Борис Пастернак.

Я понял жизни цель (сборник)

(страница 6 из 38)

скачать книгу бесплатно

     И реплики леса окрепли.


     Лес стянут по горлу петлею пернатых
     Гортаней, как буйвол арканом,
     И стонет в сетях, как стенает в сонатах
     Стальной гладиатор органа.


     Поэзия! Греческой губкой в присосках
     Будь ты, и меж зелени клейкой
     Тебя б положил я на мокрую доску
     Зеленой садовой скамейки.


     Расти себе пышные брыжи и фижмы,
     Вбирай облака и овраги,
     А ночью, поэзия, я тебя выжму
     Во здравие жадной бумаги.




     Весна! Не отлучайтесь
     Сегодня в город. Стаями
     По городу, как чайки,
     Льды раскричались, таючи.


     Земля, земля волнуется,
     И катятся, как волны,
     Чернеющие улицы —
     Им, ветреницам, холодно.


     По ним плывут, как спички,
     Сгорая и захлебываясь,
     Сады и электрички —
     Им, ветреницам, холодно.


     От кружки синевы со льдом,
     От пены буревестников
     Вам дурно станет. Впрочем, дом
     Кругом затоплен песнью.


     И бросьте размышлять о тех,
     Кто выехал рыбачить.
     По городу гуляет грех
     И ходят слезы падших.




     Разве только грязь видна вам,
     А не скачет таль в глазах?
     Не играет по канавам —
     Словно в яблоках рысак?


     Разве только птицы цедят,
     В синем небе щебеча,
     Ледяной лимон объеден
     Сквозь соломину луча?


     Оглянись, и ты увидишь
     До зари, весь день, везде,
     С головой Москва, как Китеж, —
     В светло-голубой воде.


     Отчего прозрачны крыши
     И хрустальны колера?
     Как камыш, кирпич колыша,
     Дни несутся в вечера.


     Город, как болото, топок,
     Струпья снега на счету,
     И февраль горит, как хлопок,
     Захлебнувшийся в спирту.


     Белым пламенем измучив
     Зоркость чердаков, в косом
     Переплете птиц и сучьев —
     Воздух гол и невесом.


     В эти дни теряешь имя,
     Толпы лиц сшибают с ног.
     Знай, твоя подруга с ними,
     Но и ты не одинок.

   1914




     Без родовспомогательницы, во мраке, без памяти,
     На ночь натыкаясь руками, Урала
     Твердыня орала и, падая замертво,
     В мученьях ослепшая, утро рожала.


     Гремя опрокидывались нечаянно задетые
     Громады и бронзы массивов каких-то.
     Пыхтел пассажирский.
И, где-то от этого
     Шарахаясь, падали призраки пихты.


     Коптивший рассвет был снотворным. Не иначе:
     Он им был подсыпан – заводам и горам —
     Лесным печником, злоязычным Горынычем,
     Как опий попутчику опытным вором.


     Очнулись в огне. С горизонта пунцового
     На лыжах спускались к лесам азиатцы,
     Лизали подошвы и соснам подсовывали
     Короны и звали на царство венчаться.


     И сосны, повстав и храня иерархию
     Мохнатых династов, вступали
     На устланный наста оранжевым бархатом
     Покров из камки и сусали.

   (1916)



     Так приближается удар
     За сладким, из-за ширмы лени,
     Во всеоружьи мутных чар
     Довольства и оцепененья.


     Стоит на мертвой точке час
     Не оттого ль, что он намечен,
     Что желчь моя не разлилась,
     Что у меня на месте печень?


     Не отсыхает ли язык
     У лип, не липнут листья к нёбу ль
     В часы, как в лагере грозы
     Полнеба топчется поодаль?


     И слышно: гам ученья там,
     Глухой, лиловый, отдаленный.
     И жарко белым облакам
     Грудиться, строясь в батальоны.


     Весь лагерь мрака на виду.
     И, мрак глазами пожирая,
     В чаду стоят плетни. В чаду —
     Телеги, кадки и сараи.


     Как плат белы, забыли грызть
     Подсолнухи, забыли сплюнуть,
     Их всех поработила высь,
     На них дохнувшая, как юность.


     Гроза в воротах! на дворе!
     Преображаясь и дурея,
     Во тьме, в раскатах, в серебре,
     Она бежит по галерее.


     По лестнице. И на крыльцо.
     Ступень, ступень, ступень. – Повязку!
     У всех пяти зеркал лицо
     Грозы, с себя сорвавшей маску.

   1915



     За окнами давка, толпится листва,
     И палое небо с дорог не подобрано.
     Все стихло. Но что это было сперва!
     Теперь разговор уж не тот и по-доброму.


     Сначала всё опрометью, вразноряд
     Ввалилось в ограду деревья развенчивать,
     И попранным парком из ливня – под град,
     Потом от сараев – к террасе бревенчатой.
     Теперь не надышишься крепью густой.
     А то, что у тополя жилы полопались, —
     Так воздух садовый, как соды настой,
     Шипучкой играет от горечи тополя.


     Со стекол балконных, как с бедер и спин
     Озябших купальщиц, – ручьями испарина.
     Сверкает клубники мороженый клин,
     И градинки стелются солью поваренной.


     Вот луч, покатясь с паутины, залег
     В крапиве, но, кажется, это ненадолго.
     И миг недалек, как его уголек
     В кустах разожжется и выдует радугу.

   1915, 1928



     Я клавишей стаю кормил с руки
     Под хлопанье крыльев, плеск и клекот.
     Я вытянул руки, я встал на носки,
     Рукав завернулся, ночь терлась о локоть.


     И было темно. И это был пруд
     И волны. – И птиц из породы люблю вас,
     Казалось, скорей умертвят, чем умрут,
     Крикливые, черные, крепкие клювы.


     И это был пруд. И было темно.
     Пылали кубышки с полуночным дегтем.
     И было волною обглодано дно
     У лодки. И грызлися птицы о локте.


     И ночь полоскалась в гортанях запруд.
     Казалось, покамест птенец не накормлен,
     И самки скорей умертвят, чем умрут,
     Рулады в крикливом, искривленном горле.

   1915



     Был утренник. Сводило челюсти,
     И шелест листьев был как бред.
     Синее оперенья селезня
     Сверкал за Камою рассвет.


     Гремели блюда у буфетчика.
     Лакей зевал, сочтя судки.
     В реке, на высоте подсвечника,
     Кишмя кишели светляки.


     Они свисали ниткой искристой
     С прибрежных улиц. Било три.
     Лакей салфеткой тщился выскрести
     На бронзу всплывший стеарин.


     Седой молвой, ползущей исстари,
     Ночной былиной камыша
     Под Пермь, на бризе, в быстром бисере
     Фонарной ряби Кама шла.


     Волной захлебываясь, на волос
     От затопленья, за суда
     Ныряла и светильней плавала
     В лампаде камских вод звезда.


     На пароходе пахло кушаньем
     И лаком цинковых белил.
     По Каме сумрак плыл с подслушанным,
     Не пророня ни всплеска, плыл.


     Держа в руке бокал, вы суженным
     Зрачком следили за игрой
     Обмолвок, вившихся за ужином,
     Но вас не привлекал их рой.


     Вы к былям звали собеседника,
     К волне до вас прошедших дней,
     Чтобы последнею отцединкой
     Последней капли кануть в ней.


     Был утренник. Сводило челюсти,
     И шелест листьев был как бред.
     Синее оперенья селезня
     Сверкал за Камою рассвет.


     И утро шло кровавой банею,
     Как нефть разлившейся зари,
     Гасить рожки в кают-компании
     И городские фонари.

   1916
 //-- * * * --// 

     Я тоже любил, и дыханье
     Бессонницы раннею ранью
     Из парка спускалось в овраг, и впотьмах
     Выпархивало на архипелаг
     Полян, утопавших в лохматом тумане,
     В полыни и мяте и перепелах.
     И тут тяжелел обожанья размах,
     Хмелел, как крыло, обожженное дробью,
     И бухался в воздух, и падал в ознобе,
     И располагался росой на полях.


     А там и рассвет занимался. До двух
     Несметного неба мигали богатства,
     Но вот петухи начинали пугаться
     Потемок и силились скрыть перепуг,
     Но в глотках рвались холостые фугасы,
     И страх фистулой голосил от потуг,
     И гасли стожары, и, как по заказу,
     С лицом пучеглазого свечегаса
     Показывался на опушке пастух.


     Я тоже любил, и она пока еще
     Жива, может статься. Время пройдет,
     И что-то большое, как осень, однажды
     (Не завтра, быть может, так позже когда-нибудь)
     Зажжется над жизнью, как зарево, сжалившись
     Над чащей. Над глупостью луж, изнывающих
     По-жабьи от жажды. Над заячьей дрожью
     Лужаек, с ушами ушитых в рогожу
     Листвы прошлогодней. Над шумом, похожим
     На ложный прибой прожитого. Я тоже
     Любил, и я знаю: как мокрые пожни
     От века положены году в подножье,
     Так каждому сердцу кладется любовью
     Знобящая новость миров в изголовье.


     Я тоже любил, и она жива еще.
     Все так же, катясь в ту начальную рань,
     Стоят времена, исчезая за краешком
     Мгновенья. Все так же тонка эта грань.
     По-прежнему давнее кажется давешним.
     По-прежнему, схлынувши с лиц очевидцев,
     Безумствует быль, притворяясь незнающей,
     Что больше она уж у нас не жилица.
     И мыслимо это? Так, значит, и впрямь
     Всю жизнь удаляется, а не длится
     Любовь, удивленья мгновенная дань?

   1917, 1928



     Я вздрагивал. Я загорался и гас.
     Я трясся. Я сделал сейчас предложенье, —
     Но поздно, я сдрейфил, и вот мне – отказ.
     Как жаль ее слез! Я святого блаженней.


     Я вышел на площадь. Я мог быть сочтен
     Вторично родившимся. Каждая малость
     Жила и, не ставя меня ни во что,
     В прощальном значеньи своем подымалась.


     Плитняк раскалялся, и улицы лоб
     Был смугл, и на небо глядел исподлобья
     Булыжник, и ветер, как лодочник, греб
     По липам. И все это были подобья.


     Но, как бы то ни было, я избегал
     Их взглядов. Я не замечал их приветствий.
     Я знать ничего не хотел из богатств.
     Я вон вырывался, чтоб не разреветься.


     Инстинкт прирожденный, старик-подхалим,
     Был невыносим мне. Он крался бок о бок
     И думал: «Ребячья зазноба. За ним,
     К несчастью, придется присматривать в оба».


     «Шагни, и еще раз», – твердил мне инстинкт
     И вел меня мудро, как старый схоластик,
     Чрез девственный, непроходимый тростник
     Нагретых деревьев, сирени и страсти.


     «Научишься шагом, а после хоть в бег», —
     Твердил он, и новое солнце с зенита
     Смотрело, как сызнова учат ходьбе
     Туземца планеты на новой планиде.


     Одних это все ослепляло. Другим —
     Той тьмою казалось, что глаз хоть выколи.
     Копались цыплята в кустах георгин,
     Сверчки и стрекозы, как часики, тикали.


     Плыла черепица, и полдень смотрел,
     Не смаргивая, на кровли. А в Марбурге
     Кто, громко свища, мастерил самострел,
     Кто молча готовился к Троицкой ярмарке.


     Желтел, облака пожирая, песок.
     Предгрозье играло бровями кустарника.
     И небо спекалось, упав на кусок
     Кровоостанавливающей арники.


     В тот день всю тебя, от гребенок до ног,
     Как трагик в провинции драму Шекспирову,
     Носил я с собою и знал назубок,
     Шатался по городу и репетировал.


     Когда я упал пред тобой, охватив
     Туман этот, лед этот, эту поверхность
     (Как ты хороша!) – этот вихрь духоты…
     О чем ты? Опомнись! Пропало… Отвергнут.

 //-- ____________________ --// 

     Тут жил Мартин Лютер. Там – братья Гримм.
     Когтистые крыши. Деревья. Надгробья.
     И все это помнит и тянется к ним.
     Все – живо, и все это тоже – подобья.


     Нет, я не пойду туда завтра. Отказ —
     Полнее прощанья. Все ясно. Мы квиты.
     Да и оторвусь ли от газа, от касс?
     Что будет со мною, старинные плиты?


     Повсюду портпледы разложит туман,
     И в обе оконницы вставят по месяцу.
     Тоска пассажиркой скользнет по томам
     И с книжкою на оттоманке поместится.


     Чего же я трушу? Ведь я, как грамматику,
     Бессонницу знаю. У нас с ней союз.
     Зачем же я, словно прихода лунатика,
     Явления мыслей привычных боюсь?


     Ведь ночи играть садятся в шахматы
     Со мной на лунном паркетном полу,
     Акацией пахнет, и окна распахнуты,
     И страсть, как свидетель, седеет в углу.


     И тополь – король. Я играю с бессонницей.
     И ферзь – соловей. Я тянусь к соловью.
     И ночь побеждает, фигуры сторонятся,
     Я белое утро в лицо узнаю.

   1916, 1928



   ПОСВЯЩАЕТСЯ ЛЕРМОНТОВУ


   Es braust der Wald, am Himmel zieh'n
   Des Sturmes Donnerrflüge,
   Da mal'ich in die Wetter hin,
   O, Mädchen, deine Züge.
 Nic. Lenau [2 - Бушует лес, по небу пролетают грозовые тучи, тогда в волнении бури я рисую, девочка, твои черты. Ник. Ленау (нем.).]



     Приходил по ночам
     В синеве ледника от Тамары,
     Парой крыл намечал,
     Где гудеть, где кончаться кошмару.


     Не рыдал, не сплетал
     Оголенных, исхлестанных, в шрамах.
     Уцелела плита
     За оградой грузинского храма.


     Как горбунья дурна,
     Под решеткою тень не кривлялась.
     У лампады зурна,
     Чуть дыша, о княжне не справлялась.


     Но сверканье рвалось
     В волосах, и, как фосфор, трещали.
     И не слышал колосс,
     Как седеет Кавказ за печалью.


     От окна на аршин,
     Пробирая шерстинки бурнуса,
     Клялся льдами вершин:
     Спи, подруга, лавиной вернуся.




     На тротуарах истолку
     С стеклом и солнцем пополам,
     Зимой открою потолку
     И дам читать сырым углам.


     Задекламирует чердак
     С поклоном рамам и зиме,
     К карнизам прянет чехарда
     Чудачеств, бедствий и замет.


     Буран не месяц будет месть,
     Концы, начала заметет.
     Внезапно вспомню: солнце есть;
     Увижу: свет давно не тот.


     Галчонком глянет Рождество,
     И разгулявшийся денек
     Прояснит много из того,
     Что мне и милой невдомек.


     В кашне, ладонью заслонясь,
     Сквозь фортку кликну детворе:
     Какое, милые, у нас
     Тысячелетье на дворе?


     Кто тропку к двери проторил,
     К дыре, засыпанной крупой,
     Пока я с Байроном курил,
     Пока я пил с Эдгаром По?


     Пока в Дарьял, как к другу, вхож,
     Как в ад, в цейхгауз и в арсенал,
     Я жизнь, как Лермонтова дрожь,


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

Поделиться ссылкой на выделенное