Борис Пастернак.

Сестра моя, жизнь (сборник)

(страница 2 из 29)

скачать книгу бесплатно


   Лишь только в Училище живописи кончались занятия, Пастернаки уезжали на юг. Поезд, Одесса, выезд на приморскую дачу приносили чувство свободы. Снимали дачу на Среднем Фонтане. Море было под обрывистым берегом, и его присутствие ощущалось все время. Л.О. Пастернак, как и его жена, были отсюда родом, еще живы были их родители и многочисленные родственники, к которым возили показать своих детей. Особенно близки были с семьею младшей сестры Леонида Осиповича Анной Осиповной Фрейденберг, ее мужем и детьми. На даче жили вместе с ними. Оля Фрейденберг, двоюродная сестра и ровесница Бори, вспоминала об этом времени:
 //-- * * * --// 
   «…Летом я всегда у дяди Ленчика на даче. Море. В комнатах пахнет чужим. По вечерам абажур. Тысячи мошек кружатся вокруг света… Боря очень нежный, но я его не люблю… Но Боря любит и прощает. Я гуляю с меньшим кузеном, Шуркой, и тот, затащив меня в кусты, колотит, а выручает всегда Боря; однако я предпочитаю Шурку.


   Мы играем в саду. Запах гелиотропа и лилий, пахучий, на всю жизнь безвозвратный. Там кусты, и в них копошимся мы, дети; это лианы, это дремучие леса, это тени зарослей и листвы… Там – первый театр. Я сочиняю патетические трагедии, а Шурка, ленивый и апатичный, нами избиваем. Мы играем, и Боря и я – одно. Мы безусловно понимаем друг друга…».
   Ольга Фрейденберг.
   Из «Записок»
 //-- * * * --// 

     Приедается всё.
     Лишь тебе не дано примелькаться.
     Дни проходят,
     И годы проходят,
     И тысячи, тысячи лет.
     В белой рьяности волн,
     Прячась
     В белую пряность акаций
     Может, ты-то их,
     Море,
     И сводишь, и сводишь на нет.


     Ты на куче сетей.
     Ты курлычешь,
     Как ключ, балагуря,
     И, как прядь за ушком,
     Чуть щекочет струя за кормой.
     Ты в гостях у детей.
     Но какою неслыханной бурей
     Отзываешься ты,
     Когда даль тебя кличет домой!..

   Из поэмы «Девятьсот пятый год»
 //-- * * * --// 

     Илистых плавней желтый янтарь,
     Блеск чернозема.
     Жители чинят снасть, инвентарь,
     Лодки, паромы.
     В этих низовьях ночи – восторг,
     Светлые зори.
     Пеной по отмели шорх – шорх
     Черное море…


     Было ли это? Какой это стиль?
     Где эти годы?
     Можно ль вернуть эту жизнь, эту быль,
     Эту свободу?

   Из стихотворения «В низовьях», 1943
 //-- * * * --// 
   «…Весной 1903 года отец снял дачу в Оболенском, близ Малоярославца, по Брянской, ныне – Киевской железной дороге.
Дачным соседом нашим оказался Скрябин. Мы и Скрябины тогда еще не были знакомы домами.
   Дачи стояли на бугре вдоль лесной опушки, в отдалении друг от друга. На дачу приехали, как водится, рано утром. Солнце дробилось в лесной листве, низко свешивавшейся над домом. Расшивали и пороли рогожные тюки. Из них тащили спальные принадлежности, запасы провизии, вынимали сковороды, ведра. Я убежал в лес.


   Боже и Господи сил, чем он в то утро был полон! Его по всем направлениям пронизывало солнце, лесная движущаяся тень то так, то сяк все время поправляла на нем шапку, на его подымающихся и опускающихся ветвях птицы заливались тем всегда неожиданным чириканьем, к которому никогда нельзя привыкнуть, которое поначалу порывисто громко, а потом постепенно затихает и которое горячей и частой своей настойчивостью похоже на деревья вдаль уходящей чащи. И совершенно так же, как чередовались в лесу свет и тень и перелетали с ветки на ветку и пели птицы, носились и раскатывались по нему куски и отрывки Третьей симфонии или Божественной поэмы, которую в фортепианном выражении сочиняли на соседней даче…
   Предполагалось, что сочинявший такую музыку человек понимает, кто он такой, и после работы бывает просветленно ясен и отдохновенно спокоен, как Бог, в день седьмый почивший от дел своих. Таким он и оказался…
   Он спорил с отцом о жизни, об искусстве, добре и зле, нападал на Толстого, проповедовал сверхчеловека, аморализм, ницшеанство. В одном они были согласны – во взглядах на сущность искусства и задачи мастерства. Во всем остальном расходились…
   …Скрябин покорял меня свежестью своего духа. Я любил его до безумия…


   Я уже и раньше, до лета в Оболенском, немного бренчал на рояле и с грехом пополам подбирал что-то свое. Теперь, под влиянием обожания, которое я питал к Скрябину, тяга к импровизациям и сочинительству разгорелась у меня до страсти. С этой осени я шесть следующих лет, все гимназические годы, отдал основательному изучению теории композиции, сперва под наблюдением тогдашнего теоретика музыки и критика благороднейшего Ю.Д. Энгеля, а потом под руководством профессора Р.М. Глиэра…».
   Борис Пастернак.
   Из очерка «Люди и положения»
 //-- * * * --// 
   «…В ту осень возвращение наше в город было задержано несчастным случаем со мной. Отец задумал картину „В ночное“. На ней изображались девушки из села Бочарова, на закате верхом во весь опор гнавшие табун в болотистые луга под нашим холмом. Увязавшись однажды за ними, я на прыжке через широкий ручей свалился с разомчавшейся лошади и сломал себе ногу, сросшуюся с укорочением, что освобождало меня впоследствии от военной службы при всех призывах…»
   Борис Пастернак.
   Из очерка «Люди и положения»
 //-- * * * --// 
   «…Борюша вчера слетел с лошади, и переломила ему лошадь бедро; к счастью, тут же был Гольдингер (хирург он), и бережно его уложили и перенесли. Немедленно вызвали хирурга хорошего (ассистента бывшего Боброва) и наложили ему гипсовую повязку и т. д. Слава Богу. Это случилось, когда я писал этюд с баб верхом и, на несчастье, он сел на неоседланную, а та, на грех, с горы стала шибко нести его, он потерял равновесие – вообразите, мы видели все это, как он под нее, и табун пронесся над ним, – о Господи, Господи!.. Сейчас сутки, как повязка сделана. Врачи успокаивают, что все прекрасно и только придется полежать в постели 6 недель…»
   Л.О. Пастернак – П.Д. Эттингеру
   Из письма 8 августа 1903

   Но на следующий день поднялась температура, мальчик бредил. Отец ездил за врачом в Малоярославец. Человек удивительной отзывчивости, которая характеризовала лучших уездных врачей в России, Николай Матвеевич Петров сумел остановить начавшееся воспаление. «Врачом он был от Бога, – пишет о нем его внучка М.А. Тарковская. – У него была замечательная интуиция, которая сочеталась с опытом и знаниями, мягкие и точные руки хирурга».
   Отмечая десятилетие со дня своего падения с лошади, Пастернак связал свою вынужденную беспомощность и неподвижность с пробуждением «вкуса творчества» и началом своих занятий музыкой.
 //-- * * * --// 
   «…Вот как сейчас лежит он в своей незатвердевшей гипсовой повязке, и через его бред проносятся трехдольные синкопированные ритмы галопа и падения. Отныне ритм будет событием для него, и обратно, события станут ритмами; мелодия же, тональность и гармония – обстановкою и веществом событья. Еще накануне, помнится, я не представлял себе вкуса творчества. Существовали только произведения, как внушенные состояния, которые оставалось только испытать на себе. И первое пробуждение в ортопедических путах принесло с собою новое: способность распоряжаться непрошенным, начинать собою то, что до тех пор приходило без начала и при первом обнаружении стояло уже тут, как природа…»
   Борис Пастернак.
   «Сейчас я сидел у раскрытого окна…», 1913

   Чудесное спасение стало новым рождением, на мистические переживания наталкивал отмечавшийся в тот день, 6 августа, праздник Преображения Господня, одного из самых вдохновенных событий Евангелия. В память об этом, ровно через 50 лет, в августе 1953 года Пастернак написал стихотворение:

     Я вспомнил, по какому поводу
     Слегка увлажнена подушка.
     Мне снилось, что ко мне на проводы
     Шли по лесу вы друг за дружкой.


     Вы шли толпою, врозь и парами,
     Вдруг кто-то вспомнил, что сегодня
     Шестое августа по старому,
     Преображение Господне.

   Из стихотворения «Август», 1953

   Скрябин перед своим отъездом за границу, за несколько дней до нового 1904 года, приходил к Пастернакам прощаться.
 //-- * * * --// 

     Мне четырнадцать лет.
     Вхутемас
     Еще – школа ваянья.
     В том крыле, где рабфак [4 - Училище живописи, ваяния и зодчества после революции было переименовано в Высшие художественные мастерские (ВХУТЕМАС), отдельный факультет, расположенный в крыле здания, где раньше находилась мастерская Л.О. Пастернака, был предоставлен учащимся пролетарского происхождения (рабфак).],
     Наверху,
     Мастерская отца.
     В расстояньи версты,
     Где столетняя пыль на Диане
     И холсты,
     Наша дверь.
     Пол из плит,
     И на плитах грязца.
     Это – дебри зимы.
     С декабря воцаряются лампы.
     Порт-Артур уже сдан [5 - Сдача Порт-Артура определила поражение в Русско-Японской войне 1904–1905 гг.],
     Но идут в океан крейсера,
     Шлют войска,
     Ждут эскадр,
     И на старое зданье почтамта
     Смотрят сумерки,
     Краски,
     Палитры
     И профессора.


     Сколько типов и лиц!
     Вот душевнобольной.
     Вот тупица.
     В этом теплится что-то.
     А вот совершенный щенок.
     В классах яблоку негде упасть
     И жара как в теплице.
     Звон у Флора и Лавра
     Сливается
     С шарканьем ног.


     Как-то раз,
     Когда шум за стеной,
     Как прибой, неослабен,
     Омут комнат недвижен
     И улица газом жива, —
     Раздается звонок,
     Голоса приближаются:
     Скрябин.
     О, куда мне бежать
     От шагов моего божества!


     Близость праздничных дней.
     Четвертные.
     Конец полугодья.
     Искрясь струнным нутром,
     Дни и ночи
     Открыт инструмент.
     Сочиняй хоть с утра,
     Дни идут.
     Рождество на исходе.
     Сколько отдано елкам!
     И хоть бы вот столько взамен.

   Борис Пастернак.
   Из поэмы «Девятьсот пятый год»
 //-- * * * --// 
   «…Гимназистом третьего или четвертого класса я по бесплатному билету, предоставленному дядею, начальником петербургской товарной станции Николаевской железной дороги, один ездил в Петербург на рождественские каникулы. Целые дни я бродил по улицам бессмертного города, точно ногами и глазами пожирая какую-то гениальную каменную книгу, а по вечерам пропадал в театре Комиссаржевской. Я был отравлен новейшей литературой, бредил Андреем Белым, Гамсуном, Пшибышевским…»
   Борис Пастернак.
   Из очерка «Люди и положения»
 //-- * * * --// 

     И спящий Петербург огромен,
     И в каждой из его ячей
     Скрывается живой феномен:
     Безмолвный говор мелочей.


     Пыхтят пары, грохочут тени,
     Стучит и дышит машинизм.
     Земля – планета совпадений.
     Стеченье фактов любит жизнь.


     В ту ночь, нагрянув не по делу,
     Кому-то кто-то что-то бурк —
     И юрк во тьму, и вскоре Белый
     Задумывает «Петербург».


     В ту ночь, типичный петербуржец,
     Ей посвящает слух и слог
     Кругам артисток и натурщиц
     Еще малоизвестный Блок.


     Ни с кем не знаясь, не знакомясь,
     Дыша в ту ночь одним чутьем,
     Они в ней открывают помесь
     Обетованья с забытьем.

   Из первоначального варианта
   стихотворения «9-е января», 1925


   Сразу после нового года пришли известия о сдаче Порт-Артура, предрешившего исход Русско-Японской войны. О Кровавом воскресенье, то есть расстреле мирной демонстрации 9 января в Петербурге, заговорили в первые дни возобновившихся занятий в гимназии. Волновались учебные заведения. Не ходили трамваи. А.Л. Пастернак вспоминал о потрясшем всех убийстве великого князя, случившемся 4 февраля 1905 года:
 //-- * * * --// 
   «…Утром стоял я с отцом после завтрака у нашего большого окна в столовой. Вдруг в чистом, хрустально-прозрачном… морозном воздухе раздался непонятный, объемный, густой и оглушающий… воздушный удар. Отец, в прошлом артиллерист, сказал, что нет, нет – это не пушка! Скорее похоже на какой-нибудь взрыв, и большой силы… Через несколько часов, не помню как и от кого, мы узнали, что была брошена бомба в экипаж великого князя Сергея Александровича; он был попечителем училища, несколько раз я видел его на выставках, в классах училища… Именно потому, вероятно, он был для меня – да и вообще для нашей семьи… – не абстрактным именем…, а человеком, реально живущим…»
   А.Л. Пастернак. Воспоминания

     Снег идет третий день.
     Он идет еще под вечер.
     За ночь
     Проясняется.
     Утром —
     Громовый раскат из Кремля:
     Попечитель училища…
     Насмерть…
     Сергей Александрыч…
     Я грозу полюбил
     В эти первые дни февраля.

   Из поэмы «Девятьсот пятый год»

   Город становился центром революционных событий. В гимназии обстановка осложнялась уходом директора, ученики старших классов, начиная с 6-го, в котором был Пастернак, устроили общее совещание в зале, остановившее занятия. С начала октября стало опасно ходить по улицам, и с 15 октября занятия прекратились вовсе. Шли студенческие волнения, забастовки типографий, служащих трамваев, булочников. Разгоны собраний нагайками и выстрелами вызывали ответное вооружение студенческих и рабочих дружин. Вспоминая эти месяцы в поэме «Девятьсот пятый год», Пастернак несколькими штрихами рисует обстановку в гимназии:
 //-- * * * --// 

     Мы играем в снежки.
     Мы их мнем из валящихся с неба
     Единиц,
     И снежинок,
     И толков, присущих поре.
     Этот оползень царств,
     Это пьяное паданье снега —
     Гимназический двор
     На углу Поварской
     В январе.


     Что ни день, то метель.
     Те, что в партии,
     Смотрят орлами.
     Это в старших.
     А мы
     Безнаказанно греку дерзим.


     Ставим парты к стене,
     На уроках играем в парламент
     И витаем в мечтах
     В нелегальном районе Грузин.

   Привычная жизнь остановилась. К шуму и крикам на улицах примешивался треск выстрелов. Л.О. Пастернак рисовал демонстрации и их разгон, агитаторов, говоривших с балкона Училища. В те же сутки, что был издан «Манифест» 17 октября с обещанием политических свобод, был убит студент Высшего Технического училища Э. Бауман.


 //-- * * * --// 
   «…Его хоронила вся Москва 20 октября. Эти похороны мне запомнились, как врезанные в память. Мы, вся наша семья, кроме девочек, стояли, среди других из Училища, на балконе, между вздымающихся вверх колонн… Мы стояли черными неподвижными статистами и зрителями одновременно, потому что перед нами, под нами проходила в течение многих часов однообразная черная широкая лента шеренг мерно шагающих, молчащих и поникших людей, одна за другой, каждая по десять, кажется, человек… во всю ширину Мясницкой, мимо нас, к Лубянской площади.
   Всего грознее было, когда люди, проходящие внизу, шли в полном молчании. Тогда это становилось так тяжко, что хотелось громко кричать. Но тут тишина прерывалась пением Вечной памяти или тогдашнего гимна прощания, гимна времени – «Вы жертвою пали…». И снова замолкнув, ритмично и тихо шли и шли – шеренга за шеренгой, много шеренг и много часов…».
   Александр Пастернак.
   «Воспоминания»
 //-- * * * --// 

     Бауман!
     Траурным маршем
     Ряды колыхавшее имя!
     Шагом,
     Кланяясь флагам,
     Над полной голов мостовой
     Волочились балконы,
     По мере того,
     Как под ними
     Шло без шапок:
     «Вы жертвою пали
     В борьбе роковой».


     С высоты одного,
     Обеспамятев,
     Бросился сольный
     Женский альт.
     Подхватили.
     Когда же и он отрыдал,
     Смолкло все.
     Стало слышно,
     Как колет мороз колокольни.
     Вихри сахарной пыли,
     Свистя, пронеслись по рядам.


     Хоры стихли вдали.
     Залохматилась тьма.
     Подворотни
     Скрыли хлопья.
     Одернув
     Передники на животе,
     К Моховой от Охотного
     Двинулась черная сотня,
     Соревнуя студенчеству
     В первенстве и правоте.

   Борис Пастернак.
   Из поэмы «Девятьсот пятый год»
 //-- * * * --// 
   «…В ответ на выступления студенчества после манифеста 17 октября буйствовавший охотнорядский сброд громил высшие учебные заведения, университет, Техническое училище. Училищу живописи тоже грозило нападение. На площадках парадной лестницы по распоряжению директора были заготовлены кучи булыжника и ввинчены шланги в пожарные краны для встречи погромщиков.
   В Училище заворачивали демонстранты из мимо идущих шествий, устраивали митинги в актовом зале, завладевали помещениями, выходили на балкон, произносили речи оставшимся на улице. Студенты Училища входили в боевые организации, в здании ночью дежурила своя дружина…»
   Борис Пастернак.
   Из очерка «Люди и положения»
   Борис стремился принять участие в уличных событиях наравне со всеми. Отец с трудом удерживал его дома. Холода настали рано, отопление не работало. Трехлетняя Лидочка заболела крупозным воспалением легких. В детской, обогреваемой керосиновой лампой – «молнией», сосредоточилась вся семья. В один из этих критических дней Борис, улучив момент, исчез.
 //-- * * * --// 
   «…Он пропадал долго, и мне самому стало уже не по себе. Лида стонала в бреду, мать была от волнения в полуобморочном состоянии. Отец шагал большими шагами от двери к окну, от окна к двери… Вдруг знакомо хлопнула входная дверь и в проеме комнатной двери появился Борис, но в каком виде! Фуражка была смята, шинель полурасстегнута, одна пуговица висела на треугольнике вырванного сукна, хлястик болтался на одной пуговице – а Боря сиял, уже одним этим выделяя себя из всей группы вокруг лампы. Из его, пока еще бессвязных восклицательных рассказов, постепенно уяснилось, что он, выйдя на Мясницкую и пройдя несколько вниз к Лубянке, столкнулся с бежавшей от Лубянки небольшой группой прохожих, в ней были и женщины, подхватившей в ужасе и Бориса. Они бежали, по-видимому, с самого Фуркасовского, от патруля драгун, явно издевавшегося над ними: они их гнали, как стадо скота, на неполной рыси, не давая, однако, опомниться. Но тут, у Банковского, где с ними столкнулся Борис, их погнали уже не шутя, и нагайки были пущены в полный ход. Особенно расправились они с толпой как раз у решетки почтамтского двора, куда Боря был кем-то прижат к решетке, и этот кто-то принял на себя всю порцию побоев, поджимая под себя рвущегося в бой Бориса. Все же и ему, как он сказал, изрядно досталось – по фуражке, к счастью, не слетевшей с головы, и по плечам. Он считал нужным испытать это как искус, как соучастие с теми, кому в те дни и не так попадало…»
   Александр Пастернак.
   «Воспоминания»


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Поделиться ссылкой на выделенное