Борис Пастернак.

Я понял жизни цель (сборник)

(страница 7 из 38)

скачать книгу бесплатно

     Как губы в вермут, окунал.

 //-- * * * --// 

     Сестра моя – жизнь и сегодня в разливе
     Расшиблась весенним дождем обо всех,
     Но люди в брелоках высоко брюзгливы
     И вежливо жалят, как змеи в овсе.


     У старших на это свои есть резоны.
     Бесспорно, бесспорно смешон твой резон,
     Что в грозу лиловы глаза и газоны
     И пахнет сырой резедой горизонт.


     Что в мае, когда поездов расписанье
     Камышинской веткой читаешь в купе,
     Оно грандиозней святого писанья
     И черных от пыли и бурь канапе.


     Что только нарвется, разлаявшись, тормоз
     На мирных сельчан в захолустном вине,
     С матрацев глядят, не моя ли платформа,
     И солнце, садясь, соболезнует мне.


     И в третий плеснув, уплывает звоночек
     Сплошным извиненьем: жалею, не здесь,
     Под шторку несет обгорающей ночью
     И рушится степь со ступенек к звезде.


     Мигая, моргая, но спят где-то сладко,
     И фата-морганой любимая спит
     Тем часом, как сердце, плеща по площадкам,
     Вагонными дверцами сыплет в степи.




     Ужасный! – Капнет и вслушается,
     Все он ли один на свете
     Мнет ветку в окне, как кружевце,
     Или есть свидетель.


     Но давится внятно от тягости
     Отеков – земля ноздревая,
     И слышно: далеко, как в августе,
     Полуночь в полях назревает.


     Ни звука. И нет соглядатаев.
     В пустынности удостоверясь,
     Берется за старое – скатывается
     По кровле, за желоб и через.


     К губам поднесу и прислушаюсь,
     Все я ли один на свете, —
     Готовый навзрыд при случае, —
     Или есть свидетель.


     Но тишь. И листок не шелохнется.
     Ни признака зги, кроме жутких
     Глотков и плескания в шлепанцах
     И вздохов и слез в промежутке.



   Ночевала тучка золотая
   На груди утеса великана.


     Из сада, с качелей, с бухты-барахты
     Вбегает ветка в трюмо!
     Огромная, близкая, с каплей смарагда
     На кончике кисти прямой.


     Сад застлан, пропал за ее беспорядком,
     За бьющей в лицо кутерьмой.
     Родная, громадная, с сад, а характером —
     Сестра! Второе трюмо!


     Но вот эту ветку вносят в рюмке
     И ставят к раме трюмо.
     Кто это, – гадает, – глаза мне рюмит
     Тюремной людской дремой?

 //-- * * * --// 

     Ты в ветре, веткой пробующем,
     Не время ль птицам петь,
     Намокшая воробышком
     Сиреневая ветвь!


     У капель – тяжесть запонок,
     И сад слепит, как плес,
     Обрызганный, закапанный
     Мильоном синих слез.


     Моей тоскою вынянчен
     И от тебя в шипах,
     Он ожил ночью нынешней,
     Забормотал, запах.


     Всю ночь в окошко торкался,
     И ставень дребезжал.
     Вдруг дух сырой прогорклости
     По платью пробежал.


     Разбужен чудным перечнем
     Тех прозвищ и времен,
     Обводит день теперешний
     Глазами анемон.




     Коробка с красным померанцем —
     Моя каморка.
     О, не об номера ж мараться,
     По гроб, до морга!


     Я поселился здесь вторично
     Из суеверья.
     Обоев цвет, как дуб, коричнев,
     И – пенье двери.


     Из рук не выпускал защелки,
     Ты вырывалась,
     И чуб касался чудной челки
     И губы – фиалок.


     О неженка, во имя прежних
     И в этот раз твой
     Наряд щебечет, как подснежник
     Апрелю: «Здравствуй!»


     Грех думать – ты не из весталок:
     Вошла со стулом,
     Как с полки, жизнь мою достала
     И пыль обдула.




     «Не трогать, свеже выкрашен», —
     Душа не береглась,
     И память – в пятнах икр и щек,
     И рук, и губ, и глаз.


     Я больше всех удач и бед
     За то тебя любил,
     Что пожелтелый белый свет
     С тобой – белей белил.


     И мгла моя, мой друг, божусь,
     Он станет как-нибудь
     Белей, чем бред, чем абажур,
     Чем белый бинт на лбу!

 //-- * * * --// 

     Ты так играла эту роль!
     Я забывал, что сам – суфлер!
     Что будешь петь и во второй,
     Кто б первой ни совлек.


     Вдоль облаков шла лодка.
Вдоль
     Лугами кошеных кормов.
     Ты так играла эту роль,
     Как лепет шлюз – кормой!


     И, низко рея на руле
     Касаткой об одном крыле,
     Ты так! – ты лучше всех ролей
     Играла эту роль!

 //-- * * * --// 

     Душистою веткою машучи,
     Впивая впотьмах это благо,
     Бежала на чашечку с чашечки
     Грозой одуренная влага.


     На чашечку с чашечки скатываясь,
     Скользнула по двум, – и в обеих
     Огромною каплей агатовою
     Повисла, сверкает, робеет.


     Пусть ветер, по таволге веющий,
     Ту капельку мучит и плющит.
     Цела, не дробится, – их две еще
     Целующихся и пьющих.


     Смеются и вырваться силятся
     И выпрямиться, как прежде,
     Да капле из рылец не вылиться,
     И не разлучатся, хоть режьте.




     Это – круто налившийся свист,
     Это – щелканье сдавленных льдинок,
     Это – ночь, леденящая лист,
     Это – двух соловьев поединок.


     Это – сладкий заглохший горох,
     Это – слезы вселенной в лопатках,
     Это – с пультов и с флейт – Фигаро
     Низвергается градом на грядку.


     Все, что ночи так важно сыскать
     На глубоких купаленных доньях,
     И звезду донести до садка
     На трепещущих мокрых ладонях.


     Площе досок в воде – духота.
     Небосвод завалился ольхою.
     Этим звездам к лицу б хохотать,
     Ан вселенная – место глухое.




     Я живу с твоей карточкой, с той, что хохочет,
     У которой суставы в запястьях хрустят,
     Той, что пальцы ломает и бросить не хочет,
     У которой гостят и гостят и грустят.


     Что от треска колод, от бравады Ракочи,
     От стекляшек в гостиной, от стекла и гостей
     По пианино в огне пробежится и вскочит
     От розеток, костяшек, и роз, и костей.


     Чтоб прическу ослабив, и чайный и шалый,
     Зачаженный бутон заколов за кушак,
     Провальсировать к славе, шутя, полушалок
     Закусивши как муку, и еле дыша.


     Чтобы, комкая корку рукой, мандарина
     Холодящие дольки глотать, торопясь
     В опоясанный люстрой, позади, за гардиной,
     Зал, испариной вальса запахший опять.




     Как были те выходы в тишь хороши!
     Безбрежная степь, как марина,
     Вздыхает ковыль, шуршат мураши
     И плавает плач комариный.


     Стога с облаками построились в цепь
     И гаснут, вулкан на вулкане.
     Примолкла и взмокла безбрежная степь,
     Колеблет, относит, толкает.


     Туман отовсюду нас морем обстиг,
     В волчцах волочась за чулками,
     И чудно нам степью, как взморьем, брести —
     Колеблет, относит, толкает.


     Не стог ли в тумане? Кто поймет?
     Не наш ли омет? Доходим. – Он.
     Нашли! Он самый и есть. – Омет,
     Туман и степь с четырех сторон.


     И Млечный Путь стороной ведет
     На Керчь, как шлях, скотом пропылен.
     Зайти за хаты, и дух займет:
     Открыт, открыт с четырех сторон.


     Туман снотворен, ковыль как мед.
     Ковыль всем Млечным Путем рассорён.
     Туман разойдется, и ночь обоймет
     Омет и степь с четырех сторон.


     Тенистая полночь стоит у пути,
     На шлях навалилась звездами,
     И через дорогу за тын перейти
     Нельзя, не топча мирозданья.


     Когда еще звезды так низко росли
     И полночь в бурьян окунало,
     Пылал и пугался намокший муслин,
     Льнул, жался и жаждал финала?


     Пусть степь нас рассудит и ночь разрешит.
     Когда, когда не: – В Начале
     Плыл Плач Комариный, Ползли Мураши,
     Волчцы по Чулкам Торчали?


     Закрой их, любимая! Запорошит!
     Вся степь как до грехопаденья:
     Вся – миром объята, вся – как парашют,
     Вся – дыбящееся виденье!




     Все утро голубь ворковал
     У вас в окне.
     На желобах,
     Как рукава сырых рубах,
     Мертвели ветки.
     Накрапывало. Налегке
     Шли пыльным рынком тучи,
     Тоску на рыночном лотке,
     Боюсь, мою
     Баюча.
     Я умолял их перестать.
     Казалось, – перестанут.
     Рассвет был сер, как спор в кустах,
     Как говор арестантов.


     Я умолял приблизить час,
     Когда за окнами у вас
     Нагорным ледником
     Бушует умывальный таз
     И песни колотой куски,
     Жар наспанной щеки и лоб
     В стекло горячее, как лед,
     На подзеркальник льет.
     Но высь за говором под стяг
     Идущих туч
     Не слышала мольбы
     В запорошенной тишине,
     Намокшей, как шинель,
     Как пыльный отзвук молотьбы,
     Как громкий спор в кустах.


     Я их просил —
     Не мучьте!
     Не спится.
     Но – моросило, и топчась
     Шли пыльным рынком тучи,
     Как рекруты, за хутор, поутру.
     Брели не час, не век,


     Как пленные австрийцы,
     Как тихий хрип.
     Как хрип:
     «Испить,
     Сестрица».




     Грудь под поцелуи, как под рукомойник!
     Ведь не век, не сряду лето бьет ключом.
     Ведь не ночь за ночью низкий рев гармоник
     Подымаем с пыли, топчем и влечем.


     Я слыхал про старость. Страшны прорицанья!
     Рук к звездам не вскинет ни один бурун.
     Говорят – не веришь. На лугах лица нет,
     У прудов нет сердца, Бога нет в бору.


     Расколышь же душу! Всю сегодня выпень.
     Это полдень мира. Где глаза твои?
     Видишь, в высях мысли сбились в белый кипень
     Дятлов, туч и шишек, жара и хвои.


     Здесь пресеклись рельсы городских трамваев.
     Дальше служат сосны. Дальше им нельзя.
     Дальше – воскресенье. Ветки отрывая,
     Разбежится просек, по траве скользя.


     Просевая полдень. Тройцын день, гулянье,
     Просит роща верить: мир всегда таков.
     Так задуман чащей, так внушен поляне,
     Так на нас, на ситцы пролит с облаков.




     Лицо лазури пышет над лицом
     Недышащей любимицы реки.
     Подымется, шелохнется ли сом, —
     Оглушены. Не слышат. Далеки.


     Очам в снопах, как кровлям, тяжело.
     Как угли, блещут оба очага.
     Лицо лазури пышет над челом
     Недышащей подруги в бочагах,
     Недышащей питомицы осок.


     То ветер смех люцерны вдоль высот,
     Как поцелуй воздушный, пронесет,
     То княженикой с топи угощен,
     Ползет, и губы пачкает хвощом
     И треплет речку веткой по щеке,
     То киснет и хмелеет в тростнике.


     У окуня ли екнут плавники, —
     Бездонный день – огромен и пунцов.
     Поднос Шелони – черен и свинцов.
     Не свесть концов и не поднять руки…


     Лицо лазури пышет над лицом
     Недышащей любимицы реки.



   Мой друг, ты спросишь, кто велит,
   Чтоб жглась юродивого речь?


     Давай ронять слова,
     Как сад – янтарь и цедру,
     Рассеянно и щедро,
     Едва, едва, едва.


     Не надо толковать,
     Зачем так церемонно
     Мареной и лимоном
     Обрызнута листва.


     Кто иглы заслезил
     И хлынул через жерди
     На ноты, к этажерке
     Сквозь шлюзы жалюзи.


     Кто коврик за дверьми
     Рябиной иссурьмил,
     Рядном сквозных, красивых,
     Трепещущих курсивов.


     Ты спросишь, кто велит,
     Чтоб август был велик,
     Кому ничто не мелко,
     Кто погружен в отделку


     Кленового листа
     И с дней Экклезиаста
     Не покидал поста
     За теской алебастра?


     Ты спросишь, кто велит,
     Чтоб губы астр и далий
     Сентябрьские страдали?
     Чтоб мелкий лист ракит
     С седых кариатид
     Слетал на сырость плит
     Осенних госпиталей?


     Ты спросишь, кто велит?
     – Всесильный бог деталей,
     Всесильный бог любви,
     Ягайлов и Ядвиг.


     Не знаю, решена ль
     Загадка зги загробной,
     Но жизнь, как тишина
     Осенняя, – подробна.

 //-- * * * --// 

     Любимая – жуть! Когда любит поэт,
     Влюбляется бог неприкаянный.
     И хаос опять выползает на свет,
     Как во времена ископаемых.


     Глаза ему тонны туманов слезят.
     Он застлан. Он кажется мамонтом.
     Он вышел из моды. Он знает – нельзя:
     Прошли времена и – безграмотно.


     Он видит, как свадьбы справляют вокруг.
     Как спаивают, просыпаются.
     Как общелягушечью эту икру
     Зовут, обрядив ее, – паюсной.


     Как жизнь, как жемчужную шутку Ватто,
     Умеют обнять табакеркою.
     И мстят ему, может быть, только за то,
     Что там, где кривят и коверкают,


     Где лжет и кадит, ухмыляясь, комфорт
     И трутнями трутся и ползают,
     Он вашу сестру, как вакханку с амфор,
     Подымет с земли и использует.


     И таянье Андов вольет в поцелуй,
     И утро в степи, под владычеством
     Пылящихся звезд, когда ночь по селу
     Белеющим блеяньем тычется.


     И всем, чем дышалось оврагам века,
     Всей тьмой ботанической ризницы
     Пахнёт по тифозной тоске тюфяка,
     И хаосом зарослей брызнется.




     Нет, не я вам печаль причинил.
     Я не стоил забвения родины.
     Это солнце горело на каплях чернил,
     Как в кистях запыленной смородины.


     И в крови моих мыслей и писем
     Завелась кошениль.
     Этот пурпур червца от меня независим.
     Нет, не я вам печаль причинил.


     Это вечер из пыли лепился и, пышучи,
     Целовал вас, задохшися в охре, пыльцой.
     Это тени вам щупали пульс. Это, вышедши
     За плетень, вы полям подставляли лицо
     И пылали, плывя по олифе калиток,
     Полумраком, золою и маком залитых.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

Поделиться ссылкой на выделенное