-то своим причинам уходить я не собираюсь и намерен опохмеляться всенепременно здесь джин-тоником, бармен выдавил:
   – Плеснуть, что ли, грамм сто?
   – Не-а. Чистый бокал, тоник, лед и шкалик джину, – произнес я и выложил на стойку денюжку.
   – Может, поесть чего сготовить? – смягчился разом работник прилавка, рассмотрев бумажку.
   – Может.
   – Эскалопчики жарим отменные, свининка парная. С картошечкой. Как раз Настя только заступила, плиту разогревает.
   – С эскалопчиками повременим, а бокал пусть будет чистый, ладно?
   – Да Боже ж мой! Тогда орешков?
   – Валяй.
   Через минуту я уже сидел за дальним столиком. Бармен проявил уважение соответственно количеству оставленных ему щедрых чаевых: включил музычку.
   Я открутил ненашенскому напитку «голову», налил джина в бокал со льдом, с удовольствием втянул аромат можжевеловой ягоды, плеснул чисто символически тоника и сделал большой глоток. Еще один. Еще… «Я пью один, со мною друга нет…»
   Хриплый, грустный голос из динамиков негромко напевал стихи:

     Бродяга скромный и печальный
     Слонялся городом нечаянным
     И в перекрестье улиц шумных
     Он был удачей для стрелка:
     Ведь не бывает пуль случайных,
     Для одинокого отчаянья
     Нет ничего опасней умных,
     Округлых сказок дурака.


     Бродяга шел не озираясь,
     Слепой судьбы не опасаясь,
     Ни перед кем ни в чем не каясь —
     У всех свой крест и свой насест.
     Он заблудился в стылых лицах,
     В глазах безжизненных, как блицы,
     И наплевал на здешний принцип:
     Кто не работает – не ест.


     Но почему такой голодный
     Вид у довольных и дородных?
     И слепо бьется пес безродный
     Среди чужих, спешащих ног…
     И почему-то так тоскливы
     Слезливых глаз собачьих сливы…
     На что со скорбью молчаливой
     Смотрел отвергнутый Ван-Гог?


     День обветшалый на исходе.
     Ласкает ветер непогодье.
     Восьмая пуля на излете
     За сердце тронула огнем.
     И в перекрестье улиц шумных,
     Жующе-склочных и бездумных,
     Он видел море в бликах лунных
     И маленький беленый дом…
     Бродяга скромный и печальный [1 - ПЕСНЯ ПЕТРА КАТЕРИНИЧЕВА «БРОДЯГА».].

   Алкоголь ласково коснулся мозга, я прикрыл глаза, и передо мной, будто в калейдоскопе, закрутились картинки прошлого, дальнего и не очень… Стоит только закрыть глаза…


   Стоит только закрыть глаза, и я вижу, как по песку, удаляясь, идет девушка. На ней легкое платьице, ветер играет волосами… И цвет волос переменчив… Солнечные лучи словно перебирают пряди, делая их то светло-русыми, то золотистыми, то каштановыми… Девушка босиком, и я слышу шуршание песка под ее ступнями… Фигурка ее почти невесома в лучах, волны прибоя подбегают к ногам и ласкаются белыми курчавыми щенками…
   Лека выросла. В ее новом, совсем взрослом мире места мне не нашлось. И она исчезла, растворилась на просторах великих американских равнин, будто мираж… Но теперь это не вызвало у меня ничего, кроме усталой грусти: невозможно любить мираж. Или… Или мы все, живущие на этой земле, любим лишь созданные нашим воображением миражи, фантомы?..

     Мы встретились в таком просторе
     в таком безмолвии небес,
     что было чудом из чудес
     пересеченье траекторий…

   Как бы ни было жалко, но… Двум редким птицам не усидеть в одной клетке, даже если она величиной с мир…

     Мы с удивленьем вдруг открыли,
     что птица птице не под стать:
     стремительные наши крылья
     в полете могут нам мешать… [2 - Из песни Александра Дольского.]

   Кассета крутится, мелодия сменяет мелодию… За-крываю глаза…
   …Я бегу по пустыне. Под ногами камни, красные, раскаленные испепеляющим солнцем. И еще – они отливают золотом. Чистым червонным золотом. А солнце неправдоподобно быстро поднимается в зенит, и вот уже все пространство вокруг сияет.
   Эльдорадо… Золотая долина, устеленная тысячами стреляных латунных гильз… Золотая долина, превращающая плоть солдат удачи, этих старателей смерти, в чистое червонное золото, в чей-то яркий, порочный и недолговечный, как век мотылька, успех, в чью-то мирскую славу, в чье-то бесчестие…
   Мир вокруг становится нестерпимо-белым, и весь его жар концентрируется на единственной чужеродной точке: на мне. Я падаю, раскаленная масса летит мне навстречу, и я успеваю понять, что, как только коснусь ее – мгновенно обращусь в пар, в пустоту, в ничто… Тяжкое удушье сковывает мозг, и сил избежать падения уже нет…
   – Вам нехорошо?
   – Что?
   Раскрываю слипшиеся веки. Ну да, я заснул, уронив голову на руки. Заснул в забегаловке, убаюканный хриплым баритоном неведомого певца.
   Рядом с моим столиком стоит та самая девушка, что скромно наливалась красным вином в укромном уголке. Ее огромные серые глаза смотрят на меня встревоженно, а я – улыбаюсь. Как славно, что о тебе хоть кто-то тревожится, как славно, что эта девочка еще не разучилась тревожиться хоть за кого-то, кроме самой себя.
   – Вам нехорошо? Вы стонали.
   – Я уснул.
   – Извините. – Девушка как-то сникла разом. – Я не хотела вас потревожить. Извините. – Она тихо повернулась и пошла туда, в сводчатые сумерки подвальчика, за свой пустынный столик, к зеленой бутылке, в которой еще оставалось вино.
   Я же плеснул себе джина, тоником разбавил совсем уж символически, выпил. «Я пью один, со мною дру-га нет…»

     Если радость на всех одна,
     На всех и беда одна.
     Море встает за волной волна
     И за спиной спина.
     Здесь, у самой кромки бортов,
     Друга прикроет друг.
     Друг всегда уступить готов
     Место в шлюпке и круг [3 - Песня из кинофильма «Путь к причалу».].

   Путь к причалу… А где он теперь, этот причал? Снова закрываю глаза. И темные своды питейного подвала исчезают, вместо них – блеклое, распухшее от жары небо и серо-коричневые камни под ногами. Вокруг – горы…
   …Я бегу вверх по тропе. На плечах – раненый Дима Крузенштерн. У него перебиты, посечены осколками обе ноги. Ступни замотаны на скорую руку, но кровь сочится: бинты местами совсем побурели. Схожу с тропы и аккуратно опускаю раненого на землю. Достаю пластмассовую аптечку, из нее – шприц-стручок, укалываю в бедро прямо через штанину. Дима открывает глаза:
   – Хорошо гуляем. Горы, свежий воздух…
   А взгляд – мутный от боли.
   – Потерпи, Круз…
   Дима пытается улыбнуться потрескавшимися губами:
   – Буду.
   А через два часа я снова укладываю его между камней. Димино лицо серо от боли и пыли. Разрезаю бурые бинты. Вместо ступней – распухшее, в черных сгустках крошево. Плескаю на грязную рану оставшейся водкой из фляги, присыпаю антибиотиком из облатки, прикладываю марлю, затягиваю.
   – Дрон, что там?.. – спрашивает очнувшийся Дима.
   – Осколок, сволочь… – вру я, глядя в землю. – Потерпи, сейчас.
   Открываю аптечку. Пусто. Обезболивающие кончились. Набираю шприц из ампулки с надписью «вода для инъекций». Укалываю в бедро:
   – Ну вот, скоро полегче станет.
   Димыч пытается улыбнуться сквозь намертво закушенную губу:
   – Уже легче.
   Подхватываю Круза на плечи, в глазах мутно от жары и усталости. Нужно бежать. Вперед и вверх. Только вперед и вверх. Иначе ничего не будет. Ни жары, ни усталости. Ничего.
   – Держись, Димыч.
   Зрачки у Круза расширены, он произносит едва слышно:
   – Буду.
   Я поднимаюсь вверх по тропе. Только вперед и вверх…
   …Открываю на мгновение глаза, опрокидываю в себя стаканчик джина и снова укладываю голову на руки. В мире воспоминаний ничего радостного, но в окружающем меня – хуже. В нем – вообще ничего.
   «Я пью один, со мною друга нет…»
   Меня наконец настигает видение, не отпускающее мою усталую память уже месяц, возвращающееся с монотонным постоянством работающего поршня и перемалывающее потихоньку волю к жизни…
   …Дима, прихрамывая, идет к автомобилю. Улыбается беззаботно выглядывающим с балкона жене и дочкам, машет им рукой… Отворяет дверцу. Садится. Водитель запускает стартер. И тут… Автомобиль разбухает, начиненный огнем, и разваливается в пламени разрыва. Звука я почему-то никогда не слышу. Вижу лишь белые от ужаса глаза Тамары, закрывающей ладошками глаза Димкиным дочуркам… Нет, я не видел этого взрыва. Просто так я себе его представил.
   Диму Крузенштерна убили больше месяца назад.
   Я тогда сидел безвылазно в дальней деревеньке под Москвой и страдал от тупости и ничегонеделания… Дима там меня спрятал, как раньше спрятал в Штатах. Задача была проста, как апельсин: пересидеть какое-то время, пока московские мои приключения не забудутся «могучей кучкой» новых царевых шутов да окольничих, пока не изгладится из оперативной памяти узкого круга ограниченных лиц моя скромная, как статуя вождя в горкомовском скверике, фигура… Мы оказались завязаны в очень скверную историю, связанную с вечной жес-токой борьбой за русский престол. Который не терпит обязательств ни перед кем. Мы победили. Кто-то – проиграл. Этот «некто» потребовал компенсаций. Ему нужны были головы. Скромный утешительный приз проигравшему Большую Гонку за власть и золото. Вернее, один из ее этапов.
   Финт удался: меня забыли. Тем более за очередным накатившим на страну громадьем судьбоносных планов сие было не мудрено. Благо велика Россия и делить ее не переделить.
   После моего возвращения из Штатов мы и увиделись лишь однажды. По настоянию Круза дома я появляться не стал: снял в деревеньке в дальнем Подмосковье недорого дачу, вернее, обычный деревенский дом. Развлечения я нашел себе соответственные: читал любимых Пушкина, Бунина, Гоголя и Хемингуэя и бегал кроссы по пересеченной местности, забираясь в совсем дальние чащобы, где можно было вдоволь пострелять. Был у меня старенький, надежный «макар»; патронов я запас гору и тренировался в стрельбе навскидку часами – с глушителем и без такового. Наверное, это был спорт. Под девизом: «Мы мирные люди, но наш бронепоезд…» За три с лишним месяца я добился результатов, которые одобрил бы любой понимающий человек.
   Туда, в эту деревеньку, и приехал однажды в конце лета Круз. Инкогнито – без охраны. Посидели в лесочке за костерком. Выпили водочки, поговорили. Если бы знать…
   Вечер был прохладным.
   – Чего такой смурной, Дрон? Красота-то вокруг какая!
   – Угу, – вяло согласился я. – Речка течет, лес шумит. Согласно расценкам. Анекдот помнишь?
   – Ну?
   – Приезжает порученец от нового русского на Средиземноморское побережье. Снимает весь отель целиком на месяц. Идут с управляющим осматривать пляжик. «Знаете, босс любит, чтобы песочек был белый, меленький, песчинка к песчинке, по миллиметру каждая». – «Вы понимаете, здесь особый микроклимат, природный биоценоз…» Порученец открывает чемодан, достает пачку баксов, передает управляющему. Тот: «Сделаем». Порученец дальше: «А чтобы вон там гладкие валуны беспорядочно эдак громоздились, лучше – из фаросского гранита, с красным таким отливом. Идея вам понятна?» – И передает следующую пачку денег. «Дизайнер постарается». – «Да, и что-то шумливо у вас. Волна прибоя должна биться о берег с ритмом семь-восемь наплывов в минуту. И ветер, пожалуйста, умеренно охлажденный, типа «бриз». – «Да как же мы…» Порученец передает еще несколько пачек. «Сделаем». – «Ну вот. Да, и еще… Боссу нравится, чтобы вон там вот, у горизонта, три чаечки парили, лениво так, сонно…» Администратор, уже без споров, принимает очередную пачку баксов.
   Через неделю новый русский приезжает в отель, выходит прогуляться на пляж, устраивается в шезлонге, перебирает пальцами сыпучий песок, любуется на гру-бовато-дикое нагромождение гранитных валунов чуть вдалеке, слушает размеренный шелест волн, подставляя лицо прохладному бризу… А там, у горизонта, парят три чайки… Новый русский щурится блаженно, вздыхает, произносит: «Да-а-а… Такую красоту за деньги не купишь».
   Дима Крузенштерн улыбнулся невесело, спросил:
   – И к чему ты?.. Сейчас мы сидим вполне как «старые русские». Ни охраны, ни омаров.
   – Да брось, Дим. Тебе не надоело жить «за забором»? Охрана, закрытые заведения, закрытые встречи… Чтобы нам вот так вот запросто за шашлычком с водочкой посидеть, проводишь целую операцию по «скрытному проникновению на объект». Да и я тут… Как шпион-подпольщик. Это в родном-то Подмосковье. «А в Подмосковье ловятся лещи, водятся грибы, ягоды, цветы…» Дим, это и есть теперь «новое русское счастье» – жить в родной стране «за колючкой»?
   Круз внимательно посмотрел на меня, сказал серьезно:
   – Что делать, Олег. Мы играем на деньги. Это очень большие деньги. Очень. Да и… Если бы только деньги… Ты ведь и сам понимаешь.


   – Понимаю. Тем более – сколько мне здесь сидеть?
   – Тебя необходимо поберечь.
   – Куда уж больше. Шизею.
   – Что так?
   – От безделья.
   – Может, тебя на курорт отправить?
   – Не-а.
   – Дронов… А если бы я попросил тебя пошизеть еще маленько, а? Ты как?
   – Можно. А зачем?
   – «Отмыться».
   – Во-первых, черного кобеля… ну, дальше ты знаешь. А в-десятых, был бы «заляпан», уже давно бы отпели.
   – У нас на тебя виды. Нужно, чтобы был чистеньким, как ангелочек.
   – Да я в Штатах уже «отмылся» до костей! Даже хотел было на работу пристроиться.
   – По специальности?
   – В супермаркет. Сторожем.
   – Сильно ты там нужен…
   – Вот и я так подумал. Круз, я ничего не делаю.
   – Тебя ведь не это на самом деле беспокоит.
   – Не-а. Не это.
   – Во-о-от. Жениться тебе надо.
   – Ага.
   – Домом обзавестись.
   – Большим. С бассейном.
   – Ну, на бассейн у тебя не хватит, а вообще-то со временем…
   – Сильно ты умный.
   – А то… Банкир должен быть психологом.
   – Или – психиатром.
   – Или так.
   – Пока ты будешь психологические изыски строить, я как раз и стану натуральным психом. Так чего еще мне нужно поиметь со временем?
   – Дрон, не заводись.
   – Со временем… Над временем невластен никто, даже банк. А оно убегает. Как вода сквозь пальцы.
   – Олег… Я же сказал: мы имеем на тебя виды.
   – Хм… Звучит заманчиво. Как предложение руки и сердца.
   – Ты хоть как-то за прессой следишь?
   – Символически. Эпизодически. В дачный сезон это неактуально. Совсем.
   – А что актуально?
   – Две недели подряд, пока дождички полоскали, – народ по грибочки подавался. А сейчас – не знаю. Загадка русской души.
   Мы расплескали еще грамм по пятьдесят, выпили.
   – Круз, историю хочешь? – спросил я.
   – Мировую?
   – Да нет, из жизни.
   – Валяй.
   – Еду я как-то в электричке…
   – Куда это ты ездил?
   – На садовый участок.
   – Решил обзавестись недвижимостью?
   – Не-а. Помогал семье Васнецовых крестьянствовать. По-соседски.
   – Сложно мне это представить…
   – Что помогаю?
   – Что с соседями общаешься.
   – Это они со мной.
   – А-а-а…
   – У них девица на выданье.
   – Велика ли девица?
   – Сорока пяти еще нет.
   – Ну… Тогда…
   – А дочке ейной – все восемнадцать.
   – Так тебя за кого садоводы сватают – за маму или за дочку?
   – Пока не разобрался. Да и они, видно, еще не решили.
   – Когда решат, сообщишь?
   – Дима Иваныч, прекрати сбивать с сути вопроса. Я тебе историю рассказываю.
   – Вот, значит, как.
   – Ну.
   – Весь внимание.
   – Проезжаем какой-то городишко районный. Задками, понятное дело. Чтобы тебе легче представить – что-то вроде Наро-Фоминска, но поободраннее.
   – Считай, что представил.
   – Знаешь, сталкеровский такой сюжет. Пути. Брошенные цистерны. Свалка неизвестно чего. Какие-то шалаши из дерьма и жести – бомжатник. Пестрые ленты по ветру – кто их развесил, зачем, неведомо. Торцевые красные кирпичные стены каких-то жилищ. Край огорода – на нем ничего не может расти; посереди-не – лужа солярки. Слепой домик врос в землю по самые окна, ставня отодрана с мясом, но со двора дымок вьется, живут там. Смотрю на все это и произношу непроизвольно вслух: «Странный город».
   Девчушка там играла на соседней лавке, маленькая совсем, лет шести. С куклой. Расслышала мое замечание, глянула за окно, махнула рукой совсем по-женски, как ее мама или бабушка сделала бы с приговором: «Чего от них ждать», и произнесла: «А, поломанный он». Ты понял, Круз?
   – Чего ж тут не понять…


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Поделиться ссылкой на выделенное