Борис Пастернак.

Я понял жизни цель (сборник)

(страница 8 из 38)

скачать книгу бесплатно



     Это – круглое лето, горев в ярлыках
     По прудам, как багаж солнцепеком
     заляпанных,
     Сургучом опечатало грудь бурлака
     И сожгло ваши платья и шляпы.


     Это ваши ресницы слипались от яркости,
     Это диск одичалый, рога истесав
     Об ограды, бодаясь, крушил палисад.
     Это – запад, карбункулом вам в волоса
     Залетев и гудя, угасал в полчаса,
     Осыпая багрянец с малины и бархатцев.
     Нет, не я, это – вы, это ваша краса.





     Разрывая кусты на себе, как силок,
     Маргаритиных стиснутых губ лиловей,
     Горячей, чем глазной Маргаритин белок,
     Бился, щелкал, царил и сиял соловей.


     Он как запах от трав исходил. Он как ртуть
     Очумелых дождей меж черемух висел.
     Он кору одурял. Задыхаясь, ко рту
     Подступал. Оставался висеть на косе.


     И, когда изумленной рукой проводя
     По глазам, Маргарита влеклась к серебру,
     То казалось, под каской ветвей и дождя,
     Повалилась без сил амазонка в бору.


     И затылок с рукою в руке у него,
     А другую назад заломила, где лег,
     Где застрял, где повис ее шлем теневой,
     Разрывая кусты на себе, как силок.




     Из массы пыли за заставы
     По воскресеньям высыпали,
     Меж тем как, дома не застав их,
     Ломились ливни в окна спален.


     Велось у всех, чтоб за обедом
     Хотя б на третье дождь был подан,
     Меж тем как вихрь – велосипедом
     Летал по комнатным комодам.


     Меж тем как там до потолков их
     Взлетали шелковые шторы,
     Расталкивали бестолковых
     Пруды, природа и просторы.


     Длиннейшим поездом линеек
     Позднее стягивались к валу,
     Где тень, пугавшая коней их,
     Ежевечерне оживала.


     В чулках как кровь, при паре бантов,
     По залитой зарей дороге,
     Упав, как лямки с барабана,
     Пылили дьяволовы ноги.


     Казалось, захлестав из низкой
     Листвы струей высокомерья,
     Снесла б весь мир надменность диска
     И терпит только эти перья.


     Считая ехавших, как вехи,
     Едва прикладываясь к шляпе,
     Он шел, откидываясь в смехе,
     Шагал, приятеля облапя.

   1919



     Извозчичий двор и встающий из вод
     В уступах – преступный и пасмурный Тауэр,
     И звонкость подков, и простуженный звон
     Вестминстера, глыбы, закутанной в траур.


     И тесные улицы; стены, как хмель,
     Копящие сырость в разросшихся бревнах,
     Угрюмых, как копоть, и бражных, как эль,
     Как Лондон, холодных, как поступь, неровных.


     Спиралями, мешкотно падает снег,
     Уже запирали, когда он, обрюзгший,
     Как сползший набрюшник, пошел в полусне
     Валить, засыпая уснувшую пустошь.


     Оконце и зерна лиловой слюды
     В свинцовых ободьях. – «Смотря по погоде.
     А впрочем… А впрочем, соснем на свободе.
     А впрочем – на бочку! Цирюльник, воды!»


     И, бреясь, гогочет, держась за бока,
     Словам остряка, не уставшего с пира
     Цедить сквозь приросший мундштук чубука
     Убийственный вздор.
     А меж тем у Шекспира
     Острить пропадает охота.
Сонет,
     Написанный ночью с огнем, без помарок,
     За тем вон столом, где подкисший ранет
     Ныряет, обнявшись с клешнею омара,
     Сонет говорит ему:
     «Я признаю
     Способности ваши, но, гений и мастер,
     Сдается ль, как вам, и тому, на краю
     Бочонка, с намыленной мордой, что мастью
     Весь в молнию я, то есть выше по касте,
     Чем люди, – короче, что я обдаю
     Огнем, как на нюх мой, зловоньем ваш кнастер?


     Простите, отец мой, за мой скептицизм
     Сыновний, но, сэр, но, милорд, мы – в трактире.
     Что мне в вашем круге? Что ваши птенцы
     Пред плещущей чернью? Мне хочется шири!


     Прочтите вот этому. Сэр, почему ж?
     Во имя всех гильдий и биллей! Пять ярдов —
     И вы с ним в бильярдной, и там – не пойму,
     Чем вам не успех популярность в бильярдной?»


     – Ему?! Ты сбесился? – И кличет слугу,
     И, нервно играя малаговой веткой,
     Считает: полпинты, французский рагу —
     И в дверь, запустя в привиденье салфеткой.

   1919



     Скала и шторм. Скала и плащ и шляпа.
     Скала и – Пушкин. Тот, кто и сейчас,
     Закрыв глаза, стоит и видит в сфинксе
     Не нашу дичь: не домыслы в тупик
     Поставленного грека, не загадку,
     Но предка: плоскогубого хамита,
     Как оспу, перенесшего пески,
     Изрытого, как оспою, пустыней,
     И больше ничего. Скала и шторм.


     В осатаненьи льющееся пиво
     С усов обрывов, мысов, скал и кос,
     Мелей и миль. И гул, и полыханье
     Окаченной луной, как из лохани,
     Пучины. Шум и чад и шторм взасос.
     Светло как днем. Их освещает пена.
     От этой точки глаз нельзя отвлечь.
     Прибой на сфинкса не жалеет свеч
     И заменяет свежими мгновенно.


     Скала и шторм. Скала и плащ и шляпа.
     На сфинксовых губах – соленый вкус
     Туманностей. Песок кругом заляпан
     Сырыми поцелуями медуз.
     Он чешуи не знает на сиренах,
     И может ли поверить в рыбий хвост
     Тот, кто хоть раз с их чашечек коленных
     Пил бившийся как об лед отблеск звезд?


     Скала и шторм и – скрытый ото всех
     Нескромных – самый странный, самый тихий,
     Играющий с эпохи Псамметиха
     Углами скул пустыни детский смех…

 //-- * * * --// 

     Мчались звезды. В море мылись мысы.
     Слепла соль. И слезы высыхали.
     Были темны спальни. Мчались мысли,
     И прислушивался сфинкс к Сахаре.


     Плыли свечи. И казалось, стынет
     Кровь колосса. Заплывали губы
     Голубой улыбкою пустыни.
     В час отлива ночь пошла на убыль.


     Море тронул ветерок с Марокко.
     Шел самум. Храпел в снегах Архангельск.
     Плыли свечи. Черновик «Пророка»
     Просыхал, и брезжил день на Ганге.

 //-- * * * --// 

     Мне в сумерки ты все – пансионеркою,
     Все – школьницей. Зима. Закат лесничим
     В лесу часов. Лежу и жду, чтоб смерклося.
     И вот – айда! Аукаемся, кличем.


     А ночь, а ночь! Да это ж ад, дом ужасов!
     Проведай ты, тебя б сюда пригнало!
     Она – твой шаг, твой брак, твое замужество,
     И тяжелей дознаний трибунала.


     Ты помнишь жизнь? Ты помнишь, стаей
     горлинок
     Летели хлопья грудью против гула.
     Их вихрь крутил, кутя, валясь прожорливо
     С лотков на снег, их до панелей гнуло!


     Перебегала ты! Ведь он подсовывал
     Ковром под нас салазки и кристаллы!
     Ведь жизнь, как кровь, до облака пунцового
     Пожаром вьюги озарясь, хлестала!


     Движенье помнишь? Помнишь время? Лавочниц?
     Палатки? Давку? За разменом денег
     Холодных, звонких, – помнишь, помнишь давешних
     Колоколов предпраздничных гуденье?


     Увы, любовь! Да, это надо высказать!
     Чем заменить тебя? Жирами? Бромом?
     Как конский глаз, с подушек, жаркий, искоса
     Гляжу, страшась бессонницы огромной.


     Мне в сумерки ты будто все с экзамена,
     Все – с выпуска. Чижи, мигрень, учебник.
     Но по ночам! Как просят пить, как пламенны
     Глаза капсюль и пузырьков лечебных!

   1918 – 1919
 //-- * * * --// 

     Так начинают. Года в два
     От мамки рвутся в тьму мелодий,
     Щебечут, свищут, – а слова
     Являются о третьем годе.


     Так начинают понимать.
     И в шуме пущенной турбины
     Мерещится, что мать – не мать.
     Что ты – не ты, что дом – чужбина.


     Что делать страшной красоте
     Присевшей на скамью сирени,
     Когда и впрямь не красть детей?
     Так возникают подозренья.


     Так зреют страхи. Как он даст
     Звезде превысить досяганье,
     Когда он Фауст, когда – фантаст?
     Так начинаются цыгане.


     Так открываются, паря
     Поверх плетней, где быть домам бы,
     Внезапные, как вздох, моря.
     Так будут начинаться ямбы.


     Так ночи летние, ничком
     Упав в овсы с мольбой: исполнься,
     Грозят заре твоим зрачком,
     Так затевают ссоры с солнцем.


     Так начинают жить стихом.

   1921
 //-- * * * --// 

     Нас мало. Нас может быть трое
     Донецких, горючих и адских
     Под серой бегущей корою
     Дождей, облаков и солдатских
     Советов, стихов и дискуссий
     О транспорте и об искусстве.


     Мы были людьми. Мы эпохи.
     Нас сбило, и мчит в караване,
     Как тундру под тендера вздохи
     И поршней и шпал порыванье.
     Слетимся, ворвемся и тронем,
     Закружимся вихрем вороньим,


     И – мимо! – Вы поздно поймете.
     Так, утром ударивши в ворох
     Соломы – с момент на намете, —
     Ветр вечен затем в разговорах
     Идущего бурно собранья
     Деревьев над кровельной дранью.

   1921



     Луга мутило жаром лиловатым,
     В лесу клубился кафедральный мрак.
     Что оставалось в мире целовать им?
     Он весь был их, как воск на пальцах мяк.


     Есть сон такой, – не спишь, а только снится,
     Что жаждешь сна; что дремлет человек,
     Которому сквозь сон палит ресницы
     Два черных солнца, бьющих из-под век.


     Текли лучи. Текли жуки с отливом,
     Стекло стрекоз сновало по щекам.
     Был полон лес мерцаньем кропотливым,
     Как под щипцами у часовщика.
     Казалось, он уснул под стук цифири,
     Меж тем как выше, в терпком янтаре,
     Испытаннейшие часы в эфире
     Переставляют, сверив по жаре.


     Их переводят, сотрясают иглы
     И сеют тень, и мают, и сверлят
     Мачтовый мрак, который ввысь воздвигло,
     В истому дня, на синий циферблат.


     Казалось, древность счастья облетает.
     Казалось, лес закатом снов объят.
     Счастливые часов не наблюдают,
     Но те, вдвоем, казалось, только спят.

   1917



     Незабвенный сентябрь осыпается в Спасском.
     Не сегодня ли с дачи съезжать вам пора?
     За плетнем перекликнулось эхо с подпаском
     И в лесу различило удар топора.


     Этой ночью за парком знобило трясину.
     Только солнце взошло, и опять – наутек.
     Колокольчик не пьет костоломных росинок,
     На березах несмытый лиловый отек.


     Лес хандрит. И ему захотелось на отдых,
     Под снега, в непробудную спячку берлог.
     Да и то, меж стволов, в почерневших обводах
     Парк зияет в столбцах, как сплошной некролог.


     Березняк перестал ли линять и пятнаться,
     Водянистую сень потуплять и редеть?
     Этот – ропщет еще, и опять вам – пятнадцать,
     И опять, – о, дитя, о, куда нам их деть?


     Их так много уже, что не все ж – куролесить.
     Их – что птиц по кустам, что грибов за межой.
     Ими свой кругозор уж случалось завесить,
     Их туманом случалось застлать и чужой.


     В ночь кончины от тифа сгорающий комик
     Слышит гул: гомерический хохот райка.
     Нынче в Спасском с дороги бревенчатый домик
     Видит, галлюцинируя, та же тоска.

   1918
 //-- * * * --// 

     Весна, я с улицы, где тополь удивлен,
     Где даль пугается, где дом упасть боится,
     Где воздух синь, как узелок с бельем
     У выписавшегося из больницы.


     Где вечер пуст, как прерванный рассказ,
     Оставленный звездой без продолженья
     К недоуменью тысяч шумных глаз,
     Бездонных и лишенных выраженья.

   1918



     Крупный разговор. Еще не запирали,
     Вдруг как: моментально вон отсюда! —
     Сбитая прическа, туча препирательств
     И сплошной поток шопеновских этюдов.
     Вряд ли, гений, ты распределяешь кету
     В белом доме против кооператива,
     Что хвосты луны стоят до края света
     Чередой ночных садов без перерыва.

   1918
 //-- * * * --// 

     Я вишу на пере у Творца
     Крупной каплей лилового лоска.
     Под домами – загадки канав.
     Шибко воздух ли соткой и коксом
     По вокзалам дышал и зажегся,
     Но едва лишь зарю доконав,
     Снова розова ночь, как она,
     И забор поражен парадоксом.


     И бормочет: прерви до утра
     Этих сохлых белил колебанье.
     Грунт убит и червив до нутра,
     Эхо чутко, как шар в кегельбане.


     Вешний ветер, шевьот и грязца,
     И гвоздильных застав отголоски,
     И на утренней терке торца
     От зари, как от хренной полоски,
     Проступают отчетливо слезки.


     Я креплюсь на пере у Творца
     Терпкой каплей густого свинца.

   1922



     Поэзия, я буду клясться
     Тобой и кончу, прохрипев:
     Ты не осанна сладкогласца,
     Ты – лето с местом в третьем классе,
     Ты – пригород, а не припев.


     Ты – душная, как май, Ямская,
     Шевардина ночной редут,
     Где тучи стоны испускают
     И врозь по роспуске идут.


     И в рельсовом витье двояся, —
     Предместье, а не перепев —
     Ползут с вокзалов восвояси
     Не с песней, а оторопев.


     Отростки ливня грязнут в гроздьях
     И долго, долго, до зари
     Кропают с кровель свой акростих,
     Пуская в рифму пузыри.


     Поэзия, когда под краном
     Пустой, как цинк ведра, трюизм,
     То и тогда струя сохранна,
     Тетрадь подставлена, – струись!

   1922
 //-- * * * --// 

     С тех дней стал над недрами парка сдвигаться
     Суровый, листву леденивший октябрь.
     Зарями ковался конец навигации,
     Спирало гортань и ломило в локтях.


     Не стало туманов. Забыли про пасмурность.
     Часами смеркалось. Сквозь все вечера
     Открылся, в жару, в лихорадке и насморке,
     Больной горизонт – и дворцы озирал.


     И стынула кровь. Но, казалось, не стынут
     Пруды, и – казалось, с последних погод
     Не движутся дни, и казалося – вынут
     Из мира прозрачный, как звук, небосвод.


     И стало видать так далеко, так трудно
     Дышать, и так больно глядеть, и такой
     Покой разлился, и настолько безлюдный,
     Настолько беспамятно звонкий покой!

   1916
 //-- * * * --// 

     Потели стекла двери на балкон.
     Их заслонял заметно зимний фикус.
     Сиял графин. С недопитым глотком
     Вставали вы, веселая навыказ, —


     Смеркалась даль, – спокойная на вид, —
     И дуло в щели, – праведница ликом, —
     И день сгорал, давно остановив
     Часы и кровь, в мучительно великом


     Просторе долго, без конца горев
     На остриях скворешниц и дерев,


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

Поделиться ссылкой на выделенное