Павел Парфин.

Посвящение в Мастера

(страница 2 из 8)

скачать книгу бесплатно

– Она была моложе меня на девять лет. «Молодость – это одна из мер настоящего», – часто говорил мой бывший муж. Для меня ее молодость стала высшей мерой… Да пошел ты! – снова сорвалась таксистка и неожиданно истеричным голосом закричала вдогонку быстро идущему по выметенной дорожке Ходасевичу. – Теперь я работаю таксистом! Пашу сама на себя и получаю от жизни больше, чем от вас, мужиков, вместе взятых!..

Рыкнув двигателем, «форд» умчался прочь. «Ничего, пройдет. Даст Бог, сегодняшний светлый денек успокоит ее боль. Чего зря убиваться по мужу? Все равно не вернется. Настоящий мужчина, как она сама говорит, живет настоящим… То ли дело я – мужской человек. Держусь за свою Нинку, как парашютист за стропы парашюта…» Так невесело размышлял Ходасевич, подходя к крыльцу зеленого, будто малахитового, дома. Слева от двери, обшитой чеканкой с неясным, трудно читаемым рисунком, висела доска с претензией на мемориальную. Анфас на Ходасевича смотрела с доски бронзовая морда собаки. Над ее стоящими торчком ушами значилась надпись, отлитая из корявых букв: «Собака баска Вилли. Бар». Под собачьей мордой Вадька прочел другое: «Итс гав лайф». Шагнув в сени, Ходасевич наткнулся на что-то гремучее. Чиркнул зажигалкой – огонек выскочил, как крошечный джинн, и осветил кусок стены, щедро испещренной какими-то надписями. «Может, здесь прячется мое вдохновение?» – с грустью подумал Вадька и прочел на стене: «Мы не рабы, бар не раб!» Из-за двери, ведущей дальше в дом, доносились низкие ритмы барабанов и бас-гитары – казалось, там идет не обещанная выставка, а шальная дискотека. Вдруг, заглушая музыку, раздался тяжеловатый, будто настоянный на хлебной бражке, с цепляющей слух хрипотцой женский смех. Когда так смеется женщина, оказавшийся рядом с ней мужчина невольно задумывается, что он скажет наутро жене. «Вот и Катарина!» – облегченно вздохнул Ходасевич и смело отворил дверь.

3

В баре, битком набитом людьми, было густо накурено. По ушам хлестнула громкая музыка, будто и вправду Вадька попал на техно-пати. Вращая головами, двигая плечами, переходя из одного пятачка на другой, квашеным тестом бродила толпа посетителей. Часть ее блестела потертыми джинсами, часть – белыми обнаженными плечами и шеями, восставшими, будто из мрака, из черных и ярко-красных декольте вечерних платьев. «Прямо как майдане Незалэжности перед нашим „Пентагоном“, – невольно сравнил Ходасевич. – Петрович такие же толпы собирает, когда хочет праздника». «Петровичем» звали местного губернатора. Он, приехав в Сумы из крупного города, сохранил любовь к праздничной толчее.

Внимание Ходасевича привлек столб света, почти отвесно падавший откуда-то сверху. Потолок застилал густой, с виду волокнистый, как сладкая вата, сигаретный дым, скрывая от глаз невидимый источник «столботворения». Вадька так и не успел понять, что, собственно, заинтриговало его в потоке, казалось бы, обыкновенного солнечного света. Вдруг дверь за его спиной распахнулась, впуская, видимо, очередного посетителя, и сквозняк, доселе мирно дремавший по углам и закоулкам бара, вмиг очнулся и развеял крахмальный смог.

Тут же взгляду Ходасевича открылось маленькое, с разбитым стеклом оконце в потолке, нет, крыше дома – потолок в этом месте был разобран, словно как раз для того, чтобы освободить дорогу лившемуся в дом потоку света и воздуха. Дверь с шумом захлопнулась, сквозняк поджавшей хвост собакой вновь улегся, дым, напротив, совсем оборзев, полез еще круче вверх, тараня солнечные лучи.

Ходасевича удивило, что в бледно-золотом круге света, растекшемся на полу под окном, не было ни души. Возбужденная, куражащаяся тусовка, будто нечистая сила, обходила круг стороной. Ходасевич вошел и нерешительно встал в центре солнечного лотоса. Запрокинул голову, прищурил глаза, прислушался… Сверху нежно, свежо обдувало лицо, будто дул вентилятор, щедро обмазанный «диролом»… Как ни странно, внутри круга не так донимал гвалт. Ходасевичу точно посчастливилось отгородиться от людского шума, стоило ему только оказаться в том круге света. А может, все это ему только казалось?

Тончайшие золотые нити, нет, золотые лианы струились вокруг, за ними неразумными обезьянами скакали немо орущие люди, и уже минут через… Да кто ж засекал тот момент, когда Вадьку дернуло встать под чердачным окном?.. Ходасевич продолжал тупо стоять, ему стало казаться, что лианы света поднимаются из-под его ног, прямо из заплеванного, замызганного пола, возносятся вместе с сигаретным дымом, которым дышит низкое небо. Вадька почувствовал под коленками внезапную слабость, а на сердце – легкость чудесную, словно вместе со смогом и смрадом, царившим вокруг, уходило прочь, ввысь, все наносное, чужое и грязное, что скопилось в его душе…

Вадькиных ушей вкрадчиво коснулась музыка – его слух, только что, казалось, почти полностью утративший чувствительность, опять оживал. Ходасевич узнал Джорджа Майкла, поющего на концерте своего закадычного друга Лучиано Паваротти. Фрагменты этого концерта совсем недавно крутил Эдуард Николаевич – пенсионер-диджей с радио «Всесвит»…

Хорошо, черт подери! Ходасевич, улыбаясь беспричинно, неуклюже кружился в центре большого солнечного пятна. От Вадьки упала тень, своевольно отделилась, сделалась грациозной, пластичной. Затанцевала дерзко, свободно, вызывающе извиваясь бестелесным силуэтом. Ходасевич от удовольствия даже крякнул, наблюдая прямо-таки языческую или восточную пляску тени. Затем украдкой, боясь вспугнуть неизвестную плясунью, обернулся, надеясь встретиться взглядом с той, что так откровенно говорила с ним языком танца… Позади, по-прежнему обходя стороной солнечный круг, сновали праздные люди, среди них мелькало ярко-алое платье красавицы, но ни она, ни какая другая фланировавшая рядом женщина не отбрасывала пляшущую тень. Может, то, что не под силу земной женщине, обычный дар… музы? А кто его знает!

Золотые лианы поблекли, будто спагетти, их втянуло назад небо, солнечный круг вдруг растаял (по всей видимости, над чердачным оконцем нависла туча), на его месте тут же затопали десятки неразборчивых ног, оконце исчезло за сигаретным облаком. «Хорошо, если откровения случаются хотя бы раз в жизни», – вздохнул Ходасевич. Ему нестерпимо захотелось промочить горло. «Водки бы», – скромно пожелал он.

В самый ответственный момент бармена не оказалось за стойкой. Ходасевич духом не пал, довольствовался малым, зато на шару: на стойке стояла початая бутылка вьетнамской водки «Хо Ши Мин» со звездой на этикетке и змеей в сорокаградусном зелье. Вадька решил носом не воротить и воспользовался случаем. Выпив гадкой водки, сглотнул соленую маслинку, как бы случайно наколотую на кончик вилки, потом, наколов той же вилкой змейку, закусил ее перченым, проспиртованным мясом. Наливая вторую рюмку, справедливо подумал, что не все то, что абсурдно, так уж и паскудно. «Лишь бы жизнь вкусней и гуще… Эх, салатика бы!»

Слегка охмелевший взгляд Ходасевича вдруг уперся в громадный кочан капусты, насаженный на шампур. Шампур ручкой вставлен был в массивный подсвечник, стоявший на столике в центре зала. Столик был одним-единственным. Вокруг него, сменяя друг друга, беспрерывно кружила тусовка. Одной рукой люди сжимали стаканы с темным или прозрачным вином и время от времени подносили их к влажному рту, другой по очереди срывали капустные листья. Листья, как следы снежного человека, усеяли темную замызганную поверхность стола. Несколько бледно-зеленых листков упало под стол.

– Что это? – кивнув на кочан капусты, спросил у возникшей перед ним Катарины Вадим Ходасевич.

– Здравствуй сначала! – улыбнулась ему Катарина. На вид ей было лет двадцать пять, в глазах – целая вечность. – Ну, как я тебе в этом платье? – девушка крутанулась перед Вадькой на левой ноге. Полы длинного ярко-алого платья взметнулись синхронно с взлетевшими прядями светлых волос. – Ну, как тебе моя шелковая инсталляция?

– Нормально. То есть восхитительно. Но ты не сказала, зачем эта капуста.

– Это – стриптиз.

– Стри… Что это, прости, я не расслышал? – Ходасевич поморщился от стоявшего вокруг жуткого гвалта (казалось, что каждый из приблизительно тридцати присутствующих сейчас в баре одновременно разговаривает не только друг с другом, но и вслух сам с собой) и наклонился к Катарине, коснувшись щекой ее надушенных чем-то неземным волос. Прямо в Вадькино ухо Катарина рассмеялась опять тем хрипловатым смехом, от которого у отдельных мужчин пропадает желание решать дела по телефону, смотреть по телевизору футбол и строить с семьей планы на будущее.

– Вадик, ну какой ты недотепа! Неужели не очевидно, что это стриптиз? Стри-и-птиз! – Катарина, сложив капризные губки, дурачась, топнула ножкой. – А капуста, разумеется, стриптизерша!

– Капуста?! – Вадька перевел обалдевший взгляд с Катарины на капустный качан. Полуоборванный, он так похудел, что теперь, когда Ходасевич был осведомлен о его необыкновенной роли, походил на затасканную девочку-подростка.

– Но это еще не все! – Катарине, видимо, понравилось интриговать Ходасевича, она съедала его большими бледно-зелеными, цвета разведенного виноградного сока, глазищами, шлепая вместо жадных губ длинными ресницами, и запивала свой восторг Вадькиной растерянностью. – Это только первая часть марлезонского балета! Потом тот, кто последним разденет стриптизершу… – девушка рукой церемонно обвела толпу, сбившуюся вокруг капусты, – должен раздеться сам!

– У-у? – вопросительно промычал Ходасевич, окончательно лишившийся дара речи.

– Да, такие наши правила. И ребята согласны. Видишь, сколько добровольцев!

Ходасевич посмотрел. Вокруг стола сновали и хищно щипали несчастную капусту неизвестные ему люди в потертых джинсах и умопомрачительных вечерних платьях. Вдруг он разглядел показавшуюся ему знакомой физиономию.

– Черт, неужто это Том?

– Ты кого-то узнал? – Катарина с любопытством и вдобавок с нескрываемой ревностью уставилась на дурачащихся гостей. – Кто там, Вадик?

– Невероятно! Катарина, что у тебя делает толстый Том?

– Ты имеешь в виду Артема Струтинского?

– Это для тебя он Артем, а мне, когда я ему делал унитаз, он представился Томом.

– Ты ему делал унитаз?! – теперь настала очередь удивляться Катарине.

– Ну да, два месяца назад. Том сказал: «Сделай такое, чтобы другие усрались от зависти!» Ну я и сделал. Со свистком. С того времени Тома запоры мучают.

– Унитаз со свистком?! – захлебываясь от восторга и одновременно умирая от зависти, расхохоталась Катарина. – Вот это клево!

– Это что! – польщенный, Вадька хотел было продолжить рассказ о других своих приколах, но в этот момент кто-то сзади хлопнул его по плечу, и Вадька обернулся.

– Здравствуйте, Вадим. Вы зачем до смерти напугали мою жену?

Перед Ходасевичем нос к носу вырос, предстал собственной персоной Василий Иванович Сахно, чиновник с солидным, еще двадцатисемилетним советским госстажем. Василий Иванович поддерживал под левый локоть свою супругу Нику Владимировну. Увидев ископаемого чиновника, Вадька вздрогнул и невольно попятился.

– Ну-ну, полноте, Вадим. В любом случае я вам очень благодарен. Вы сумели отвадить Нику от коньяка, и теперь я экономлю десять-двенадцать бутылок в неделю.

– Вадим вам тоже… унитаз со свистком поставил? – не сдержала бившего через край любопытства Катарина.

– Катарина, что ты такое говоришь? – смутился Вадька.

– Нет, про унитазы со свистком я ничего не знаю! А ты и такое можешь, Вадим? – громко, по-начальственному загоготал Сахно. – Да-а, я вижу, ты парень не промах. Девушка, – Сахно обратился к Катарине и вдруг замолчал, упав взглядом на Катаринину роскошную грудь. – О-о, как вы сегодня очаровательны!

– Вася, будь последовательным! – нетвердым, как плавленый сыр, голосом произнесла Ника.

А Ходасевич, почувствовав ее резкое и густое, как воздух на ликеро-водочном заводе, дыхание, тут же прикинул, сколько бутылок коньяка в неделю не удается сберечь г-ну Сахно. – Вася, ты начал говорить о той мерзкой выходке этого мерзкого господина, – Ника, с трудом подняв подбородок, кивнула на Ходасевича, – за которую он взял с нас немалые деньги. Вася, ты слышишь?.. Ты начал говорить… ик!.. и не договорил, – Ника устало качнула головой, пару раз уронив ее себе на плоскую грудь.

– Ника, прошу тебя! Ты слишком много говоришь! – поморщился Сахно. – По просьбе своей жены, я договорю, в чем тут дело. Вас зовут, кажется, Катарина?

– Катарина Май, – Катарина, нарочито жеманничая, слегка приподняв полы своего длинного платья, сделала а ля реверанс, – художник-ке…

– Не ври! Я-то тебя знаю! – грубо перебила Ника. – С каких это пор у тебя новая кликуха?

– Ника, фи! – повысил голос на жену Сахно. – Возьми себя в руки, иначе мы сейчас же уедем отсюда!

– Васечка, не надо! – пьяным голосом заклянчила Ника, отчего всем троим сразу стало очень неловко. – Но какая Катька, к е… матери, Май?! Когда она всю жизнь была…

– Ну успокойся, слышишь, коза! – неожиданно оборвала ее Катарина. В голосе ее зазвучало столько ненависти, что Ходасевич, в первую секунду разинув от изумления рот, в следующую поспешил рот захлопнуть, дабы Катаринина злость не проникла ему внутрь. – Подумаешь, цаца! Ну и что, что фамилия моя Майборода? Если б я хотела, в свое время моя фамилия даже не Сахно бы была, а… а… Дашутина! Во!

При слове «Дашутин» старый чиновник вздрогнул, сгорбился и машинально обернулся: мол, нет ли людей Дашутина позади.

– А что ты сделала с остальной частью фамилии? – дабы хоть как-то разрядить обстановку, поинтересовался Ходасевич.

– Я поделилась ею со своим прежним бой-френдом. Правда, этот кретин так и не сумел ею воспользоваться – до сих пор у него на подбородке, как у козла, растут три жалких волоска!

– Ну ты и завелась не на шутку! – снова попытался спасти положение Ходасевич. – Кстати, Катарина, я ведь сюда не ради стриптиза приехал, а чтобы взглянуть на твою выставку. Как она, кажется, «Времени упор» называется?

– «Времени запор», – уже миролюбивым тоном поправила Катарина. – Пойдем, я покажу. Она в соседней комнате.

– Подожди, Катя. А про какой это стриптиз сказал… ик… этот гадкий господин?

– Сама ты… – начала было снова Катарина, но, встретившись взглядом с умоляющими глазами Ходасевича, передумала браниться и просто махнула рукой в сторону не прекращающей кружиться тусовки. – Вон там. Поспеши, а то стриптизершу без тебя разденут! – и расхохоталась низким хрипловатым смехом.

Когда они уже выходили из прокуренной, наполненной бесшабашным весельем, безмерным хохотом и пьяными вскриками комнаты, до них донесся счастливый, победный Никин клич: «Вася, я ее раздела!»

– Вот дура! – не удержавшись, прокомментировала Катарина. – Теперь тебе придется шмотки с себя скидывать. А ведь ты плоская, как мой гончарный круг!

– Ну-ну, Катарина! Ты ж такая вежливая сначала была! – мягко осадил художницу Ходасевич. – Лучше показывай, где тут «Времени…» A-а, вот оно что!

4

Оказывается, столы из большой барной комнаты перекочевали в малую, предназначенную, видимо, для изолированных попоек. Столы были составлены в виде ломанной кривой и ломились, но не от яств, а от керамических штучек.

– Вот это да! – подивился обилию изделий из светлой и темной глины Ходасевич. – Наверное, не меньше года на это ушло?

– Меньше. За семь с половиной месяцев слепила.

– Ну-у, так ты не только плодовита, но и шустра! Ночи напролет обжигала! Жертвуя сексом?

– Всякое бывало, – Катарина ничуть не смутилась. – Смотри, это детская керамическая дорога. Представляешь, в эти вагончики белых мышей посадить? Клево, скажи? Театр зверей имени Дурова (я слышала, он до сих пор есть в Москве) от зависти сдох бы… прости, умер, если бы увидел эту дорогу!

– А это что за странные часы? – Ходасевич держал в руках необычную вещицу – помесь песочных часов с предметом, без которого современный человек вряд ли представляет свою жизнь. – Это – часы, а это, если не ошибаюсь…

– Унитаз, – подсказала Катарина. – Часы, плавно переходящие в унитаз. Именем этой работы названа вся моя выставка – «Времени запор».

– Отчего так? – продолжая вертеть в руках удивительный «запор», спросил Вадька. – Зачем время пускать туда же, куда и…

– А ты всегда используешь свое время разумно? – недоверчиво усмехнулась Катарина. – Це-ле-со-об-раз-но?.. Не поверю! Наверняка ведь просираешь немало часов!

– Всякое бывает, – согласился Ходасевич.

– Вот видишь, – Катарина небрежно расчистила от своих поделок место на столе и, высоко задрав полы платья, уселась. Ходасевич уставился на ее ножки в светлых колготках. – Садись, еще будет время поглазеть. Время у нас часто уходит насмарку. А знаешь, в каких случаях?.. Когда у нас возникают проблемы с инспирацией. У тебя, кстати, как сейчас с инспирацией?

– С чем-чем? Катарина, лучше б ты материлась! Тебе это больше идет, а мне понятней!

– Эх, ты, невежда! Не знать значения такого слова! Да ты и часа не можешь без него обойтись! Это твой воздух, Вадик, твой хлеб, твоя самая большая любовь!

– Ну вот, запричитала! Моя самая большая любовь – это любовь музы, которая как кинула меня месяц назад, так с того дня носа и не кажет!

– А я о чем говорю? Инспирация – это молоко из груди твоей неверной музы!

– Ну-ну, потише! Моя муза слишком молода, чтобы я из ее груди молоко сосал!

– А ведь сосешь, – Катарина томно потянулась, закатила кокетливо глазки, сладко провела языком по верхней губе (и проделала все это так искусно, так артистично), – сосешь ведь, глупенький, и упиваешься этими редкими мгновеньями! – потом вдруг резко наклонилась навстречу Ходасевичу и ужалила-поцеловала его в шею, оставив неровный пятак засоса. Подняла голову и разразилась густым, как барабанный марш, хохотом.

– Что ты делаешь, ненормальная?! – Вадька шутливо оттолкнул от себя девушку и тоже рассмеялся. – Хоть ты тресни, но не стану я сосать у своей музы грудь!

– Ну и дурак! – не на шутку разозлилась Катарина. – Инспирация – это вдохновение, балда!

– А по-моему, внушение, – уже не так непримиримо, но все же продолжал упрямиться Вадька.

– Нет, вдохновение! Твое духовное сношение с Богом… А по большому счету – может, и внушение. Господь внушает тебе гениальные свои идеи и проекты, осеменяет ими твое неразвитое, никудышное, как глинозем, сознание. И часто делает это совершенно напрасно. Ведь ты неблагодарный, ограниченный и без царя в голове! Это ж надо – унитаз со свистком! Такое только ты мог придумать!

– А ты лучше, что ли? Приравнять время к продуктам пищеварения! А?.. У меня унитаз-фарс получился, а у тебя штучка похлеще – толчок-палач! Так что, Катарина, мы с тобой одного поля ягоды, – философски заключил Ходасевич. Затем весело так глянул по сторонам: – У тебя выпить ничего нет?

– Нет… не одного поля, – глядя на Вадьку совершенно серьезными, бледно-зелеными, цвета разведенного виноградного сока, глазами, не согласилась Катарина. – Ты, Ходасевич, уничижительно относишься к вдохновению.

– Я мастер. Зачем мастеру вдохновение?

– Тогда тебе и муза ни к чему.

– Ну, это ты зря! Муза – совсем другое дело. Без нее мне никак нельзя!

– Дурачок! А муза что дает тебе? Вдохновение! На то она и муза!

– Ну ты сказала! Разве можно назвать вдохновением то, что дает муза? Это все равно что наше Сумское море приравнять к Черному или Балтийскому! Лужу – к морю! Ты понимаешь, о чем я говорю? Разве вдохновеньице, назовем его так, разве вдохновеньице, дарованное музой, может сравниться с тем подъемом, который ощущаешь, когда к тебе неожиданно приходит… Бог? Да, Бог! Как же редко случается со мной такое!.. Тебя удивляет, что я вспомнил о Боге? Но вдохновение и в самом деле милость Божья! Лишь Его одного. По сравнению с ним импульсы, которые временами сообщает нам муза, – детский лепет! Ведь музой оборачиваются исключительно земные вещи. Ну, какой пример привести?.. Цветущий сад – первое, что сейчас пришло в голову. Он создает поэтическое, ни к чему не обязывающее настроение. Из-под пера как бы невзначай сыплются легкие буквы-лепестки, которым уготовано скорое увядание. А вокруг витает повторяющийся из года в год аромат весеннего сумасшествия!.. Банально? А что ты хочешь – музы давно уж превратились в апатичных ведьм и привидения. Поэтому ничего оригинального от них не дождешься!.. Или вот другой пример, еще более избитый – женщина, любимая, казалось бы, до конца жизни. Или обреченная тихая осень… вся из себя парадная, как гроб «нового русского». Да мало ли таких примеров, примеров пришествия к нам музы! Даже великое творчество имеет земные корни. Ну, кроме тех редких случаев, когда кистью или словом управлял Господь. Да… Но вот что еще я хотел сказать. Не случайно, думаю, вдохновение… или, как ты выразилась, инспирация рифмуется с конспирацией. То, что мы очень редко (или вообще никогда!) переживаем, испытав Божью благодать, милость Его, – это большое таинство. Это очень интимно. Мы бережем вдохновение в сердце своем и разуме. Скрываем от приставучих взглядов соглядатаев. А потом беременеем какой-нибудь Его идеей, вытолкнутой на поверхность сознания окрепшим в нас вдохновением. Вынашиваем в себе чудо, ходим с ним по улицам, ложимся спать, обдумываем его, присматриваемся к нему, обратив внутрь себя бездумный, как могло бы показаться со стороны, взгляд. И вот – рожаем. А бывает, роды наступают сразу – бурные, стремительные, вызывающие у нас спазму в горле и слезы на глазах. Будто нетерпячее вдохновение пинком вышибло из нас дитя скоротечного нашего творчества…

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу в rtf, mobi, fb2, epub, txt (всего 14 форматов)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8

Поделиться ссылкой на выделенное