Павел Амнуэль.

Суд

(страница 3 из 4)

скачать книгу бесплатно

   – Я бежал, – коротко сказал отшельник. И, поскольку Минхотеп молчал, продолжал: Хирам с мастерами полоз на плечо Сфинкса. Я понял, что наши дни сочтены, и сделал тебе знак, Минхотеп. Ты не видел. Тогда я побежал. Никто не замечал меня. Все смотрели на меняющееся лицо Сфинкса.
   Я ушел в пустыню. Бродил по ней, как шакал, в поисках пищи и воды. Несколько месяцев спустя вернулся в Меннефер. Узнал, что бывший царский скульптор Минхотеп сослан куда-то по решению суда жрецов. Из отдельных фраз, намеков, случайных слов я понял, что произошло в городе мертвых. Там было в тот день больше ста тысяч человек. Рабы, крестьяне, воины, жрецы. Почти все они погибли. Рабы – в Ливийской пустыне, куда их погнали, как стадо. Крестьян забили насмерть, сгноили в каменоломнях Турры. Такой была цена царского спокойствия. Хватали всех в слепом стремлении уничтожить любого, кто видел.
   Я ушел из Меннефера. Скитался. В каждой деревне рассказывал легенды о фараоне, об искусстве, о Сфинксе. Рассказывал о тебе, Минхотеп. Некоторые верили. Большинство – нет. Крепким было убеждение в непогрешимости фараона. Но все же, все же…
   Шли годы. Я ослаб. Не мог больше скитаться. Но и жить с людьми не хотел. Подчиняться тому, кого осмеял? Пришел сюда. Лишь за пищей и водой хожу на запад, к Яро.
   Я сделал, что мог, Минхотеп. Пойди в любое селение Дельты или Верхнего Кемта. Везде ты сможешь услышать передаваемую шепотом легенду, как фараон пошел против воли Озириса, запретил празднества, унижал крестьян, осквернил землю города мертвых. И как Озирис велел показать всем лик того человека, которого называют Великим Домом. Ничье имя не будет названо. Никто не скажет о Сфинксе. Но все намеки будут понятны для каждого, кто захочет понять.
   Единственная мысль терзала меня. Я думал, что предал тебя, Минхотеп. Был уверен, что ты погиб. И вот – ты жив! Сегодня, Минхотеп, я стал счастливым…
   Ментах опустился на колени перед скульптором и провел ладонью по его лбу. Хатор не смог сдержать рыдания. Отшельник встал, дотронулся рукой до груди юноши:
   – Ты знаешь теперь историю своего учителя. Назови его святотатцем.
   – Нет! – Хатор отпрянул, но тут же, будто очнувшись, опустился на земляной пол пещеры и тихо добавил: – Не знаю.
   – Хороший ответ, юноша, – одобрил Ментах. – Я тоже не знаю, хотя с той поры прошло много лет. Мы нарушили каноны – это грех. Мы ненавидели Царя царей – это грех. Но каноны придуманы жрецами. А Царь царей – тиран. Подумай, могли ли мы поступить иначе?
   – Не знаю, – повторил Хптор.
   – А твой друг и брат знает, – сказал Ментах.
   Только теперь Хатор увидел, что Сетеба нет в пещере.
   – Бежал, – сказал Ментах, – и это хорошо. Было бы хуже, если бы он предал нас уже в Меннефере. – Помолчав, отшельник добавил: – Ты понял теперь, почему твой учитель идет в столицу?
   – Суд, – пробормотал Хатор. – Суд над мертвым…

   На шестидесятый день после смерти фараона все подступы к Меннеферу были забиты толпами люден, пришедших из Верхнего и Нижнего Кемта, из Сипая и Ливийских владений.
Люди жили под открытым небом, проводя дни в молениях, спорах, разговорах, драках, благочестии и разврате.
   В заупокойном храме Хафры стоял саркофаг с мумией фараона. Круглые сутки не смолкали здесь стоны и вопли, приносились жертвы Озирису и Анубису.
   В царском дворце верховный сановник вместе с царицей Юрой и сыном-наследником Менкау-Ра обсуждали план погребальных шествий и коронации нового владыки.
   В узкой и высокой келье храма Птаха смуглый юноша, преклонив колени перед жрецом Пахором, молил бога простить ему тяжкий грех. Это был Сетеб. Долгий переход совершенно истощил его, и только глаза голодно сверкали из-под слипшихся на лбу волос.
   Пахор слушал сбивчивый рассказ юноши с удивлением и затаенной радостью. Он знал, какие выгоды сулит ему поимка святотатца. Упустить случай подняться на следующую ступень посвящения было бы глупо.
   – Преступление твое, – пропел Пахор с фальшивой тоской в голосе, – это преступление чревозвездной Нут [18 - Нут – богиня, пожирающая своих детей.]. Нелегко будет очистить твоего божественного Ка [19 - К а – двойник, душа, одна из частей десятикратного человеческого «я».] от скверны.
   – Я искуплю, искуплю! – твердил Сетеб, ползая у ног жреца.
   Пахор поставил перед юношей кувшин с молоком, прикрытый лепешками. Сетеб набросился на еду. Он уже был уверен в том, что жрец вызволит его душу из пасти Амамат. Великий Дом – воплощение добра и справедливости. Верить в легенду | Сфинксе может только безумец или враг народа Кемта.
   Когда Сетеб уснул, Пахор задул светильник и вышел из кельи.
   Смеркалось, нужно было торопиться, скоро верховный жрец Иссахар отбудет в царский дворец, чтобы попасть к церемонии отхода наследника ко сиу. Плотно запахнув плащ, жрец направился к ступеням главного входа. Четверо рабов пронесли перед храмом черные носилки, и Пахор вздрогнул: дурной знак – встретить носилки бальзамировщика. И чтобы отвести предзнаменование, незаметно плюнул на ладонь.
   Медленно покачиваясь на плечах рослых рабов, носилки свернули в переулок, где, окруженный высоким забором, стоял дом знаменитого бальзамировщика Сархаддона. Заскрипели массивные петли ворот, и траурная процессия скрылась в затененной навесами глубине двора. Опустив носилки, рабы присели на корточки, но перед ними вырос могучий Сархаддон и велел убираться. Привычным движением бальзамировщик сдернул с носилок покрывало и усмехнулся. Минхотеп лежал неподвижно, глаза его были закрыты. Сархаддон хлопнул и ладоши. Из дома выбежали слуги, скульптора внесли в низкое каменное помещение, где в центре прямоугольной комнаты стоял большой, обитый медью стол. Рослый нубиец выкладывал на нем толстый слой веток, пересыпая их рубленой соломой. Минхотепа уложили на стол. Все вышли, остались только Сархаддон и Хатор. Минхотеп открыл глаза.
   – Ну вот, – сказал он, слезая со стола, – разве можно верить сказкам о том, что стол бальзамировщика – это дверь в царство Озириса?
   – Я заткнул бы рты моих мастеров тряпками, но это не поможет, – мрачно сказал Сархаддоп. – Предательство, доносы, подкуп – вот зараза, которая страшнее чумы. Так говорил мой отец, и он был прав.
   – Да, Нормат знал, что такое предательство, – согласился Минхотеп, – но он знал также, что такое дружба. Иначе разве я нашел бы приют в этой стохрамной тюрьме?
   – Твой ученик едва не поплатился жизнью, когда забрался ко мне в дом. Только узнав амулет со сфинксом, я понял, что должен помочь. Слава Озирису, теперь мы оба в безопасности.

   Вечерний прием закончился. Слуги гасили светильники в малом тронном зале. Другие собирали в корзины благовонные травы, разбросанные по мраморным ступеням между колоннами. Утром траву отнесут в храмы, где жаждущие исцеления станут прикладывать к ранам сухие пучки.
   В зале остались двое: царевич Менкау-Ра и верховный жрец Иссахар.
   – …Он опасен, хотя опасность можно предотвратить, – хрипел жрец. – Мне достоверно известно, что преступник скрывается близ Меннефера. Мы ищем пути для того, чтобы оградить церемонию от возможных случайностей. Внутренняя охрана с этой задачей не справится. Безопасность владыки должна находиться в надежных руках. А эти руки можно найти среди
   ревностных слуг Озириса и Птаха. Стража должна перейти в подчинение жрецом. Верховный сановник не способен вернуть Кемту былое спокойствие.
   – Вот как! – воскликнул царевич. – Не способен? Так знай же, что преступник, о котором идет речь, пойман. Он находится сейчас в доме бальзамировщика Сархаддона. Стоит мне приказать, и от него останется безмолвная мумия. И не о чем будет беспокоиться.
   Хитрость Менкау-Ра унаследовал от нубийца, подумал жрец. Придав лицу горестное выражение, Иссахар сказал:
   – Что я слышал? Неужели в Кемте забыты законы великой Девятки [20 - Великая Девятка – девятикратность богов, покровителей Она.]. Убить того, кто находится под защитой самого Озириса?
   Царевич нервно закусил губу. О какой защите идет речь, если на чашу весов положено бессмертие отца? Неужели этот жрец, которого боялся и ненавидел отец, будет распоряжаться и им, будущим фараоном Менкау-Ра? Наследник вспомнил детство, вспомнил день, когда увидел отца, божественного сына Ра, могущественного Хафру ползающим на коленях перед Иссахаром.
   – Законы великой Девятки? Я должен знать о них! – заявил царевич.
   – Знать законы – желание, достойное будущего владыки Кемта, – сказал Иссахар с подобострастием. – Законы гласят: кто в день Суда над мертвым хочет потребовать отмщения, носит в себе частицу божественного гнева Гора. Он неприкосновенен. Нужно убедить святотатца отказаться от Суда. Он будет упрям. Придется пустить в ход золото, сыграть на тщеславии. Можно и оставить его в покое – пусть говорит. Имя Хафры столь чисто, что народ может сам расправиться с этим Минхотепом. Но стоит ли так рисковать? Нужно быть полностью уверенным в том, что погребение владыки пройдет как задумано и ничто не помешает Великому Дому стать бессмертным. Нельзя допустить, чтобы люди начали сомневаться в том, кому верили безгранично. У нас нет времени, до погребения всего две ночи. Этот шаг – визит царицы к бальзамировщику.
   – Это необходимо? – царевич не мог уловить связи между предстоящим подкупом мятежного скульптора и визитом матери к Сархаддону.
   – Так угодно богам, – пояснил Иссахар, давая понять наследнику, что есть вещи, которые навсегда останутся для него тайной.
   Попрощались они холодно.

   Меннефер засыпал. Улицы гудели: узкие, стиснутые лавками и мастерскими, они пели надрывно, им отвечали ровной басовитой нотой кварталы богачей и храмы.
   Минхотеп долго прислушивался к этой забытой в песках Каграта музыке города фараонов. Воспоминания больше не мучили его, скульптор думал о будущем, и этим будущим был Суд Озириса. Все остальное не имело смысла.
   Лязг засовов прервал размышления скульптора. Каморка наполнилась дрожащим светом факелов. Могучая фигура Сар-хаддона выплыла из темной рамы двери. За дверью угадывались силуэты вооруженных людей. Сархаддон направился к Минхотепу, но на его пути вырос Хатор:
   – Нас предали!
   – Что я слышу! – Сархаддон воздел к небу руки и принялся шумно рассказывать о том, как царская стража уличила его в укрывательстве, но в последний момент, когда он чувствовал уже, что его голова становится слишком тяжелой для плеч, от него потребовали молчания и отпустили.
   – Но меня заверили, – продолжал Сархаддон, – что долг гостеприимства не будет нарушен. Клянусь святым карпом…
   – Веди! – неожиданно сказал Минхотеп.
   Скульптор подошел к Хатору и, поцеловав его в голову, шепнул:
   – Если сможешь, беги…

   В маленьком зале для приема богатых клиентом ярко горели ароматные светильники. Царские храбрецы и черных накидках стояли неподвижно у стен. В большом золоченом кресле сидела высокая полная женщина в дорогих сирийских тканях, усыпанных хризолитовым бисером. Ее часто мигающие глаза выдавали волнение, которому она и сама удивлялась.
   «Неужели этот дряхлый старик с взлохмаченной шевелюрой – Минхотеп? – думала царица Юра. – Как странно, ведь я любила его когда-то. И спасла его от смерти, когда взбешенный Хафра хотел уничтожить безумца. А теперь прошлое вернулось…»
   Она вспомнила слова, сказанные Иссахаром перед этим странным визитом к грязному бальзамировщику.
   – Нет ничего страшнее Суда Озириса. Он дает право, установленное и охраняемое богами. Каждый может воспользоваться этим правом. Но никто еще не воспользовался им, потому что для каждого из смертных Великий Дом – воплощение мудрости и справедливости. Но Минхотеп не способен увидеть божественное сияние, окружающее непогрешимого Хафру. Он способен обвинить, вызвать смуту. Наши молитвы не остановили его. Пусть же материнская сила Изиды [21 - И з и д а – царица, супруга Озириса. По преданию, положила начало хлебопашеству.] поможет тебе обезвредить жало скорпиона.
   Минхотеп подошел к креслу и едва удержался от крика. Перед ним была его статуя из белого мрамора. Нежный овал почти живого лица, каждая черточка которого переполнена быстротекущим временем. Неожиданно статуя ожила, и лицо обмякло, расплылось под слоем румян, потускнело. Царица Юра – он узнавал ее и не узнавал.
   – Великий Ра решил, что мы должны встретиться сейчас… зачем? – сказал Минхотеп, отступив.
   – Ты не знаешь?
   Голос… Нет, это не голос Юры. Минхотеп покачал головой, и царице показалось, что скульптор сказал «нет».
   – Суд, – сказала она. – Через два дня у гробницы Великого Дома ты выйдешь к судьям и произнесешь: «О Гор, великое солнце!»
   – Открыть народу правду, – Минхотеп сжал кулаки, – это единственное, что я могу сделать. Сказать, что лик, который каждодневно лицезреют на фресках, барельефах, статуях – не лик владыки, а только маска. Сказать, что владыка был тираном, что он, а не его подданные виновны в бедствиях народа. Проклятие богов…
   – Богов? Ты отрекся от них!
   – Нет! Я знаю – боги желают Суда! За твою разбитую жизнь…
   – Я царица! Я мать! Мой сын должен стать владыкой Кемта, и ему не придется носить на лице маску. Ни он, ни я ни когда не думали о себе. Твоя правда, Минхотеп, вызовет смуту. Но ведь Суд может обратиться и против тебя. Вторично
   я не смогу спасти тебя, Минхотеп… Боги говорят, жизнь – это покорность.
   – А жестокость, подлость – это тоже от богов?
   – Ты похож на Сфинкса, – царица утомленно откинулась в кресле. – Думаешь о долге и забываешь о людях.
   – Сфинкс, – Минхотеп неожиданно улыбнулся. – Сфинкс – это правда. Когда-нибудь ветры развеют песок…
   – Минхотеп… Забвение Хафры – это и твое забвение. Ведь это ты возвысил его своим искусством. Его лицо – твое создание. Значит, и твое имя исчезнет со скульптур и рельефов.
   Юра была уверена, что сыграла на самой чувствительной струнке в душе Минхотепа. Ее намек слишком прозрачен.
   – Есть вещи, – сказал Минхотеп, повторив слова Ментаха, – которые прочнее пирамид. Человеческая память…
   Царица вздрогнула. Давая понять, что визит закончен, она медленно поднялась и хлопнула в ладоши. Вбежали служанки и закутали царицу в тяжелую накидку.
   – Помнишь, Минхотеп, – сказала Юра, – однажды во дворце моего отца я передала тебе амулет?
   – Он всегда со мной.
   – Пришли его мне, когда поймешь. Я буду знать. Прощай.
   Она вышла. Царские храбрецы с топотом двинулись вслед.
   Скульптор остался один в пустом зале.

   Для Сетеба настали спокойные размеренные дни: он молился Птаху, а в остальное время возился с испорченной каким-то подмастерьем глыбой мрамора. Вечером являлся Пахор и вел с Сетебом беседы о покорности и верности богам Кемта.
   – Мне жаль тебя, юноша, – сказал жрец однажды. – Я услышал голос: «Молитвы твои не доходят до великой Девятки, ибо тот, за кого ты молишься, связан паутиной Сета с тем, кто покинул дорогу истины. Пусть бросит он в святотатца гарпун Гора и пусть скажет: я пронзаю того, кто замышляет против Озириса»… Дела, а не молитвы спасут твою душу.
   Сетеб склонил голову. Он понял, чего ждет от него жрец. Пахор протянул Сетебу нож.
   – Это оружие выковано из бронзы, которая упала со шлема Гора, пронзающего гиппопотама. Нож этот не знал промаха в руке жреца, когда приносились жертвы Птаху. Пусть он будет точен и в твоей руке.
   Сетеб взял клинок, укололся и вскрикнул.
   – А теперь идем, – сказал Пахор. – Боги ждут.

   В последнюю ночь перед Судом Хатор не мог заснуть. В каморке, где он жил теперь один, было сыро и смрадно. Хатор думал об учителе. Со вчерашнего вечера, после визита знатной женщины, скульптор стал почетным гостем в доме Сархаддона. Ему отвели лучшие комнаты, но Хатору в гостеприимстве было отказано, и даже сам учитель будто забыл о его существовании. Хатору казалось, что Минхотеп неспроста избегает встреч с ним, юноша помнил взволнованный шепот: «Если сможешь, беги!» Но бежать – значит оставить учителя в опасности.
   Хатор долго ворочался на жесткой подстилке. Вскочил, вышел из каморки. Среди навесов послышался шорох, Хатор прижался к степс и похолодел от ужаса: ему показалось, что это бродят беспокойные души мертвых. В лунном снеге Хатор увидел человека, который, озираясь, шел к тяжелой, украшенной медными кольцами двери в хозяйские покои. Дверь легко поддалась нажиму его плеча. Когда неизвестный скрылся в доме, юноша проскользнул следом. Незнакомец что-то высматривал. Наконец они оказались в небольшой комнате, устланной мягкими циновками. Человек опустил ниже светильник, который нес в левой руке, и Хатор едва не вскрикнул, узнав Сетеба, склонившегося над спящим скульптором.
   Сверкнуло лезвие ножа. Хатор метнулся вперед, выхватив из-за пояса тем. Оружие обрушилось на голову убийцы. Сетеб дико закричал и рухнул навзничь. Светильник выпал из его рук и погас.
   – Учитель! – Хатор бросился к старику.
   Дом наполнился движением. Крики слуг, шум распахиваемых дверей. Сархаддон в сопровождении телохранителей ворвался в спальню.
   – Что здесь происходит?! – вскричал бальзамировщик. – Убийство в моем доме, о боги!
   Минхотеп, стоявший на коленях перед Сетевом, поднял голову.
   – Убийцы – там, – сказал он, с трудом переводя дыхание. – Они убивают в людях самое лучшее – совесть…
   Старый скульптор замолк на полуслове. Страшная усталость охватила его. Он понял, что все бессмысленно. Цель, которой Минхотеп посвятил жизнь, не стоит тех мук, какие пришлось вынести. Вопреки справедливости он может простить Хафре его зло, потому что более ценным, единственно ценным стали для него ученики. Его мастерство, душа, которую он вложил в них. Теперь остался один Хатор. Нельзя рисковать и его жизнью.
   Скульптор рванул тонкую золотую цепочку и швырнул амулет к ногам Сархаддона.
   – Передай это… сам знаешь кому, – сказал он.
   Бальзамировщик схватил амулет и скрылся, окруженный слугами.
   – Что теперь будет с нами, учитель? – спросил Хатор.
   – Суд, – сказал Минхотеп. – Но не над мертвым – над живыми…

   На семьдесят второй день после смерти Великого Дома Кемт являл собой страшную картину запустения и горя. Стоял месяц хойяк [22 - X о й я к – месяц, соответствующий нашим сентябрю – октябрю.], разлив Яро достиг высшей точки, но шадуфы [23 - Ш а д у ф – устройство, напоминающее колодезный журавль.], перекачивающие воду на сухие поля, бездействовали.
   В городе мертвых неисчислимые толпы народа с самого утра стояли на коленях, устремив взгляды в сторону заупокойного храма. Оттуда доносилось пение: жрецы приносили последнюю перед погребением жертву. Царские храбрецы освободили от людей широкий проход от храма к усыпальнице. Единственная плита, которая должна была после погребения навсегда закрыть вход в могилу фараона, держалась в поднятом положении канатом.
   Минхотепу удалось пробраться близко к помосту у пирамиды, и он в каком-то отупении разглядывал многотысячную толпу. Хатор поддерживал учителя за плечи. Юноша был насторожен, угрюм. Он видел перед собой Сетеба, свой занесенный для удара тем, струю кропи…
   А Миихотеп думал. И проклинал себя за слабость. Он совершил глупость, вернув амулет. Минутная слабость прошла, но теперь уже поздно менять решение. Слово дано. Вот они, крестьяне Кемта, стоят на коленях, как стояли всю жизнь. Бедняки, обираемые жрецами и царской казной, замученные и затравленные, но свято верящие, что проклятый богами Хафра – посланец Озириса. Скажи им правду, Минхотеп, и тысячи рук протянутся к тебе, тысячи глоток выплеснут на тебя ругань и проклятия, и даже царские храбрецы не спасут тебя от растерзания. Великая вещь вера, но слепая вера в праведность порока – ужасна. И все-таки Минхотеп промолчит…
   Пение, доносившееся из храма, стало громче. У начала дороги показалась процессия. Во главе ее, держа в руках бело-красную корону царя обеих стран, шел верховный жрец Иссахар. Он ступал медленно, устремив взгляд в одну точку, туда, где у входа в усыпальницу стоял жрец с мечом наизготовку. Следом на повозке, влекомой буйволами, везли саркофаг, Минхотеп хорошо представлял себе лицо Хафры, скрытое под тремя гробами – гранитным, алебастровым и золотым. Лицо тирана, губителя, возможно, и сейчас скрытое под маской. Лицо человека, которого он, Минхотеп, может лишить погребения. Зачем он вернул амулет?
   Шествие замыкала группа из сорока двух жрецов – это были Судьи над мертвым. Они не пели вместе со всеми – ритуал запрещал Судьям перед началом обряда воздавать хвалу умершему. Но тем с большим рвением они запоют гимн Озирису, когда признают Царя царей чистым от грехов. Протопали мимо жрецы, саркофаг водрузили на помост. Гул пронесся над долиной: верховный жрец подал знак, и люди встали с колен, речь наследника нужно было слушать стоя. Минхотеп открыл глаза, встал, опираясь на руку Хатора.
   Тихо стало вокруг. Менкау-Ра вышел к изголовью саркофага, и в тишине слышен был скрип его сандалий. Минхотеп всматривался в этого человека, думал: какой он? Что общего между ним и тем, кто лежит в гробу, и к кому царевич, сын Юры, обращает сейчас свою молитву?
   Суд над мертвым начался.
   Менкау-Ра воздел руки к вершине пирамиды, сказал громко, так, что его слышно было у дальних могил:
   – Так говорит царь, покоящийся здесь. Я любил тебя, народ Кемта, и все заботы посвящал тебе. Я думал только о твоем благе и твоем счастье, никакое бремя не было для меня слишком тяжелым, никакой труд слишком большим. Я не грабил храмов, не обманывал, не опечалил никого. Никогда не закрывал я уха от голоса истины.
   Усмешка на лице Ммнхотспа застыла. Не грабил храмов? О да, если не считать того, что потрачено на строительство пирамиды. Не обманывал? Еще бы, соли считать правдой ложь, а истиной – святотатство! Заботы посвящал народу? Л кому же еще? Разве не о спокойствии народа заботился Хафра, когда приказал уничтожить всех, кто видел Сфинкса? О воистину благословенный владыка!
   Наследник вернулся к семье, взял за руку царицу. Минхотеп не видел лица Юры: она стояла с низко опущенной головой, сгорбившись, жалкая несчастная женщина.
   Из группы Судей вышел Глава – высокий жрец с несоразмерно короткими руками. Опираясь на посох, он приблизился к саркофагу.
   – Народ Кемта! – воззвал жрец. – Царь твой, лежащий здесь, просит тебя о почетном погребении. Кто может обвинить умершего в злодействе, кто может упрекнуть его за тягостную жизнь, кому он причинил вред телесный или по имуществу, пусть выйдет и пожалуется на него. Здесь стоят его Судьи, которые решат честно и справедливо, без ненависти и пристрастия. И пусть жалобы будут без ненависти и мстительности! Кто пожалуется ложно, тот наказание за вымышленную вину навлечет на собственную голову. Но у кого есть справедливое основание для жалобы, пусть тот выйдет без страха и робости!


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4

Поделиться ссылкой на выделенное