Борис Пастернак.

Сестра моя, жизнь (сборник)

(страница 4 из 29)

скачать книгу бесплатно

   Из предметов консерваторского курса к 1909 году Пастернаку оставалось пройти только оркестровку. Под руководством молодого композитора Р.М. Глиэра Пастернак занимался фугой, формами и контрапунктом, но в январе 1909 года занятия временно прекратились. Ждали возвращения Скрябина из-за границы. Тот приехал, и 21 февраля 1909 года состоялся его концерт в Большом зале консерватории.
   Это было первое исполнение «Поэмы Экстаза». Успех превзошел все ожидания.
 //-- * * * --// 
   «…Это было первое поселенье человека в мирах, открытых Вагнером для вымыслов и мастодонтов. На участке возводилось невымышленное лирическое жилище, материально равное всей ему на кирпич перемолотой вселенной. Над плетнем симфонии зажигалось солнце Ван Гога…
   Без слез я не мог ее слышать. Она вгравировалась в мою память раньше, чем легла в цинкографические доски первых корректур. В этом не было неожиданности. Рука, ее написавшая, за шесть лет перед тем легла на меня с не меньшим весом…»
   Борис Пастернак.
   Из повести «Охранная грамота»

   В один из дней начала марта Пастернак приехал в особняк С. Куссевицкого в Глазовском переулке, где остановился Скрябин, и сыграл ему свои сочинения.
 //-- * * * --// 
   «…Первую вещь я играл с волнением, вторую – почти справясь с ним, третью – поддавшись напору нового и непредвиденного. Случайно взгляд мой упал на слушавшего.
   Следуя постепенности исполнения, он сперва поднял голову, потом – брови, наконец, весь расцветши, поднялся и сам и, сопровождая изменения мелодии неуловимыми изменениями улыбки, поплыл ко мне по ее ритмической перспективе. Все это ему нравилось. Я поспешил кончить. Он сразу пустился уверять меня, что о музыкальных способностях нелепо говорить, когда налицо несравненно большее, и мне в музыке дано сказать свое слово…
   Незаметно он перешел к более решительным наставленьям. Он справился о моем образовании, и узнав, что я избрал юридический факультет за его легкость, посоветовал немедленно перевестись на философское отделение историко-филологического, что я на другой день и исполнил…»
   Борис Пастернак.
   Из повести «Охранная грамота»

   Скрябин рекомендовал серьезно отнестись к образованию, и совершенно неожиданно Борис Пастернак получил радикальную поддержку от Льва Толстого. В конце апреля в Ясной Поляне побывали родители. Домашний врач Толстого Д.П. Маковицкий в своем «Яснополянском дневнике» записал: «Пастернак, бывший юрист, рассказал про своего сына, поступившего на юридический факультет, что недоволен jus’ом „правоведением“ и переходит на филологический факультет». Применительно к юридическому образованию Толстой сказал: «Дело университетов состоит в том, чтобы оправдывать отжившие основы жизни. Это хуже для молодого человека, чем для девушки – проституция», – записал Маковицкий.
   На следующий день по возвращении родителей в Москву, 2 мая 1909 года Борис Пастернак составил прошение декану историко-филологического факультета о зачислении студентом второго курса с осеннего семестра.
Дополнительный экзамен по греческому языку он мог не сдавать, поскольку отлично выдержал этот экзамен при окончании классической гимназии.
   Родителей не напрасно волновала смена факультета: серьезные занятия философией означали отказ от профессии музыканта.
 //-- * * * --// 
   «…Музыку, любимый мир шестилетних трудов, надежд и тревог, я вырвал вон из себя, как расстаются с самым драгоценным. Некоторое время привычка к фортепианному фантазированию оставалась у меня в виде постепенно пропадающего навыка. Но потом я решил проводить свое воздержание круче, перестал прикасаться к роялю, не ходил на концерты, избегал встреч с музыкантами…»
   Борис Пастернак.
   Из очерка «Люди и положения»
 //-- * * * --// 
   «…В то время и много спустя я смотрел на свои стихотворные опыты как на несчастную слабость и ничего хорошего от них не ждал. Был человек, С.Н. Дурылин, уже и тогда поддерживавший меня своим одобрением. Объяснялось это его беспримерной отзывчивостью. От остальных друзей, уже видавших меня почти ставшим на ноги музыкантом, я эти признаки нового несовершеннолетия тщательно скрывал. Зато философией я занимался с основательным увлеченьем, предполагая где-то в ее близости зачатки будущего приложения к делу…»
   Борис Пастернак.
   Из повести «Охранная грамота»

   Ида Высоцкая после окончания гимназии поехала учиться в Кембриджский университет. Она много путешествовала по Европе. Проводам и прощанию с ней посвящено стихотворение «Вокзал».



     Вокзал, несгораемый ящик
     Разлук моих, встреч и разлук,
     Испытанный друг и указчик,
     Начать – не исчислить заслуг.


     Бывало, вся жизнь моя – в шарфе,
     Лишь подан к посадке состав,
     И пышут намордники гарпий [8 - Гарпии – мифические чудовища, изрыгавшие огонь. «Намордники гарпий» – здесь имеются в виду решетки, надеваемые на трубу паровоза для предохранение от вылетавших из нее горящих угольков. Изображаются в виде крылатых диких существ – полуженщины-полуптицы отвратительного вида.],
     Парами глаза нам застлав.


     Бывало, лишь рядом усядусь —
     И крышка. Приник и отник.
     Прощай же, пора, моя радость!
     Я спрыгну сейчас, проводник.


     Бывало, раздвинется запад
     В маневрах ненастий и шпал
     И примется хлопьями цапать,
     Чтоб под буфера не попал.


     И глохнет свисток повторенный,
     А издали вторит другой,
     И поезд метет по перронам
     Глухой многогорбой пургой.


     И вот уже сумеркам невтерпь,
     И вот уж, за дымом вослед,
     Срываются поле и ветер, —
     О, быть бы и мне в их числе!

   1913, 1928



     Мне снилась осень в полусвете стекол,
     Друзья и ты в их шутовской гурьбе,
     И, как с небес добывший крови сокол,
     Спускалось сердце на руку к тебе.


     Но время шло, и старилось, и глохло,
     И паволокой рамы серебря,
     Заря из сада обдавала стекла
     Кровавыми слезами сентября.


     Но время шло и старилось. И рыхлый,
     Как лед, трещал и таял кресел шелк.
     Вдруг, громкая, запнулась ты и стихла,
     И сон, как отзвук колокола, смолк.


     Я пробудился. Был, как осень, темен
     Рассвет, и ветер, удаляясь, нес,
     Как за возом бегущий дождь соломин,
     Гряду бегущих по небу берез.

   1913, 1928
 //-- * * * --// 
   «…Моя родная Ида! Ведь ничего не изменилось от того, что я не трогал твоего имени в течение месяца? Ты знаешь, ты владеешь стольким во мне, что даже когда мне нужно сообщить что-то важное некоторым близким людям, я не мог этого только потому, что ты во мне как-то странно требовала этого для себя. А тут в Москве произошло много сложного, чисто жизненного…
   Я сейчас вернулся от вас. Весь стол в розах, остроты и смех и темнота к концу – иллюминованное мороженое, как сказочные домики, плавающие во мраке мимо черно-синих пролетов в сад. А потом желтый зал с синими и голубыми платьями, и Зайкино [9 - Исай Александрович Добровейн (1891–1953) – композитор, впоследствии знаменитый дирижер.] переодеванье, танец апашей, имитации и много-много номеров с капустника и Летучей мыши… Какая-то легенда, разыгранная лучами пламени в зеркалах, сваями мрака в окнах, твоими прелестными сестрами и Зайкой, и скучной пепельной пошлостью остальных…»
   Борис Пастернак– Иде Высоцкой.
   Из письма весны 1910

   К началу 1912 года переписка с Идой Высоцкой зашла в тупик. Ида становилась чем-то недосягаемо нереальным и далеким, – как писал ей Пастернак:
   «…этой тишиной, в которой перестаешь верить в то, что были когда-то весенние школьные дни, – ею довершается все. Боже мой, – все становится темнее и неподвижнее вокруг меня – одну за другою я растерял все свои черты, – теперь и ты, кажется, поставила на мне крест… Ты давно уже перестала отсутствовать и ведешь тот вид наполовину отвлеченного существования (на бумаге письма или в названии местности) – который ничего не знает о жизни…»
   Пастернак писал ей, что пора довериться реальности, которая лишена
   «…этой страшной опасности: притязательного ожидания оценки… Отчего мы бережемся того, что мы, может быть, ложно назвали миром взрослых, и зачем мы так ищем помощи других, чтобы приковать себя к какой-то загадке, тоже ложно обозначенной нами как „детство“…»
 //-- * * * --// 
   «…Половину 1912 года, весну и лето, я пробыл за границей. Время наших учебных каникул приходится на Западе на летний семестр. Этот семестр я провел в старинном университете города Марбурга…
   Марбург – маленький средневековый город. Тогда он насчитывал 29 тысяч жителей. Половину составляли студенты. Он живописно лепится по горе, из которой добыт камень, пошедший на постройку его домов, замка и университета, и утопает в густых садах, темных, как ночь…»
   Борис Пастернак.
   Из очерка «Люди и положения»
 //-- * * * --// 
   «…Улицы готическими карлицами лепились по крутизнам. Они располагались друг под другом и своими подвалами смотрели за чердаки соседних. Их теснины были заставлены чудесами коробчатого зодчества. Расширяющиеся кверху этажи лежали на выпущенных бревнах и, почти соприкасаясь кровлями, протягивали друг другу руки над мостовой. На них не было тротуаров. Не на всех можно было разойтись…»
   «…Сестры „Высоцкие“ проводили лето в Бельгии. Стороной они узнали, что я – в Марбурге. В это время их вызвали на семейный сбор в Берлин. Проездом туда они пожелали меня проведать.
   Они остановились в лучшей гостинице городка, в древнейшей его части. Три дня, проведенные с ними неотлучно, были не похожи на мою обычную жизнь, как праздники на будни. Без конца им что-то рассказывая, я упивался их смехом и знаками пониманья случайных окружающих. Я их куда-то водил. Обеих видели вместе со мною на лекциях в университете. Так пришел день их отъезда…
   Утром, войдя в гостиницу, я столкнулся с младшей из сестер в коридоре. Взглянув на меня и что-то сообразив, она не здороваясь отступила назад и заперлась у себя в номере. Я прошел к старшей и, страшно волнуясь, сказал, что дальше так продолжаться не может и я прошу ее решить мою судьбу. Нового в этом, кроме одной настоятельности, ничего не было. Она поднялась со стула, пятясь назад перед явностью моего волнения, которое как бы наступало на нее. Вдруг у стены она вспомнила, что есть на свете способ прекратить все это разом, и – отказала мне…»
   Борис Пастернак.
   Из повести «Охранная грамота»



     Я вздрагивал. Я загорался и гас.
     Я трясся. Я сделал сейчас предложенье, —
     Но поздно, я сдрейфил, и вот мне – отказ.
     Как жаль ее слез! Я святого блаженней.


     Я вышел на площадь. Я мог быть сочтен
     Вторично родившимся. Каждая малость
     Жила и, не ставя меня ни во что,
     В прощальном значеньи своем подымалась.


     Плитняк раскалялся, и улицы лоб
     Был смугл, и на небо глядел исподлобья
     Булыжник, и ветер, как лодочник, греб
     По липам. И все это были подобья.


     Но, как бы то ни было, я избегал
     Их взглядов. Я не замечал их приветствий.
     Я знать ничего не хотел из богатств.
     Я вон вырывался, чтоб не разреветься.


     Инстинкт прирожденный, старик-подхалим,
     Был невыносим мне. Он крался бок о бок
     И думал: «Ребячья зазноба. За ним,
     К несчастью, придется присматривать в оба».


     «Шагни, и еще раз», – твердил мне инстинкт
     И вел меня мудро, как старый схоластик,
     Чрез девственный непроходимый тростник
     Нагретых деревьев, сирени и страсти.


     «Научишься шагом, а после хоть в бег», —
     Твердил он, и новое солнце с зенита
     Смотрело, как сызнова учат ходьбе
     Туземца планеты на новой планиде.


     Одних это все ослепляло. Другим —
     Той тьмою казалось, что глаз хоть выколи.
     Копались цыплята в кустах георгин,
     Сверчки и стрекозы, как часики, тикали.


     Плыла черепица, и полдень смотрел,
     Не смаргивая, на кровли. А в Марбурге
     Кто, громко свища, мастерил самострел,
     Кто молча готовился к Троицкой ярмарке.


     Желтел, облака пожирая, песок.
     Предгрозье играло бровями кустарника.
     И небо спекалось, упав на кусок
     Кровоостанавливающей арники.


     В тот день всю тебя, от гребенок до ног,
     Как трагик в провинции драму Шекспирову,
     Носил я с собою и знал на зубок,
     Шатался по городу и репетировал.


     Когда я упал пред тобой, охватив
     Туман этот, лед этот, эту поверхность
     (Как ты хороша!) – этот вихрь духоты…
     О чем ты? Опомнись! Пропало… Отвергнут.


     Тут жил Мартин Лютер. Там – братья Гримм.
     Когтистые крыши. Деревья. Надгробья.
     И все это помнит и тянется к ним.
     Все – живо. И все это тоже – подобья.


     Нет, я не пойду туда завтра. Отказ —
     Полнее прощанья. Все ясно. Мы квиты.
     Вокзальная сутолока не про нас.
     Что будет со мною, старинные плиты?


     Повсюду портпледы разложит туман,
     И в обе оконницы вставят по месяцу.
     Тоска пассажиркой скользнет по томам
     И с книжкою на оттоманке поместится.


     Чего же я трушу? Ведь я, как грамматику,
     Бессонницу знаю. У нас с ней союз.
     Зачем же я, словно прихода лунатика,
     Явления мыслей привычных боюсь?


     Ведь ночи играть садятся в шахматы
     Со мной на лунном паркетном полу,
     Акацией пахнет, и окна распахнуты,
     И страсть, как свидетель, седеет в углу.


     И тополь – король. Я играю с бессонницей.
     И ферзь – соловей. Я тянусь к соловью.
     И ночь побеждает, фигуры сторонятся,
     Я белое утро в лицо узнаю.

   1916, 1928, 1945.


 //-- * * * --// 
   «…Мне хочется рассказать тебе, как однажды в Марбурге со всею целостностью и властной простотой первого чувства пробудилось оно во мне, как сказалось оно до того подкупающе ясно, что вся природа этому сочувствовала и на это благословляла – здесь не было пошлых слов и признаний, и это было безотчетно, скоропостижно и лаконично, как здоровье и болезнь, как рождение и смерть. Мне хочется рассказать тебе и про то, как проворонил эту минуту (как известно, она в жизни уже больше не повторяется) глупый и незрелый инстинкт той, которая могла стать обладательницей не только личного счастья, но счастья всей живой природы в этот и в следующие часы, месяцы и, может быть, – годы: потому что в этом ведь только и заключается таинственная прелесть естественности, подавленной ложными человеческими привычками, развратом опытности и развратом морали…»
   Борис Пастернак – Леониду Пастернаку.
   Из письма мая 1916

   Но в те жаркие летние дни и бессонные ночи 1912 года было далеко до такой определенности. Смятенность преодолевалась усиленными занятиями.
 //-- * * * --// 
   «…Когда уехали Ида и Лена, то после двух-трех дней полной покинутости меня стали замечать здесь; я уже говорил в двух семинариях, в одном сошел за знатока Лейбница и мне навязали реферат. Сегодня я давал продолжительные объяснения не без некоторого пафоса о Когеновской логике у Наторпа… [10 - Герман Коген (1842–1918) – глава Марбургской школы философии. Пауль Наторп (1854–1924) – один из главных представителей этой философской школы. Г.Ф. Лейбниц (1646–1716) – немецкий философ.]. На этой неделе я, значит, открыл шлюзы, и небезуспешно…
   Я думаю взять реферат у Когена…»
   Борис Пастернак – Александру Пастернаку.
   8 июня 1912

   События, пережитые летом 1912 года в Марбурге, определили дальнейшее развитие судьбы Пастернака. Отправляясь в Марбург, он с самыми серьезными намерениями готовился познакомиться с вершинами современной философии и проверить свои силы. Когда же он в августе вернулся в Москву, у него не оставалось сомнений в том, что его истинное призвание – искусство. Лето 1912 года он считал началом своей литературной биографии, написанные тогда стихотворения и навеянные пребыванием здесь картины и образы, составили тематическое содержание его первых лирических книг и были пронесены в памяти через всю жизнь.
   В «Охранной грамоте» и стихотворении «Марбург» события этого лета представлены как победа призвания над самоубийственными тенденциями молодости.
 //-- * * * --// 
   «…Удивительно, что я не тогда же уехал на родину. Ценность города была в его философской школе. Я в ней больше не нуждался. Но у него объявилась другая…
   Я ездил к сестре во Франкфурт и к своим, к тому времени перебравшимся в Баварию. Ко мне наезжал брат, а потом отец. Но ничего этого я не замечал. Я основательно занялся стихописаньем. Днем и ночью и когда придется я писал о море, о рассвете, о южном дожде, о каменном угле Гарца…»
   Борис Пастернак.
   Из повести «Охранная грамота»
   Красота города как воплощение многовековой истории, природа и готика, делающие «таким самоочевидным исключительное положение искусства», неотступно требовали отклика и ответа. Дав себе волю следовать своим впечатлениям и воображению, Пастернак стал поэтом.
   Родители собирались в Италию и звали с собой Бориса. «Прощай, философия, прощай, молодость…» – эти слова из «Охранной грамоты» выгравированы теперь на бронзовой доске, вделанной в фасад дома, где Пастернак прожил три летних месяца 1912 года.
 //-- * * * --// 
   «…У меня остались крохи от средств, отложенных на жизнь и учение в Германии. На этот неизрасходованный остаток я съездил в Италию. Я видел Венецию, кирпично-розовую и аквамариново-зеленую, как прозрачные камешки, выбрасываемые морем на берег, и посетил Флоренцию, темную, тесную и стройную, – живое извлечение из дантовских терцин [11 - «Божественная комедия» Данте, бывшего уроженцем Флоренции, написана терцинами, трехстрочными строфами.]. На осмотр Рима у меня не хватило денег…».
   Борис Пастернак.
   Из очерка «Люди и положения»
 //-- * * * --// 
   «…Итак, и меня коснулось это счастье. И мне посчастливилось узнать, что можно день за днем ходить на свиданья с куском застроенного пространства, как с живой личностью.
   С какой стороны ни идти на пьяццу, на всех подступах к ней стережет мгновенье, когда дыханье учащается и, ускоряя шаг, ноги сами начинают нести к ней навстречу. Со стороны ли мерчерии или телеграфа дорога в какой-то момент становится подобьем преддверья, и, раскинув свою собственную, широко расчерченную поднебесную, площадь выводит, как на прием: кампанилу, собор, дворец дожей и трехстороннюю галерею.
   Постепенно привязываясь к ним, склоняешься к ощущенью, что Венеция – город, обитаемый зданьями – четырьмя перечисленными и еще несколькими в их роде. В этом утверждении нет фигуральности. Слово, сказанное в камне архитекторами, так высоко, что до его высоты никакой риторике не дотянуться…
   В стихах я дважды пробовал выразить ощущение, навсегда связавшееся у меня с Венецией. Ночью перед отъездом я проснулся в гостинице от гитарного арпеджио, оборвавшегося в момент пробуждения. Я поспешил к окну, под которым плескалась вода, и стал вглядываться в даль ночного неба так внимательно, точно там мог быть след мгновенно смолкнувшего звука. Судя по моему взгляду, посторонний сказал бы, что я спросонья исследую, не взошло ли над Венецией какое-нибудь новое созвездие, со смутно готовым представленьем о нем как о Созвездьи гитары…»
   Борис Пастернак.
   Из повести «Охранная грамота»

   Вскоре по возвращении этот незабываемый город стал темой стихотворения, к которому Пастернак возвращался снова в 1928-м, добиваясь большего пластического соответствия виденному.



     Я был разбужен спозаранку
     Щелчком оконного стекла.
     Размокшей каменной баранкой
     В воде Венеция плыла.


     Все было тихо, и, однако,
     Во сне я слышал крик, и он
     Подобьем смолкнувшего знака
     Еще тревожил небосклон.


     Он вис трезубцем Скорпиона
     Над гладью стихших мандолин
     И женщиною оскорбленной,
     Быть может, издан был вдали.


     Теперь он стих и черной вилкой
     Торчал по черенок во мгле.
     Большой канал с косой ухмылкой


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Поделиться ссылкой на выделенное