Панас Мирный.

Гулящая

(страница 9 из 39)

скачать книгу бесплатно

   А еще не все пришли: то один, глядишь, подойдет, то другой. В комнатах такая давка, что не пройти; одни разместились на стульях и диванах, другие толпятся, разыскивая место. Гости поглядывают на столы, где рядами наставленные бутылки с настойками переливают всеми цветами радуги; на большом подносе возвышается жареный гусь, рядом поросенок с пучком хрена в зубах; барашек, свернувшись клубочком, выставил свое остренькое рыльце с редкими зубами; там лежит утка, задрав вверх ноги, тут белеют ломти молодого сала, желтеет сливочное масло, румянятся крашеные яйца; а над всем этим в конце стола, словно сторожа, возвышаются куличи с белыми головками, присыпанными цветным сахарным горошком. Все так и привлекает к себе взгляд, возбуждает аппетит! И многие гости при виде этого изобилия чмокают губами.
   – Кого мы еще ждем? – спросил высокий, осанистый человек с веселыми карими глазами, багровым лицом и черными усами, подходя к толстому торговцу, который сидел в углу, обливаясь потом. – Или мы так походим, поглядим на эти запасы и разойдемся по домам? – молвил он потом, покручивая черный ус.
   – Петро Лукич! Петро Лукич! – крикнул толстый торговец.
   – А что? – откликнулся Загнибида.
   – Пора, братец! Животы подвело, – сказал он, сделав такую гримасу, точно у него в самом деле заболел живот.
   – Да… Рубец и Кныш обещали зайти, – сказал Загнибида, почесывая затылок.
   – А по-моему, семеро одного не ждут! – сказал высокий.
   – И батюшки еще нет, – добавил Загнибида.
   – Ох, эти бородатые! – процедил толстый торговец.
   – И зачем их ждать? – спрашивает высокий. – Мы и сами можем бороду прилепить. У Олены Ивановны, верно, где-нибудь завалялась связка пеньки. Вот и борода готова.
   Поднялся хохот.
   – Колесник уж пустился на выдумки! – сказал кто-то.
   – Какие там выдумки? – возразил Колесник. – Тут еле голос подаешь, а они выдумки!.. Я предлагаю: пока батюшка, да те, да другие, оно бы следовало по одной пропустить. Пантикулярно, как говорят паны.
   – Следует, следует! – сказал кто-то.
   – Да что-то Петро Лукич не тае… – глядя на хозяина, сказал Колесник.
   Загнибида махнул головой.
   – Там, – тихо сказал он, указывая на дверь в соседнюю комнату.
   Колесник, толстый торговец и еще кто-то поднялись и один за другим направились к дверям.
   – Батюшка идет! – крикнул кто-то.
   – Батюшка, батюшка! – пронеслось по комнатам.
   – Постойте, сейчас батюшка придет, – крикнул Загнибида, проталкиваясь вперед, чтобы встретить гостя.
   Колесник сердито махал рукой.
   – Утритесь, Константин Петрович, чтобы бородатый не заметил! – сказал кто-то Колеснику.
   – Утритесь!..
Чарка возле самого рта была – и тут отняли! – недовольно сказал он.
   – Значит, пришлось только посмотреть?
   – То-то и оно-то!
   Послышался хохот.
   – По усам текло, а в рот не попало.
   – Да не разводи хоть нюни, – просил Колесник, почесывая затылок.
   Поднялся еще больший хохот.
   – Тссс!.. – загудели кругом.
   Гулко разнеслось по дому молитвенное песнопение. Славили воскресшего из гроба и его Пречистую Матерь. Молодой, белолицый и черноволосый священник с крестом в руках выступил вперед, запевая сильным тенором. За ним дьякон, осанистый, дородный, с рыжей бородой по пояс и выпученными глазами, гремел густым басом. Псаломщик с изжелта-седыми косицами дребезжал надтреснутым голосом, похожим на блеяние ягненка, за ним высокий кряжистый пономарь, насупившись, дул в камышовую дудку. Хозяева, устремив глаза к иконам, набожно крестились; гости со всех сторон обступили причт, нельзя было пошевелить рукой.
   Едва только батюшка кончил петь и поднес хозяевам крест для целования, в комнату вошли два пана. Один среднего роста, упитанный, с круглым красным лицом, так гладко выбритым, что оно даже лоснилось, с небольшими блестящими глазками, которые, как мышата, бегали то туда, то сюда.
   Другой, высокий, сухой, с взлохмаченными бровями, нахмуренным взглядом и рыжими баками, спускавшимися, точно колтуны, с выдающихся скул.
   Оба на цыпочках пробрались вперед, слегка отталкивая дородных горожан. Те, озираясь и кланяясь, расступались, давая дорогу. Паны направились к столу.
   – Кто это? – послышалось в задних рядах.
   – Не знаешь разве?
   – Конечно, не знаю.
   – Этот сухощавый, высокий – Рубец, секретарь городской думы; а этот краснорожий – Кныш, из полиции
   – Видал? Пошел Загнибида в гору, с панами водится!
   – А-а! Антон Петрович! Федор Гаврилович! – крикнул Загнибида, увидя новых гостей. – Христос воскрес!
   Рубец, строго похристосовавшись с хозяином, подошел к батюшке, поцеловал крест и что-то тихонько сказал. Батюшка засуетился, пожал Рубцу руку.
   – Несказанно рад! Несказанно! – глухо бубнил Рубец. – На место отца Григория? Царство небесное покойному. Приятели с ним были.
   Батюшка, не зная, что сказать, молча потирал руки. Колесник подбежал к Рубцу и с угодливой улыбкой низко поклонился. Рубец протянул ему два пальца. Колесник слегка пожал их, сделал шаг назад и наступил дьякону на ногу. Тот изо всей силы ткнул его кулаком в бок. Колесник зашатался, как подстреленный.
   – На ногу! – загудел дьякон басом и, усмехаясь, подал руку. Колесник криво улыбнулся и отошел в сторону.
   Пока все это происходило около одного конца стола, на другом Кныш, игриво улыбаясь, говорил хозяйке:
   – Для первого знакомства позвольте похристосоваться.
   Олена Ивановна, обычно бледная, слегка покраснела, когда Кныш начал целоваться с ней.
   Наклоняя свою бычью голову то в одну сторону, то в другую, он с причмокиванием целовал тонкие губы Олены Ивановны своими мясистыми влажными губами.
   – Федор Гаврилович! Полегче с чужими женами целуйтесь, – сказал подошедший сзади Колесник.
   – А-а, – рявкнул Кныш, повернувшись к нему. – Это вы, Константин Петрович? Так это же раз в год. Христос воскрес! – и затем похристосовался с Колесником.
   – Вот такого бы нам секретаря! Вежливый, обходительный! – обратился Колесник к окружающим. – А то сидит гнида-гнидой, а небось хорошо изучил взятковедение!
   Кругом захохотали, и Колесник торопливо отошел к другим.
   – Что он сказал?
   – Кто его знает! Что-то, видно, о взятках.
   – Вот черт!
   А этот черт так и сновал в толпе. Теперь он, потирая руки, говорил батюшке:
   – Да и заморили вы нас, отец Николай.
   – Как это?
   – Не поверите, во рту пересохло, аж горло тарахтит, как гусиная шейка, на которую бабы нитки наматывают в клубок, – шутил он, смеясь и подмигивая.
   – Что ты тут лясы точишь? – перебил его Загнибида. – Святой отец! Благословите наш хлеб-соль!
   Отец Николай прочел молитву.
   – Начинается!.. Слышите? Начинается! – вбежав в соседнюю комнату, крикнул Колесник.
   – Что начинается?
   – Вот, – указал он на открытую дверь.
   Около стола гости чокались с хозяином: батюшка, дьякон, Рубец, Кныш. Приятно звенели чарки; глаза у всех заблестели. Поспешил туда и Колесник.
   – Просим, люди добрые, наш хлеб-соль отведать, – приглашал гостей Загнибида. – Спасибо вам, что не чураетесь, не забываете нас.
   – А вы наготовили изрядно! – обратился к нему батюшка.
   – Только это и осталось нам, отец Николай! Только и всего. Что нам делать с женой? Детьми Господь не благословил. Хорошо, что хоть приходят добрые люди поговорить… Хотя нынче все втридорога стало. Да подумаешь: на что нам это богатство! Для кого беречь? В могилу с собой не унесем. Просим покорнейше… Отец Николай! Антон Петрович! Федор Гаврилович! Кто же после первой закусывает? А вы что стоите? – обращается он к дьякону. – Пожалуйте!
   Снова все засуетились у стола; среди других и старый псаломщик топчется.
   – А ты смотри мне, чтоб не нализался, как вчера! – гаркнула стоявшая рядом с ним высокая костлявая баба с белесыми, точно оловянными, глазами, дернув его так сильно за рукав, что псаломщик покачнулся.
   – Ефросинья Андреевна! Ефросинья Андреевна! – тихо промолвил тот. – Тут же чужие… люди.
   – А вчера ты видел людей? А молодиц небось приметил?
   – Так его, так! – вмешался Колесник в супружескую ссору. – Проберите его, Ефросинья Андреевна! Пусть не будет таким бабником! А то апостола в церкви читает, а сам шепчет молодицам – «шердечко мое».
   – И вы на меня?! – сказал псаломщик, опрокинув чарку. – У меня вот зубов нет уже во рту!.. – И он показал свои почерневшие десны.
   – А на что зубы? Чтобы поцеловать да еще укусить, – продолжал шутить Колесник.
   Гости чуть не лопались со смеху.
   А старая псаломщица только менялась в лице и, как ведьма, хлопала своими оловянными глазами. Псаломщик незаметно ускользнул на кухню.
   – Вы его стерегите, Ефросинья Андреевна, – поддразнивал старуху Колесник. – Не глядите на то, что у него зубов нет. Он и без зубов никому спуску не дает. А что, если б у него еще зубы были!
   – Разве я не знаю? – гаркнула псаломщица. – Знаю! Сорок лет прожила с ним! Прямо – жеребец!
   Раскатистый хохот огласил комнату. Люди за животы хватаются, а Колесник хоть бы что, только игриво улыбается.
   – Правду, святую правду молвите, Ефросинья Андреевна, – говорит он, подмигивая окружающим, – настоящий жеребец! Вот и сейчас, глядите… зачем он в кухню убежал! Знаем… Стар, а хитер… Там у Петра Лукича новая служанка, да, черт ее побери, ядреная такая… Вот куда его тянет! Вот он зачем подался.
   Псаломщица тут же повернулась и, расталкивая гостей, помчалась на кухню. Все дружно хохотали; нашлись и любопытные поглядеть, что будет с псаломщиком.
   – Пойдем! – звали они Колесника.
   – Ну их! – ответил он. – Почудили, и хватит, лучше выпьем!
   Одни поплелись на кухню, а другие вместе с Колесником направились к столу, где с важным видом сидели батюшка, дьякон, Рубец, Кныш.
   – Что теперь наша служба? Какие у нас доходы? – жаловался батюшка Рубцу. – Когда у панов крестины были – другое дело! Тогда были и доходы! Бог праздник даст – сейчас тебе и везут из имения всякой всячины… да целыми возами… А теперь что? С такими грошами проживешь? Да еще это как начнут делить между всем причтом!..
   – Господь не оскудевает в своей милости! – поднимаясь, гаркнул дьякон и потянулся к бутылке.
   Молодой батюшка только пожал плечами.
   – Любимец протоиерея, так ему ничего, – сказал он, вздохнув.
   – И протоиерей же у нас! – добавил Рубец.
   – Христос воскрес! – рявкнул дьякон, точно в большой колокол ударил.
   – Воистину! – ответил Колесник, подходя к нему.
   – Вот! – обрадовался дьякон. – Это по-моему! А то все жалуется! Доходов нет, молодой попадье шиньоны не на что справлять, – бубнил он Колеснику будто бы вполголоса, но так, что все слышали. – Пусть поменьше пускает попадью с панычами разгуливать, тогда и доходов больше будет, – закончил он.
   За столом начали осуждать протоиерея. Рубец перечислял все его несправедливости по отношению к покойному отцу Григорию: до чего он довел покойника! Он в могилу его согнал. Кныш удивлял всех рассказами о любопытных документах, попадавшихся ему в полицейском управлении… Отец Николай только глубоко вздыхал.
   А тем временем в кухне стоял оглушительный хохот. Смеялись над пономарем. Рябой и неказистый, он, как только выпьет чарку-другую, сейчас к кому-нибудь привяжется. Будь то старая баба или молодица, он одно твердит: выходи да выходи за него замуж! У него и хата есть, и в сундуке кое-чего припасено: одного полотна десять кусков. Из церковной земли на его долю приходится десятин пять; из кружки, в которую опускают свои пожертвования прихожане, ему перепадает рублей пять-десять; да еще не без того, что и за погребальный звон кое-кто даст. Он один знает, по ком и как звонить. Кто сколько даст – на столько и стараешься! Даешь гривенник – на гривенник и звоню, двугривенный – на двугривенный; а за рубль так отзвоню, что слеза прошибет! Говорят: легко звонить – потянул за веревку, и все! Но нет, и в этом деле надо толк знать.
   Всем известно было, что пономарь женат; один он этого не признавал, потому что во время венчания был так пьян, что ничего не соображал. К тому же его жена с ним не жила, а шаталась с солдатами по кабакам. Трезвый он был тише воды, ниже травы; зато как только выпьет – откуда только прыть берется? Пыжится, хвастается, словами, как горохом, сыплет.
   Так и сейчас. Давно ли он сидел здесь в одиночестве на лавке, понуро свесив голову на грудь? Никто его не приглашал выпить, закусить, никто с ним не заговаривал. Христя, хлопотавшая по хозяйству, глядя на него, думала: почему этот человек сидит здесь, не ест, не пьет и никто его не зовет к столу?
   Так продолжалось, пока в кухню не зашел толстый торговец.
   – Тимофей! А ты чего здесь сидишь, не выпиваешь, не закусываешь? – И, не долго думая, схватил пономаря за руку и потащил его к столу.
   Пробыли они там не долго, но вернулся Тимофей совсем другим человеком: выпрямился, глаза сверкают, брови так и ходят, усы воинственно топорщатся. Христя, увидя его, никак не удержалась, чтобы не засмеяться.
   – Ты чего хохочешь? Ты кто такая? – пристал он к Христе, да так забавно поводил бровями, что девушка, как ни старается, не в силах сдержать смех.
   – Да это… – с трудом произнес толстый лавочник, еле ворочавший языком, – дивчина…
   – А если дивчина, так почему замуж не выходишь? – спрашивает Тимофей.
   – Да оно бы, может, и тае… да, видишь, жениха нет.
   – Фу! – крикнул Тимофей. – Какого тебе жениха надо?
   – Сватай, Тимофей, – сказал кто-то из собравшихся вокруг них.
   – А что? Не пойдешь за меня? Не гляди, куда забрел, лишь сапог бы не извел! – крикнул он, молодцевато притопнув ногой, и так лихо повел усами, что все за животы схватились.
   Громовой смех покрыл его слова, но Тимофея это не смутило. Он подошел вплотную к Христе и начал ласково заглядывать ей в глаза. Христе сперва было смешно, но, когда набралось много людей, ей стало стыдно и страшно. Потупив глаза, она отступила к печи. Тимофей пошел за ней.
   – Сердечко! – крикнул он тонким голосом.
   – Чего вы пристали ко мне? Убирайтесь! – с возмущением сказала Христя.
   – Паникадило души моей! – крикнул он снова, ударив себя кулаком в грудь.
   Люди так и покатились со смеху, а Тимофей стоит перед Христей, бьет себя в грудь и выкрикивает:
   – Ты та, кого жаждала душа моя! Приди же, ближняя моя, добрая моя, голубица моя! Приди в мои объятия! – Он распростер руки, намереваясь обнять Христю.
   – Тимофей! Ты что? – раздался вдруг позади него чей-то голос.
   Пономарь оглянулся, и руки его опустились: перед ним стоял батюшка.
   – Совсем осрамил девушку, – сказал отец Николай, взглянув на Христю, у которой щеки горели, как маков цвет.
   Тимофей отошел, давая дорогу батюшке, который прощался с хозяевами и гостями, порываясь уйти.
   – Отец Николай, а на дорогу разве не надо выпить? – и Загнибида заискивающе заглядывал батюшке в глаза.
   Отец Николай засмеялся.
   – На дорогу? Ах, чтоб вас! Давайте уж!
   – Я вам наливочки, – суетился Загнибида. – Такой наливочки – губы слипаются! Олена Ивановна! Наливочки сюда! Позапрошлогодней! – крикнул он жене.
   Олена Ивановна принесла бутылку с наливкой.
   – Сама и попотчуй.
   Олена Ивановна налила.
   – Хороша, хороша! – похваливал отец Николай, понемногу отпивая из чарки.
   – А вам, отец дьякон? Наливочки? – предлагает Загнибида.
   – Свинячьего пойла? – крикнул дьякон. – Нет! Водочки мне дайте!
   – А может, рому – для бодрости? У меня хороший ром, у немца брал.
   – Не терплю я эти заграничные штучки. От них только в животе булькает и голова болит. Нет лучшего напитка, чем наша родная водочка! Чем больше ее пьешь, тем вкуснее она делается. Правда? – крикнул он, хлопнув Колесника по плечу.
   – Правда, ром к чаю – дивная вещь.
   – То-то же. А для начала – водки! Дернул – и все! Дерзай, чадо! – крикнул он, запрокидывая чарку, и торопливо вышел на крыльцо, где ждал его батюшка.
   – Пошли вам Бог счастья! – напутствовал его Колесник.
   Вслед за дьяконом вышли хозяин, хозяйка и кое-кто из гостей.
   – Пропустите! Пропустите! – шамкал беззубым ртом псаломщик, протискиваясь вперед.
   – Ты же слышал, что я тебе наказывала, старый черт! – крикнула псаломщица, схватив его сзади за волосы.
   – Слыхал, слыхал! – сказал псаломщик и, вырвавшись, скрылся в сенях.
   – Ох ты, моя красавица неписаная! – крикнул Тимофей, уходя, и ущипнул Христю.
   Она размахнулась и ударила его кулаком по спине.
   – Вот так посватала! Молодчина! – сказал кто-то.
   – Кто кого? – спросил Колесник.
   – Вон эта девка – Тимофея.
   Колесник взглянул на Христю. Красная и разгневанная, стояла она около печи.
   – Где ты, душечка, была? – спросил Колесник, подходя к ней. – Я же с тобой и не христосовался. Христос воскрес!
   Не успела Христя рта раскрыть, как Колесник ее уже обнял.
   – Не очень, Костя, не очень! Гляди, как бы ты губы не обжег! – сказал ему толстый торговец.
   – И я не христосовался, – сказал какой-то невзрачный гнилозубый мужчина и чмокнул Христю в щеку.
   Толстый лавочник тоже приложился к ней жирными слюнявыми губами. Христя не знала, куда ей деться от стыда и что делать – плевать ли в глаза этим пьянчугам, ругаться или плакать.
   – Стой! – крикнул вернувшийся с крыльца Загнибида, увидя, как Христя вырывается из крепких рук Колесника.
   – Константин! Что ты делаешь? Подожди же, я жене расскажу, – сказал он.
   – Ее дома нет, – сказал Колесник, выпуская Христю. Та бросилась вон из кухни и в сенях чуть не сбила с ног хозяйку.
   – Куда ты несешься как сумасшедшая? – спросила Олена Ивановна.
   – Да он… они… ну их совсем! – жаловалась плачущая Христя: – Раз так, я все брошу!
   – Что там такое? – спросила Олена Ивановна.
   – Тссс… – послышалось из кухни.
   – Не трогай хозяйского добра! – направляясь к сеням, крикнул Загнибида: – Не трогай!
   – Что ты мелешь? – спросила его Олена Ивановна. – И это называется благородные люди. – Она с разгневанным видом прошла в комнату.
   – Вот так дело! Кто кислицу поел, а кто оскомину набил, – сказал Загнибида, почесывая затылок.
   – Так и у меня, – покачивая головой, сочувственно произнес Колесник.
   – Горе, брат, эти жены! – сокрушался Загнибида.
   – Горе, – как эхо, откликнулся Колесник.
   – А горе залить надо, – вмешался в разговор толстый лавочник.
   – А в самом деле! – согласился Колесник.
   – Пойдем, – пригласил их Загнибида.
   – Погоди. Эти паны там! И зачем ты их пригласил? – говорит лавочник.
   – Разве я их просил? Сами набились. Не выгнать же мне их!
   Только Загнибида сказал это, как из комнаты выходят Рубец и Кныш.
   – Попили, поели у вас, Петро Лукич, – сказал Рубец. – Пора и домой.
   – Куда? Так рано? Я и не видел, попробовали вы хоть что-нибудь.
   – Всего попробовали вволю! – сказал Кныш.
   – Боже мой! Может, еще немножко посидите?
   – Нет, нет. Жены дома ждут. Мы, знаете, перелетные птицы.
   – Скажи ему, пусть не задерживает, – шепнул толстый лавочник на ухо Колеснику.
   – Да хоть на дорогу! – упрашивает Загнибида. – Антон Петрович! Федор Гаврилович! По одной! Наливочки. Жена, голубка! Дорогим гостям на дорогу наливочки!
   – От тебя не отвяжешься! – сказал Рубец.
   – Извините, простите, Бога ради! Может, что и не так. У меня, знаете, все по-простому. Как ни тянись, а до панов далеко. Извините.
   – Дай, Боже, и нам то, что у вас! – сказал Кныш, беря чарку наливки.
   – Будьте здоровы! – сказал Рубец. Выпил, отдал чарку и, попрощавшись за руку только с хозяином, вышел. Кныш попрощался со всеми без разбора и последовал за Рубцом. Загнибида пошел их проводить.
   – Слава Богу! – с облегчением воскликнул толстый лавочник.
   – Этот Кныш еще ничего, обходительный человек, – сказал Колесник, – а уж наш секретарь – о-о! Это цаца!
   – Оба они одним миром мазаны! Оба на руку охулки не кладут! Один только берет и кланяется, а другой берет, да еще нос задирает. Выпроводил, слава тебе Господи! – сказал Загнибида, вернувшись. – Ну, а теперь – к столу. Сейчас наша очередь. Ох, уж эти мне паны!
   И все гурьбой повалили в комнату. Там за столом собралась вся женская компания.
   – Идите же к нам, – сказала дородная молодица, жена гнилозубого, красная, как наливка в ее чарке. – Хватит вам все с панами да с панами! Совсем панским духом пропахли! – прибавила она, стрельнув на Колесника своими масляными глазами.
   – Выпить с вами, кума? Ну и хороша кума! – сказал Колесник, опускаясь на лавку рядом с молодицей.
   – Так-то оно: кума что маков цвет, а похристосоваться с ней – так нет! – укоризненно произнесла долговязая жена толстого лавочника.
   – Почему? И теперь еще не поздно! – сказал Колесник.
   – Огляделись, как наелись! – горделиво сказала молодица.
   – Не опоздали! Теперь в самый раз! – оправдывался Колесник.
   – Да не про вас! – говорит лавочница.
   – Со служанками идите сначала христосоваться! – сердито сказала псаломщица, сверкнув злыми глазами.
   – С иной служанкой бывает лучше, чем с барышней, – сказал гнилозубый.
   – И ты туда же! Хоть бы ты уже Бога не гневил! – презрительно произнесла его жена.
   Гнилозубый сморщился и стал еще более неказистым.
   – А что я? Ничего. Не лыком шит, – хорохорился он.
   – Если не лыком, то валом [Вал – толстые нитки из пакли. ], – смеясь, крикнула лавочница. Женщины дружно захохотали.
   – Если так, – сказал Загнибида, – если они нас не принимают, то и мы не хотим с ними быть! Пусть они пируют отдельно, а мы – отдельно. Пойдем! – И, взяв за талию гнилозубого, Загнибида вместе с ним направился в кухню.
   – Куда же вы? – тревожно взглянув на них, спросила Олена Ивановна.
   – На простор… ну вас! – сказал Загнибида.
   Олена Ивановна побледнела, глаза ее потемнели.
   – Кум! Кум! – крикнула им вдогонку лавочница и запела:

     Ой, куме, куме!
     Добра горилка…

   – Выпьем, кума, – подхватил песню Загнибида, вернулся и сел рядом с лавочницей.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Поделиться ссылкой на выделенное