Борис Пастернак.

Сестра моя, жизнь (сборник)

(страница 1 из 29)

скачать книгу бесплатно

 -------
| bookZ.ru collection
|-------
|  Борис Леонидович Пастернак
|
|  Сестра моя, жизнь (сборник)
 -------


   Повесть наших отцов
   Точно повесть
   Из века Стюартов,
   Отдаленней, чем Пушкин,
   И видится
   Точно во сне.
 Из поэмы «Девятьсот пятый год».

 //-- * * * --// 
   «…Я родился в Москве, 29-го января ст. стиля 1890 года. Многим, если не всем, обязан отцу, академику живописи Леониду Осиповичу Пастернаку, и матери, превосходной пианистке…»
   Борис Пастернак.
   Автобиография. 1924

   Морозной ночью с 29 на 30 января (10 февраля) 1890 года у Леонида Пастернака и Розалии Исидоровны Кауфман родился первенец, которого назвали Борисом. Это было в Москве, в доме, который и поныне стоит на углу 2-й Тверской-Ямской и Оружейного переулка в глубине Триумфальной площади. День его рождения пришелся на день гибели Пушкина, по церковному календарю это – день памяти преподобного Ефрема Сирина, великого раннехристианского учителя церкви и поэта IV века.
   Леонид Осипович Пастернак был человеком яркого таланта, сочетавшегося с настойчивостью и трудолюбием. В необеспеченной семье молодого живописца и пианистки искусство сливалось с домашним обиходом, художник успевал зарисовывать все, что видел на улицах, артистических вечерах и собраниях. Радостное художественное начало отца бессознательно и глубоко вошло в сознание Бориса и во многом определило его творческие задатки.
 //-- * * * --// 
   «…Папа, его блеск, его фантастическое владенье формой, его глаз, как почти ни у кого из современников, легкость его мастерства, его способность играючи охватывать по нескольку работ в день и несоответственная малость его признания…»
   Борис Пастернак – Ольге Фрейденберг
   Из письма 30 ноября 1948
   «…Это отношение к жизни, то есть удивление перед тем, как я счастлив и какой подарок – существование, у меня от отца: очарованность действительностью и природой была главным нервом его реализма и технического владения формой…»
   Борис Пастернак – Жозефине Пастернак
   Из письма 16 мая 1958



   К моменту своего замужества Роза Кауфман была уже известной пианисткой, училась в Вене у знаменитого профессора Теодора Лешетицкого и в свои 22 года после концертных поездок по России, Австрии и Польше заняла место профессора в Одесском отделении Петербургской консерватории. Голос рояля был неотъемлемой частью жизни семьи.
 //-- * * * --// 
   «…Мама была великолепной пианисткой, именно воспоминание о ней, о ее игре, о ее обращении с музыкой, о месте, которое она ей так просто отводила в обиходе, дало мне в руки то большое мерило, которого не выдерживали потом все последующие мои наблюдения…»
   Борис Пастернак – Жозефине Пастернак
   Из письма 16 мая 1958

   Дом, где снимали квартиру Пастернаки, принадлежал купцу Веденееву, при нем был обширный двор и столярные мастерские.
Тут начинались ямские слободы и цены были не так высоки, как в центральной части города. К столетию со дня рождения Бориса Пастернака на доме была повешена мемориальная доска.
   Через год семья перебралась в дом Лыжина, находившийся по соседству, напротив здания духовной семинарии в Оружейном переулке.


 //-- * * * --// 
   «…Необъяснимым образом что-то запомнилось из осенних прогулок с кормилицей по семинарскому парку. Размокшие дорожки под кучами опавших листьев, пруды, насыпные горки и крашеные рогатки семинарии, игры и побоища гогочущих семинаристов на больших переменах.
   Прямо напротив ворот семинарии стоял каменный двухэтажный дом с двором для извозчиков и нашею квартирой над воротами в арке их сводчатого перекрытия.

   Ощущения младенчества складывались из элементов испуга и восторга. Сказочностью красок они восходили к двум центральным образам, надо всем господствовавшим и все объединявшим. К образу медвежьих чучел в экипажных заведениях Каретного ряда и к образу добряка великана, сутулого, косматого, глухо басившего книгоиздателя П.П. Кончаловского, к его семье и к рисункам карандашом, пером и тушью Серова, Врубеля, моего отца и братьев Васнецовых, висевшим в комнатах его квартиры.
   Околоток был самый подозрительный – Тверские-Ямские, Труба, переулки Цветного. То и дело оттаскивали за руку. Чего-то не надо было знать, что-то не следовало слышать. Но няни и мамки не терпели одиночества, и тогда пестрое общество окружало нас. И в полдень учили конных жандармов на открытом плацу Знаменских казарм.
   Из этого общения с нищими и странницами, по соседству с миром отверженных и их историй и истерик на близких бульварах я преждевременно рано на всю жизнь вынес пугающую до замирания жалость к женщине и еще более нестерпимую жалость к родителям, которые умрут раньше меня и ради избавления которых от мук ада я должен совершить что-то неслыханно светлое, небывалое».
   Борис Пастернак.
   Из очерка «Люди и положения»

   Борис был старшим ребенком в семье, его окружало пристальное и трепетное внимание, от него ждали успехов, он привык быть первым, остро переживал неудачи и заимствовал от матери ее душевную глубину и обостренную чувствительность.
   В феврале 1893 года родился второй сын Александр. В доме появилась няня Акулина Гавриловна Михалина, из простых крестьян, человек высокой духовной культуры и глубокой веры. Она приобщила маленького Борю к православию.
 //-- * * * --// 
   «…Я был крещен своей няней в младенчестве, но из-за ограничений, которым подвергались евреи, и к тому же в семье, которая, благодаря художественным заслугам отца, была от них избавлена и пользовалась определенной известностью, это вызывало некоторые осложнения и оставалось всегда душевной полутайной, предметом редкого и исключительного вдохновения, а отнюдь не спокойной привычкой. В этом, я думаю, источник моего своеобразия…»
   Борис Пастернак – Жаклин де Пруайяр.
   Из письма 2 мая 1959
   (перевод с французского).
 //-- * * * --// 

     Не как люди, не еженедельно
     Не всегда, в столетье раза два
     Я молил Тебя: членораздельно
     Повтори творящие слова.


     И Тебе ж невыносимы смеси
     Откровений и людских неволь.
     Как же хочешь Ты, чтоб я был весел?
     С чем бы стал Ты есть земную соль?

   1915

   Детская память жадно впитала в себя церковные напевы и слова богослужений, безотчетно создавая чувство близости Христу и мистерии Его личности. Тщательно таимое, остающееся предметом жажды и источником вдохновения, – это чувство никогда его не оставляло.
 //-- * * * --// 
   «…Недоступно высокое небо наклонялось низко-низко к ним в детскую макушкой в нянюшкин подол, когда няня рассказывала что-нибудь божественное, и становилось близким и ручным, как верхушки орешника, когда его ветки нагибают в оврагах и обирают орехи. Оно как бы окуналось у них в детской в таз с позолотой и, искупавшись в огне и золоте, превращалось в заутреню или обедню в маленькой переулочной церквушке, куда няня его водила. Там звезды небесные становились лампадками, Боженька – батюшкой и все размещались на должности более и менее по способностям…».
   Борис Пастернак.
   Из романа «Доктор Живаго»


   Незаурядное художественное дарование Л.О. Пастернака и полученное в Мюнхенской королевской Академии образование позволяли ему с успехом участвовать в выставках и давать уроки живописи и свободного рисунка с натуры. В 1893 году он получил приглашение войти в состав преподавателей Московского училища живописи.
 //-- * * * --// 
   «…Когда мне было три года, переехали на казенную квартиру при доме Училища живописи, ваяния и зодчества на Мясницкой против Почтамта. Квартира помещалась во флигеле внутри двора, вне главного здания.
   Главное здание, старинное и красивое, было во многих отношениях замечательно. Пожар двенадцатого года пощадил его. Веком раньше, при Екатерине, дом давал тайное убежище масонской ложе. Боковое закругление на углу Мясницкой и Юшкова переулка заключало полукруглый балкон с колоннами. Вместительная площадка балкона нишею входила в стену и сообщалась с актовым залом Училища. С балкона было видно насквозь продолжение Мясницкой, убегавшей вдаль к вокзалам…

   Во дворе, против калитки в небольшой сад с очень старыми деревьями, среди надворных построек, служб и сараев возвышался флигель. В подвале внизу отпускали горячие завтраки учащимся. На лестнице стоял вечный чад пирожков на сале и жареных котлет. На следующей площадке была дверь в нашу квартиру…

   Два первые десятилетия моей жизни сильно отличаются одно от другого. В девяностых годах Москва еще сохраняла свой старый облик живописного до сказочности захолустья с легендарными чертами третьего Рима или былинного стольного града и всем великолепием своих знаменитых сорока сороков. Были в силе старые обычаи. Осенью в Юшковом переулке, куда выходил двор Училища, во дворе церкви Флора и Лавра, считавшихся покровителями коневодства, производилось освящение лошадей, и ими, вместе с приводившими их на освящение кучерами и конюхами, наводнялся весь переулок до ворот Училища, как в конную ярмарку…»
   Борис Пастернак.
   Из очерка «Люди и положения»
 //-- * * * --// 

     В детстве, я как сейчас еще помню,
     Высунешься, бывало, в окно,
     В переулке, как в каменоломне,
     Под деревьями в полдень темно.


     Тротуар, мостовую, подвалы,
     Церковь слева, ее купола,
     Тень двойных тополей покрывала
     От начала стены до угла.


     За калитку дорожки глухие
     Уводили в запущенный сад,
     И присутствие женской стихии
     Облекало загадкой уклад…

   Из стихотворения
   «Женщины в детстве», 1958

   С годами семья становилась все более заметной в артистической жизни Москвы. После нескольких блестящих концертных сезонов мать, за редкими исключениями, почти перестала выступать перед публикой, посвятив себя заботам о муже и детях, которых вскоре стало четверо. Это не было отказом от профессии, она играла ежедневно и помногу часов, ее уроки музыки были существенным подспорьем в бюджете семьи. Дома устраивались музыкальные вечера. На них бывали приезжие музыканты, писатели и художники. В ближайший круг друзей и сотрудников по Училищу входили Н.Н. Ге, В.Д. Поленов, И.И. Левитан, В.А. Серов. Борис Пастернак считал обстановку родительского дома основой своего художественного становления.
 //-- * * * --// 
   «…Я сын художника, искусство и больших людей видел с первых дней и к высокому и исключительному привык относиться как к природе, как к живой норме. Социально, в общежитии оно для меня от рождения слилось с обиходом…»
   Борис Пастернак – Михаилу Фроману
   Из письма 17 июня 1927

   В древнегреческом мифе о Ганимеде, которого Зевс в образе орла мальчиком вознес на небо и сделал виночерпием богов, Пастернак видел символику детства, как «заглавного интеграционного ядра» всей последующей жизни.
 //-- * * * --// 
   «Воспитанная на никем потом не повторенной требовательности, на сверхчеловечестве дел и задач, она „античность“ совершенно не знала сверхчеловечества как личного аффекта. От этого она была застрахована тем, что всю дозу необычного, заключающуюся в мире, целиком прописывала детству. И, когда по ее приеме человек гигантскими шагами вступал в гигантскую действительность, поступь и обстановка считались обычными».
   Борис Пастернак.
   Из повести «Охранная грамота»
 //-- * * * --// 

     Я рос. Меня, как Ганимеда,
     Несли ненастья, сны несли.
     Как крылья, отрастали беды
     И отделяли от земли.


     Я рос. И повечерий тканых
     Меня фата обволокла.
     Напутствуем вином в стаканах,
     Игрой печального стекла,


     Я рос, и вот уж жар предплечий
     Студит объятие орла.
     Дни далеко, когда предтечей,
     Любовь, ты надо мной плыла.


     Но разве мы не в том же небе?
     На то и прелесть высоты,
     Что, как себя отпевший лебедь,
     С орлом плечо к плечу и ты.

   1913, 1928

   В 1893 году Л.О. Пастернак участвовал в Передвижной выставке большой картиной «Дебютантка». В Москве выставка была размещена в залах Училища живописи. Перед открытием экспозицию осматривали художники и приглашенные. Приезжал Лев Толстой. Он остановился около «Дебютантки», имя художника было ему уже знакомо. Он сказал, что следит за его талантом. Ошалевшего от радости художника представили Толстому. В это время он работал над акварелями к «Войне и миру» и мечтал об авторских разъяснениях. В один из вечеров Пастернак с женой пришли к Толстому в Хамовники. Иллюстрации к «Войне и миру» были встречены с восторгом.
 //-- * * * --// 
   «…23 ноября „1894 года“… Левочка, Таня и Маша уехали к Пастернаку слушать музыку. Играет его жена с Гржимали и Брандуковым».
   Софья Андреевна Толстая.
   Из «Дневника»
 //-- * * * --// 
   «…„Эту“ ночь я прекрасно помню. Посреди нее я проснулся от сладкой щемящей муки, в такой мере ранее не испытанной. Я закричал и заплакал от тоски и страха. Но музыка заглушала мои слезы, и только когда разбудившую меня часть трио доиграли до конца, меня услышали. Занавеска, за которой я лежал и которая разделяла комнату надвое, раздвинулась. Показалась мать, склонилась надо мной и быстро меня успокоила. Наверное меня вынесли к гостям, или может быть, сквозь раму открытой двери я увидел гостиную. Она полна была табачного дыма. Мигали ресницами свечи, точно он ел им глаза. Они ярко освещали лакированное дерево скрипки и виолончели. Чернел рояль. Чернели сюртуки мужчин. Дамы до плеч высовывались из платьев, как именинные цветы из цветочных корзин. С кольцами дыма сливались седины двух или трех стариков…
   Эта ночь межевою вехой пролегла между беспамятностью младенчества и моим дальнейшим детством. С нее пришла в действие моя память и заработало сознание, отныне без больших перерывов и провалов, как у взрослого…»
   Борис Пастернак.
   Из очерка «Люди и положения»

   В сентябре 1898 года Л.О. Пастернак по приглашению Л. Толстого ездил в Ясную Поляну. Ему было предложено иллюстрировать новый роман Толстого «Воскресенье».
 //-- * * * --// 
   «…Роман по мере окончательной отделки глава за главой печатался в журнале „Нива“, у петербургского издателя Маркса. Работа была лихорадочная. Я помню отцову спешку. Номера журнала выходили регулярно, без опоздания. Надо было поспеть к сроку каждого.
   Толстой задерживал корректуры и в них все переделывал. Возникала опасность, что рисунки к начальному тексту разойдутся с его последующими изменениями. Но отец делал зарисовки там же, откуда писатель черпал свои наблюдения, – в суде, пересыльной тюрьме, в деревне, на железной дороге. От опасности отступлений спасал запас живых подробностей, общность реалистического смысла…»
   Борис Пастернак.
   Из очерка «Люди и положения»

   Сад, окружавший флигель, зимой тонул в снегу. Дорожки чистили. Их окружали плотные белые стены сугробов. И всегда, в течение жизни, зимняя расчистка снега напоминала Пастернаку времена его детства. Воспоминания о наслаждении, которое доставляли игры со свежевыпавшим снегом во дворе, он передал герою своего романа «Доктор Живаго», который принимал участие в расчистке заметенной железной дороги.
 //-- * * * --// 
   «…Когда в светлом, галуном обшитом башлыке и тулупчике на крючках, туго ушитых в курчавую, черными колечками завивавшуюся овчину, маленький Юра кроил на дворе из такого же ослепительного снега пирамиды и кубы, сливочные торты, крепости и пещерные города! Ах, как вкусно было тогда жить на свете, какое все кругом было заглядение и объядение!»
 //-- * * * --// 

     О детство! Ковш душевной глуби!
     О всех лесов абориген,
     Корнями вросший в самолюбье,
     Мой вдохновитель, мой регент!

   Из стихотворения «Клеветникам», 1917

   В детскую память глубоко вошли елки, рождественский сочельник, зимние праздники дома и у знакомых, с маскарадами, свечами, изготовлением игрушек и подарками. Рождественская елка – для Пастернака стала символом детства. Воспоминаниям о елках и подаренных на Рождество первых детских книжках посвящено несколько стихотворений.



     Ты вправлена в славу, осыпана хвоей,
     Закапана воском и шарком
     Паркетов и фрейлин, тупею в упое
     От запаха краски подарков.


     Со дней переплетов под лампой о крысах,
     Орехах, балах, колымагах
     Не выдохся спирт колеров и не высох
     Туман клеевой на бумагах.


     И Фаустов кафтан, и атласность корсажа
     Шелков Маргаритина лифа —
     Что влаге младенческих глаз – Битепажа [1 - Ф.А. Битепаж (1832–1904) – петербургский издатель и книгопродавец, организатор профессионального издания детской литературы.]
     Пахучая сказкой олифа.

   1918–1919



     Как я люблю ее в первые дни
     Только что из лесу или с метели!
     Ветки неловкости не одолели.
     Нитки ленивые, без суетни
     Медленно переливая на теле,
     Виснут серебряною канителью.
     Пень под глухой пеленой простыни.


     Озолотите ее, осчастливьте, —
     И не смигнет, но стыдливая скромница
     В фольге лиловой и синей финифти
     Вам до скончания века запомнится.
     Как я люблю ее в первые дни,
     Всю в паутине или в тени.


     Только в примерке звезды и флаги,
     И в бонбоньерки не клали малаги [2 - Малага – сорт изюма, который клали в небольшие картонные коробочки елочных игрушек (бонбоньерки).].
     Свечки не свечки, даже они
     Штифтики грима, а не огни.
     Это волнующаяся актриса
     С самыми близкими в день бенефиса.
     Как я люблю ее в первые дни
     Перед кулисами в кучке родни!


     Яблоне – яблоки, елочке – шишки.
     Только не этой. Эта в покое,
     Эта совсем не такого покроя.
     Это – отмеченная избранница.
     Вечер ее вековечно протянется.
     Этой нимало не страшно пословицы.
     Ей небывалая участь готовится:
     В золоте яблок, как к небу пророк [3 - Имеется в виду вознесение на небо Ильи-пророка на огненной колеснице.],
     Огненной гостьей взмыть в потолок.


     Как я люблю ее в первые дни,
     Когда о елке толки одни!

   1941



     Только заслышу польку вдали,
     Кажется, вижу в замочную скважину:
     Лампы задули, сдвинули стулья,
     Пчелками кверху порх фитили,
     Масок и ряженых движется улей.
     Это за щелкой елку зажгли.


     Великолепие выше сил
     Туши, и сепии, и белил,
     Синих, пунцовых и золотых
     Львов и танцоров, львиц и франтих.
     Реянье блузок, пенье дверей,
     Рев карапузов, смех матерей,
     Финики, книги, игры, нуга,
     Иглы, ковриги, скачки, бега.


     В этой зловещей сладкой тайге
     Люди и вещи на равной ноге.
     Этого бора вкусный цукат
     К шапок разбору рвут нарасхват.
     Душно от лакомств. Елка в поту
     Клеем и лаком пьет темноту.
     Все разметала, всем истекла,
     Вся из металла и из стекла.


     Искрится сало, брызжет смола
     Звездами в залу и зеркала
     И догорает до тла. Мгла.
     Мало-помалу толпою усталой
     Гости выходят из-за стола.
     Шали, и боты, и башлыки.
     Вечно куда-нибудь их занапастишь!


     Ставни, ворота и дверь на крюки.
     В верхнюю комнату форточку настежь.
     Улицы зимней синий испуг.
     Время пред третьими петухами.
     И возникающий в форточной раме
     Дух сквозняка, задувающий пламя,
     Свечка за свечкой явственно вслух:
     Фук. Фук. Фук. Фук.

   1941


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Поделиться ссылкой на выделенное