Борис Пастернак.

Сестра моя, жизнь (сборник)

(страница 5 из 29)

скачать книгу бесплатно

     Оглядывался, как беглец.


     Туда, голодные, противясь,
     Шли волны, шлендая с тоски,
     И гондолы рубили привязь,
     Точа о пристань тесаки.


     За лодочною их стоянкой
     В остатках сна рождалась явь.
     Венеция венецианкой
     Бросалась с набережных вплавь.

   1913, 1928

   В середине августа Пастернак приехал к родителям, жившим в русском пансионе поселка Марина ди Пиза. Через неделю туда приехала из Швейцарии Ольга Фрейденберг.
 //-- * * * --// 
   «…У дяди меня встретили с восторгом. Только Боря держался отчужденно. Он, видимо, переживал большой духовный рост… По вечерам черная итальянская ночь наполнялась необычайной музыкой – это он импровизировал, а тетя, большой и тонкий музыкант, сидела у темного окна и вся дрожала. Мы поехали с Борей осматривать Пизу – собор, башню, знаменитую падающую… Я хотела смотреть и идти дальше, охватывать впечатлением и забывать. А Боря с путеводителем в руках, тщательно изучал все детали собора, все фигуры барельефов, все карнизы и порталы. Меня это бесило. Его раздражало мое легкомыслие. Мы ссорились. Я отошла в сторону, а он наклонялся, читал, опять наклонялся, всматривался, ковырялся. Мы уже не разговаривали друг с другом… Я мечтала удрать…»
   Ольга Фрейденберг.
   Записки

   Пастернак возвращался в Москву через Феррару, Инсбрук и Австрию.
 //-- * * * --// 
   «…По черной неблагодарности, глубоко вообще вкорененной в человека, я находил, что мне в Италии недостает глубины и тяжеловесности германского духа… Позднее в Вене я понял, какое наказанье попасть из Италии в другую страну… Тут я измерил, как артистична итальянская улица, как одарен и гениален ее звук и воздух, и насколько бездарным кажется людское прозябанье после ее, немного мошеннического оптимизма…»
   Борис Пастернак – Раисе Ломоносовой.
   Из письма 20 мая 1927

   Предстояло окончание университета, последний год, работа над дипломом.
 //-- * * * --// 
   «…Между тем приближалось время государственных экзаменов… Кроме этого следовало написать так называемое „кандидатское сочинение“, дававшее право на диплом первой степени. Я выбрал тему по теории знания у Бергсона и Шопенгауэра, Пастернак – по философии Когена. Мы оба работали в университетской библиотеке, сидя недалеко друг от друга. Я видел, как большая кипа бумаги с каждым днем росла возле моего друга. Он писал быстро, не отрываясь, я старался не отставать от него…»
   К.Г.Локс.
   Из «Повести об одном десятилетии»

   Весной 1913 года, одновременно с экзаменами вышел альманах «Лирика», в который вошли пять стихотворений Пастернака.
Характеризуя эти стихотворения, Локс писал:
   «То был подлинно свой голос, еще не в полной силе, но уже в основной тональности… Все дело в том, что для Пастернака слово было не смысловой или логической категорией, а, если так можно выразиться, полифонической. Оно могло пленять его своим музыкальным акцентом или же вторичным и глубоко скрытым в нем значением… Но самое важное заключалось в особом восприятии мира…»



     Не поправить дня усильями светилен,
     Не поднять теням крещенских покрывал.
     На земле зима, и дым огней бессилен
     Распрямить дома, полегшие вповал.


     Булки фонарей и пышки крыш, и черным
     По белу в снегу – косяк особняка:
     Это – барский дом. И я в нем гувернером.
     Я один – я спать услал ученика.


     Никого не ждут. Но – наглухо портьеру.
     Тротуар в буграх, крыльцо заметено.
     Память, не ершись! Срастись со мной! Уверуй
     И уверь меня, что я с тобой – одно.


     Снова ты о ней? Но я не тем взволнован.
     Кто открыл ей сроки, кто навел на след?
     Тот удар – исток всего. До остального,
     Милостью ее, теперь мне дела нет.


     Тротуар в буграх. Меж снеговых развилин
     Вмерзшие бутылки голых черных льдин.
     Булки фонарей, и на трубе, как филин,
     Потонувший в перьях, нелюдимый дым.

   1913, 1928

   С осени 1914 Пастернак более года проработал домашним учителем в семье богатого коммерсанта Морица Филиппа, гувернером его сына Вальтера, который сохранил самые теплые воспоминания об этом времени:
   «…Борю в роли учителя я вспоминаю сравнительно хорошо, он очень увлекательно рассказывал, на какую бы тему мы ни говорили, и всегда старался объяснить мне все просто и ясно – будь то физика, история или литература. Но меня тогда интересовали темы реальные, технические, а никак не абстрактные…
   Он переводил Клейста «Разбитый кувшин» – я помню, как мы вместе читали корректуры. Он комментировал мне почти каждый стих и указывал намерения поэта, скрывавшиеся под излагаемыми строками…»
 //-- * * * --// 
   «…Лето после государственных экзаменов я провел у родителей на даче в Молодях, близ станции Столбовой по Московско-Курской железной дороге.
   В доме по преданию казаки нашей отступавшей армии отстреливались от наседавших передовых частей Наполеона. В глубине парка, сливавшегося с кладбищем, зарастали и приходили в ветхость их могилы…
   Под парком вилась небольшая речка, вся в крутых водороинах. Над одним из омутов полуоборвалась и продолжала расти в опрокинутом виде большая старая береза.
   Зеленая путаница ее ветвей представляла висевшую над водою воздушную беседку. В их крепком переплетении можно было расположиться сидя или полулежа. Здесь обосновал я свой рабочий угол. Я читал Тютчева и впервые в жизни писал стихи не в виде редкого исключения, а часто и постоянно, как занимаются живописью или пишут музыку.
   В гуще этого дерева я в течение двух или трех летних месяцев написал стихотворения своей первой книги…»
   Борис Пастернак.
   Из очерка «Люди и положения»

   Книга Пастернака «Близнец в тучах» вышла в конце 1913 года в маленьком издательстве «Лирика», созданном на началах складчины друзьями из литературного кружка.
 //-- * * * --// 
   «…В нее вошло двадцать одно стихотворение, хотя написано к тому времени было значительно больше. Одна тетрадь неизданных стихов хранилась у меня, затем автор отобрал ее и какова была ее участь – не знаю. В выборе стихов деятельное участие, по-видимому, принимали Бобров и Асеев, что, по всей вероятности, сказалось на составе книги. Как следует из предисловия, книга „Близнец в тучах“ рассматривалась как объявление войны символизму, хотя налет символизма в ней достаточно силен. Правильней было бы сказать – это была новая форма символизма, все время не упускавшая из виду реальность восприятия и душевного мира. Последнее придало книге свежесть и своеобразное очарование, несмотря на то, что каждое стихотворение в известном смысле представляло собой ребус.
   Пастернак не был гротескным поэтом. Несмотря на все своеобразие взгляда, он не искажал, а только перемещал вещи и их контуры. По существу он был идеалистом, и темы имели для него огромное значение. Тему он не давал в земной ограниченности, загромождая ее космическими и просто встреченными по дороге частностями. Из непонимания этой его особенности и проистекали все недоразумения, связанные с критикой и оценкой. Помимо скрытого смысла, стихотворения имели свою собственную музыкальную стихию, осложнявшую этот смысл новой семантикой не логического, а музыкального характера. Вот почему «Близнец в тучах» вызвал как восторженное признание ценителей поэзии, учуявших новое и могучее дарование, так и идиотский смех эпигонов, создавших себе кумир из заветов Пушкина…»
   К.Г. Локс.
   Из «Повести об одном десятилетии»
 //-- * * * --// 
   «…Писать эти стихи, перемарывать и восстанавливать зачеркнутое было глубокой потребностью и доставляло ни с чем не сравнимое, до слез доводящее удовольствие.
   Я старался избегать романтического наигрыша, посторонней интересности… Я не добивался отчетливой ритмики, плясовой или песенной, от действия которой почти без участия слов сами собой начинали двигаться ноги и руки. Я ничего не выражал, не отображал, не изображал…
   Совсем напротив, моя постоянная забота обращена была на содержание, моей постоянной мечтою было, чтобы само стихотворение нечто содержало, чтобы оно содержало новую мысль или новую картину. Чтобы всеми своими особенностями оно было вгравировано внутрь книги и говорило с ее страниц всем своим молчанием и всеми красками своей черной бескрасочной печати.
   Например, я писал стихотворение «Венеция» или стихотворение «Вокзал». Город на воде стоял передо мной, и круги и восьмерки его отражений плыли и множились, разбухая, как сухарь в чаю. Или вдали, в конце путей и перронов, возвышался весь в облаках и дымах, железнодорожный прощальный горизонт, за которым скрывались поезда и который заключал целую историю отношений, встречи и проводы и события до них и после них.
   Мне ничего не надо было от себя, от читателей, от теории искусства. Мне нужно было, чтобы одно стихотворение содержало город Венецию, а в другом заключался Брестский, ныне Белорусско-Балтийский вокзал…»
   Борис Пастернак.
   Из очерка «Люди и положения»
 //-- * * * --// 

     Когда за лиры лабиринт
     Поэты взор вперят,
     Налево развернется Инд,
     Правей пойдет Евфрат.


     А посреди меж сим и тем
     Со страшной простотой
     Легенде ведомый Эдем
     Взовьет свой ствольный строй.
     Он вырастет над пришлецом
     И прошумит: мой сын!
     Я историческим лицом
     Вошел в семью лесин.
     Я – свет. Я тем и знаменит,
     Что сам бросаю тень.
     Я – жизнь земли, ее зенит,
     Ее начальный день.

   1913, 1928



     Прижимаюсь щекою к воронке
     Завитой, как улитка, зимы.
     «По местам, кто не хочет – к сторонке!»
     Шумы-шорохи, гром кутерьмы.


     «Значит – в „море волнуется“? в повесть,
     Завивающуюся жгутом,
     Где вступают в черед не готовясь?
     Значит – в жизнь? Значит – в повесть о том,


     Как нечаян конец? Об уморе,
     Смехе, сутолоке, беготне?
     Значит – вправду волнуется море
     И стихает, не справясь о дне?»


     Это раковины ли гуденье?
     Пересуды ли комнат-тихонь?
     Со своей ли поссорившись тенью,
     Громыхает заслонкой огонь?


     Поднимаются вздохи отдушин
     И осматриваются – и в плач.
     Черным храпом карет перекушен,
     В белом облаке скачет лихач.


     И невыполотые заносы
     На оконный ползут парапет.
     За стаканчиками купороса
     Ничего не бывало и нет [12 - Стаканчики с купоросным маслом (серной кислотой) ставились на зиму между оконными рамами, чтобы не запотевали стекла.].

   1913, 1928
 //-- * * * --// 

     Встав из грохочущего ромба
     Передрассветных площадей,
     Напев мой опечатан пломбой
     Неизбываемых дождей.


     Под ясным небом не ищите
     Меня в толпе сухих коллег.
     Я смок до нитки от наитий,
     И север с детства мой ночлег.


     Он весь во мгле и весь – подобье
     Стихами отягченных губ,
     С порога смотрит исподлобья,
     Как ночь, на объясненья скуп.


     Мне страшно этого субъекта,
     Но одному ему вдогад,
     Зачем не нареченный некто, —
     Я где-то взят им напрокат.

   1913, 1928
 //-- * * * --// 
   «…Наступила зима, Рождество, на Масленичной неделе я сидел у себя в Брянских комнатах и писал статью об Апулее, изредка встречаясь с Борисом, который вдруг ушел от родителей и поселился в крохотной комнатке в Лебяжьем переулке. За это время я сравнительно редко встречался с ним. Знал, что он дружит с Асеевым и тремя сестрами Синяковыми, приехавшими в Москву из Харькова. Вспомнил я об этом вот почему. На столе в крохотной комнатке лежало Евангелие. Заметив, что я бросил на него вопросительный взгляд, Борис вместо ответа начал мне рассказывать о сестрах Синяковых. То, что он рассказывал, и было ответом. Ему нравилась их дикая биография.

     В посаде, куда ни одна нога
     Не ступала, лишь ворожеи да вьюги
     Ступала нога, в бесноватой округе,
     Где и то, как убитые, спят снега…»

   К.Г. Локс.
   Из «Повести об одном десятилетии»


 //-- 1 --// 

     В посаде, куда ни одна нога
     Не ступала, лишь ворожеи да вьюги
     Ступала нога, в бесноватой округе,
     Где и то, как убитые, спят снега, —


     Постой, в посаде, куда ни одна
     Нога не ступала, лишь ворожеи
     Да вьюги ступала нога, до окна
     Дохлестнулся обрывок шальной шлеи.


     Ни зги не видать, а ведь этот посад
     Может быть в городе, в Замоскворечьи,
     В Замостьи, и прочая (в полночь забредший
     Гость от меня отшатнулся назад).


     Послушай, в посаде, куда ни одна
     Нога не ступала, одни душегубы,
     Твой вестник – осиновый лист, он безгубый,
     Безгласен, как призрак, белей полотна!


     Метался, стучался во все ворота,
     Кругом озирался, смерчом с мостовой…
     – Не тот это город, и полночь не та,
     И ты заблудился, ее вестовой!


     Но ты мне шепнул, вестовой, неспроста.
     В посаде, куда ни один двуногий…
     Я тоже какой-то… я сбился с дороги:
     – Не тот это город, и полночь не та.

 //-- 2 --// 

     Все в крестиках двери, как в Варфоломееву
     Ночь [13 - Варфоломеева ночь – массовые убийства гугенотов в Париже ночью с 23 на 24 августа 1572 (день св. Варфоломея), причем католики метили двери гугенотов белыми крестами. Гаспар де Шатийон Колиньи – адмирал Франции, гугенот и первая жертва заговорщиков.]. Распоряженья пурги-заговорщицы:
     Заваливай окна и рамы заклеивай,
     Там детство рождественской елью топорщится.


     Бушует бульваров безлиственных заговор,
     Они поклялись извести человечество.
     На сборное место, город! За город!
     И вьюга дымится, как факел над нечистью.


     Пушинки непрошенно валятся на руки.
     Мне страшно в безлюдьи пороши разнузданной.
     Снежинки снуют, как ручные фонарики.
     Вы узнаны, ветки! Прохожий, ты узнан!


     Дыра полыньи, и мерещится в музыке
     Пурги: – Колиньи, мы узнали твой адрес!
     Секиры и крики: – Вы узнаны, узники
     Уюта! – и по двери мелом – крест-накрест.


     Что лагерем стали, что подняты на ноги
     Подонки творенья, метели – сполагоря.
     Под праздник отправятся к праотцам правнуки.
     Ночь Варфоломеева. За город, за город!

   1914, 1928
 //-- * * * --// 
   «…Боря начал поздно. Но и это еще не все! Мало того, что он взялся за стих, не имея маленького опыта (в пустяках хотя бы!), но он тащил в стих такое огромное содержание, что оно в его полудетский (по форме) стих не то, что не лезло, а влезая, разрывало стих в куски, обращало стих в осколки стиха, он распадался просто под этим гигантским напором. А я, видя все это, не мог решиться тащить его к прописям стихотворства (которые были так полезны для Асеева, стихотворца изумительно-переимчивого, стихотворца – как такового, пар экселлянс), ибо явственная трагедия Бори была не в трудностях со стихом, а в одиночестве непостижимого для окружающих содержания, за которое я только и хватался, умоляя его не слушать никаких злоречий, а давать свое во что бы то ни стало».
   Сергей Бобров.
   Воспоминания

   Последняя весна мирного времени отразилась в лирических стихах Пастернака ярким отблеском прощального одухотворения.
 //-- * * * --// 
   «…Превратности истории были так близко. Но кто о них думал? Аляповатый город горел финифтью и фольгой, как в „Золотом петушке“ [14 - Имеются в виду декорации К.А. Коровина к опере Н.А. Римского-Корсакова «Золотой петушок».]. Блестела лаковая зелень тополей. Краски были в последний раз той ядовитой травянистости, с которой они вскоре навсегда расстались…».
   Борис Пастернак.
   Из повести «Охранная грамота»


 //-- 1 --// 

     Что почек, что клейких заплывших огарков
     Налеплено к веткам! Затеплен
     Апрель. Возмужалостью тянет из парка,
     И реплики леса окрепли.


     Лес стянут по горло петлею пернатых
     Гортаней, как буйвол арканом,
     И стонет в сетях, как стенает в сонатах
     Стальной гладиатор органа.


     Поэзия! Греческой губкой в присосках [15 - Объяснением этого образа служат слова Пастернака из письма к родителям: «…вещь, как губка, пропитывалась всегда… всем тем, что вблизи нее находилось: приключеньями ближайшими, событиями, местом, где я тогда жил, и местами, где бывал, погодой тех дней».]
     Будь ты, и меж зелени клейкой
     Тебя б положил я на мокрую доску
     Зеленой садовой скамейки.


     Расти себе пышные брыжжи и фижмы,
     Вбирай облака и овраги,
     А ночью, поэзия, я тебя выжму
     Во здравие жадной бумаги.

 //-- 2 --// 

     Весна! Не отлучайтесь
     Сегодня в город. Стаями
     По городу, как чайки,
     Льды раскричались, таючи.


     Земля, земля волнуется,
     И катятся, как волны,
     Чернеющие улицы —
     Им, ветренницам, холодно.


     По ним плывут, как спички,
     Сгорая и захлебываясь,
     Сады и электрички —
     Им, ветренницам, холодно.


     От кружки синевы со льдом,
     От пены буревестников
     Вам дурно станет. Впрочем, дом
     Кругом затоплен песнью.


     И бросьте размышлять о тех,
     Кто выехал рыбачить.
     По городу гуляет грех
     И ходят слезы падших.

 //-- 3 --// 

     Разве только грязь видна вам,
     А не скачет таль в глазах?
     Не играет по канавам —
     Словно в яблоках рысак?


     Разве только птицы цедят,
     В синем небе щебеча,
     Ледяной лимон обеден [16 - Пастернак объяснял, что в этом образе он объединил впечатления «церковной службы и сзывающего к обедням благовеста (колокольного звона) и высящихся в небе колоколен и золотящихся на них крестов».]
     Сквозь соломину луча?


     Оглянись, и ты увидишь
     До зари, весь день, везде,
     С головой Москва, как Китеж, —
     В светло-голубой воде.


     Отчего прозрачны крыши
     И хрустальны колера?
     Как камыш, кирпич колыша,
     Дни несутся в вечера.


     Город, как болото, топок,
     Струпья снега на счету,
     И февраль горит, как хлопок,
     Захлебнувшийся в спирту.


     Белым пламенем измучив
     Зоркость чердаков, в косом
     Переплете птиц и сучьев —
     Воздух гол и невесом.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Поделиться ссылкой на выделенное