Панас Мирный.

Гулящая

(страница 4 из 39)

скачать книгу бесплатно

   – Вы бы, тетечка, к нам пошли посидеть. Карпо, как ушел после обеда, так еще не возвращался. Дети беспокоятся: где отец? Вот вышла поглядеть. Где-то, видно, задержался… Идите к нам, тетечка! Уже Миколка по вас соскучился. Почему, мама, бабуся к нам не ходит? – все допытывается.
   – Спасибо тебе, Одарка. Я б и пошла, так не на кого хату оставить.
   – А вы заприте хату. Кто там придет? Идите, тетечка, посидим, погутарим.
   Приська не заставила себя долго просить. Запереть хату было нечем; хорошо, что на сундуке замок есть, а то еще и хату запирать. Да и от кого? В селе свои люди, всем известные, наперечет, на виду. А какой чужак забредет теперь в село? Закрыла Приська дверь, сквозь щеколду палку просунула – и все.
   Детвора несказанно обрадовалась Приське.
   – Бабуся, бабуся пришла! – закричал Миколка и забрался на руки к Приське.
   – Ба-ба, ба-ба, – лепетала маленькая Оленка, простирая к Приське ручонки.
   Дети очень любили Приську. Она умела их забавлять. То, гляди, хлебушка принесет и говорит: это я у зайца отняла. А детям этот черствый кусочек хлеба кажется вкуснее медового пряника. И на этот раз Приська захватила с собой два пирожка с фасолью, и малыши принялись их с аппетитом уминать. Одарка тоже была рада гостье – с ее приходом угомонились дети, да и самой приятно с добрым человеком словом перемолвиться.
   Завязалась беседа. Одарка вспоминает свою жизнь, Приська – тоже. Хотя речи были не особенно веселые, но за разговором они не заметили, как стемнело. Дети, наигравшись вдосталь, захотели спать. Приська уже собралась домой, но Одарка воспротивилась:
   – Посидите, тетечка. Поговорим еще. Я колбасу поджарю, закусим; а тем временем, может, и Карпо подойдет.
   У Приськи почему-то сердце заболело, когда Одарка упомянула Карпа. Почему же? Вспомнился ей Филипп, которого ей также приходилось ждать… Теперь она уже его никогда не дождется! Сердце ее словно клещи сдавили.
   Одарка, не мешкая, разогрела колбасу, зажарила яичницу и просила Приську закусить. Только Приська взяла кусок колбасы и поднесла его к губам, как за дверью кто-то завозился.
   – Это, должно быть, Карпо, – сказала Одарка. И не ошиблась.
   Карпо – еще молодой человек, осанистый, широкоплечий, крупный в кости; голова большая, круглая, как тыква; глаза серые и всегда спокойные, ясные, казалось, никогда не видели горя. И голос у него ровный, приятный и вид добродушный, довольный.
   – Здравствуйте, тетка! – поздоровался он с Приськой. – Сколько лет, сколько зим! Давно, давно вы в мою хату не заглядывали. Я уже Одарку бранил: может, говорю, рассердила чем?
   – Бог с тобой, Карпо! Разве твоя Одарка такая, как другие? Только с нею и отведешь душу. А что не ходила к вам, так ты и сам хорошо знаешь почему.
С таким горем и людям на глаза показаться неохота: сидела бы все дома, как истукан… Оно и лучше было бы – сразу окаменеть!
   – Пусть Бог милует! Я вот все вас отстаивал, – сказал Карпо.
   У Приськи от удивления глаза расширились.
   – Что еще там такое? – спросила Одарка.
   – Да пока ничего. Дурной этот Грыцько. Что он за вас взялся?
   – Супруненко? – спросила Приська. – И сама не знаю. Ни в чем я перед ним не виновата. А он все пристает. Ненавидит меня. Цепляется, как репей к тулупу. Одно – точит, как червь дерево или ржавчина – железо.
   – Еще со времени барщины привык людьми помыкать, так и сейчас не отучился, – сказала Одарка.
   – Ну и человек! Бога не боится и людей не стыдится. Теперь к тому гнет, чтобы землю у вас отнять. Захожу в шинок, а он сидит с нашими богатеями: Горобцом, Вербой и Маленьким. Сидят, пьют. Грыцько, увидя меня, говорит: «Вот, Карпо, мы о твоей соседке речь ведем». «О какой соседке?» – спрашиваю. «Да о какой же, как не о Приське». – «А в чем дело?» – «Ты бы, – говорит, – не согласился взять на себя ее землю?» – «На что?» – говорю. «Как на что?» – И начал доказывать, что если землю вашу не забрать, то земля у вас будет, а подати другим платить придется. «А чем же она жить будет, – спрашиваю, – если у нее землю отберут?» – «Проживет, еще как! И сама здоровая. И дочка у ней как кобыла, хоть сейчас запрягай! С хлопцами небось ржать умеет, а к делу не приставлена». – «Никто, – говорю, – не ведает, как кто обедает! А я хорошо знаю, что как не стало Филиппа, то Приське не сладко жить придется. А если у нее еще землю отобрать, то ей только останется по миру пойти…» Как вскочит тут Грыцько, как заорет: «Так и ты с ней заодно? Ну, ладно! Мы решили эту землю тебе отдать, а не хочешь – я и сам ее возьму. Платить буду, но хоть не даром». – «А это, – говорю, – как мир скажет». – «Мир? Ты знаешь, что твой мир у нас в руках? Вот здесь, в кулаке, у меня сидит! Захотим – дадим жить, захотим – задавим. Что твой мир? Да вот Панасу, – он указал на Горобца, – надо в ноги кланяться и благодарить, что подушную за все село до копеечки заплатил. Пять сотен сразу выложил. А когда вы, чертовы лодыри, отдадите? Свои деньги сразу выкладывай, а с вас по копеечке собирай… Уж коли на то пошло, то мы твой мир в холодную запрем, пусть там полязгает зубами!..» Как напустился на меня – так куда тебе!.. Будь ты, думаю, неладен!.. Взял шапку – и прочь оттуда, да прямо домой и пошел.
   Приська слушала, все ниже склоняя голову. Как это отобрать у нее землю? Кто ж осмелится? Да и как это можно? А она с чем останется? С голоду ей пропадать?
   Безрадостные мысли щипали сердце, черной тучей омрачили душу. Она сидела неподвижно за столом, держала в руке пирог, но даже маленького кусочка не могла проглотить, а слова не шли с языка.
   – Не печалься, тетка! – утешает ее Карпо. – Пусть они только сунутся. Я первый крик подниму. Не их, богатеев, мир послушает. Им хорошо – денег награбастали с нашего брата, богатеют; а мы знаем, как прожить без гроша за душой… Не послушает их мир. Никогда! Как это они думают с пьяных глаз с миром справиться? Как можно так с людьми обходиться? Еще поглядим, чья возьмет! Их – трое, а нас сотня. Пусть не задирают нос, коли хотят в миру жить… Не печальтесь!
   Не утешают Приську эти речи. Перед глазами грозное лицо Грыцька. Он – всесильный человек. Как захочет, так и повернет дело; если уж задумал кого доконать, так добьется своего.
   Смертельно бледная и мрачная встала Приська из-за стола, попрощалась и пошла домой.
   Еще более тяжелые и черные мысли навалились на нее дома, гнетут и без того наболевшее сердце. Христя еще не вернулась. В плошке, стоящей на шестке, еле мигает фитилек в мутном масле, легкие тени снуют по серым сырым стенам, по закопченному потолку. Склоняется на грудь поседевшая голова Приськи, и встает перед глазами ее горькая вдовья доля: убожество, нужда, людская несправедливость… Не в отчаянных воплях, не в жгучих слезах выливается ее лютая тоска; она безмолвно пронизывает все существо несчастной, покрывает зеленоватой желтизной ее дряблые щеки, полынной горечью поит душу и сердце. «Вот тебе и праздник! В этот день, говорят, Христос родился… новая жизнь началась… а для меня – новое горюшко», – думала Приська.


   Где же замешкалась Христя? Почему она не приходит утешить старую мать, делить с ней тоскливое одиночество?
   Христя рада, что вырвалась из дому. Бегает с девчатами по селу от двора ко двору, от хаты к хате. Холод рождественской ночи не останавливает молодежь, только заставляет еще проворней бежать. Скрипят сапоги на примерзшем снегу; молодая кровь, разгораясь, ударяет в лицо, греет; звонкий говор оживляет опустевшие улицы; со всех концов доносятся колядки. Развеселилась Христя, глаза сверкают, как звезды на холодном небе. Горе, затуманившее их, тяжелым камнем давившее на сердце, скатилось в ту минуту, когда Христя покинула свой двор.
   – Уж нагуляюсь сегодня вволю! – сказала она Горпыне. – Долго я сдерживалась, да наконец вырвалась… А нехорошие вы, девчата! Хоть бы одна пришла проведать, рассказать, что делается в селе, что слышно нового, – щебетала Христя, спеша с подругой на сборище.
   Хозяйка хаты, где собирались на посиделки, старая Вовчиха, радостно встретила Христю.
   – Здравствуй, дочка! Давно ты у нас не была! И Филипповки прошли, а ты все не приходила. Стыдно, девки… Там у вас несчастье случилось… Но кого оно минует? Никто не знает, что принесет завтрашний день: сегодня жив-здоров, а назавтра, гляди, уж и не стало тебя. Все под Богом ходим. Его святая воля!.. Дай-ка, я хоть погляжу на тебя. Иди ближе к свету.
   И старая курносая, как сова, Вовчиха начала вертеть Христю на все стороны, заглядывала ей в лицо, в глаза.
   – Похудела, девка, подурнела… От горя? Ничего, молодая – пройдет… А тут у меня отбоя нет от хлопцев: все пристают, почему да отчего, тетка, Христя к тебе не приходит? А я почем знаю? Идите, говорю, доведайтесь. И сегодня уже забегал один – будет ли Христя?
   – Я знаю, кто это был, – сказала Горпына.
   – Нет, не знаешь.
   – Так скажи кто? – спросила Христя.
   – Ага, хочется узнать? Не скажу, за то, что не приходила.
   – Как же мне ходить? – оправдывалась Христя. – И грех, и мать не пускает.
   – Невелик грех… А мать поймет: разве она не была молодой?
   Запыхавшись, в хату вбежали несколько девчат. Разговор прервался.
   – Гляди! Они уже тут, а мы сдуру за ними бегали. Прибегаем к Горпыне, говорят – пошла к Христе, а у нее и хата на запоре. Поцеловала Химка засов, да и назад вернулась.
   – Врешь! Сама целовала, а на других кивает, – отрезала Химка.
   – Да то Маруся целовала, – вставила третья – еще подросток, указывая на свою старшую сестру.
   Маруся только оттопырила губы. Девичья болтовня на мгновение умолкла.
   – Еще много наших нет? – спросила Горпына, оглядывая собравшихся. – Нет Ониськи да Ивги. Знаете что? Пока они придут, поколядуем здесь!
   – Давайте! Давайте! – подхватили другие. Горпына подбежала к хозяйке.
   – Благословите колядовать! – крикнула она.
   – Колядуйте! – сказала Вовчиха.
   Девчата стали в круг, откашливались. Горпына начала…
   Зычный ее голос разнесся по хате, как звон колокола. Будто монахиня сзывала на молитву своих подруг. Все притихли, слушая этот призыв.
   И сразу подхватили:

     Славен еси!
     Ой, славен еси,
     Наш милый Боже,
     На небеси!

   Снова призыв, и снова повторяют «Славен…». Колядка была длинной-предлинной. Наконец пришли и опоздавшие: Ониська мышастая и Ивга-толстуха.
   – Насилу вырвались! – оправдывалась Ивга. – Забегаем к одной – пошла, говорят, туда; ко второй – пошла в другой конец. Как пошли искать, насилу разыскали. А тут идем к вам – встречают хлопцы. «Куда, девчата, чешете?» Мы от них, а они за нами… Еле убежали!
   – А Тимофея так и не видела? – усмехаясь, спросила Горпына.
   Широкое черное лицо Ивги еще сильнее почернело; глаза загорелись.
   – Пусть он к тебе на шею вешается! – сердито ответила Ивга.
   – Тю-тю, дурная! Я шучу, а она принимает всерьез, – говорит Горпына.
   – Гляди, поссорятся… А грех! – вмешалась Вовчиха. – Свои, а поладить не могут… вишь ты! – И старуха покачала седой головой.
   – Чего же она мне в глаза тычет Тимофеем? – не унимается Ивга.
   – Ивга! Хватит! – прикрикнули на нее девчата.
   – Хватит вам спорить, пора собираться! – напомнили другие.
   – Пора, пора… Прощайте, мама.
   – С Богом, дети, счастливо! А колядки пропивать ко мне.
   – К вам! К вам! – И гурьбой повалили из хаты.
   Ночь ясная, морозная. Лунный серп высоко плывет в чистом небе, сверкает; вокруг него столпились звезды, как рой около матки, как маленькие пряники вокруг доброго каравая хлеба, – так они блестят и маячат на небе; а он так радостно светит на весь мир, выстилает светлой пеленой заснеженную землю, сверкает в снежинках сизыми, зелеными, красными и золотистыми огнями, словно кто-то раскинул по земле огромное монисто из самоцветов. В прозрачном воздухе морозно, безветренно, но от холода захватывает дыхание. Отовсюду доносятся скрип, треск, шум… Там скрипят десятки ног, перебегая через улицу; около хаты слышится «благословите колядовать!», а там, с дальнего конца, доносится пение коляды… Веселый гомон поднимается над селом, будит застывший воздух, кривые улицы, уснувших собак во дворах… Живет, гуляет Марьяновка! Свет горит в каждой хате; у всех гости, а не гости, так пир в домашнем кругу.
   Девчата выбежали со двора Вовчихи, разделились на несколько групп. Горпына и Христя идут рядом.
   – На кого это мать намекала? – спросила Христя.
   – На кого? Известно, на Федора, – ответила Горпына и побежала вперед.
   Христя немного отстала. «Неужели Федор так привязался ко мне? – думает она. – Спрашивал, буду ли я? Подожди, встречу я тебя где-нибудь, так уж добьюсь правды, да и за нос повожу!.. Если отец твой говорит, что я свела тебя с ума, так пусть уж не на ветер слова бросает».
   Христе так хорошо, легко на сердце, радостно… Есть такой, что и по ней тоскует, любит ее. Она не последует примеру чернявой Ивги, да та еще сердится, когда ее дразнят Тимофеем. Нет, она не станет за ним бегать; а сама приберет его к рукам. Христя, хитро улыбаясь, придумывала, как ей лучше поддеть Федора при встрече. Ею овладело то девичье лукавство, которого она уже давно не испытывала.
   – Пойдем, девчата, к Супруненко колядовать или минуем их? – спросила она, догнав подруг.
   – Пойдем, зачем миновать? Этот конец обойдем, а потом на другой.
   – Вы идите, а я не пойду, – сказала Христя.
   – Почему?
   – Боишься, чтобы Грыцько палкой не огрел? – пропищала Ивга.
   – А ты иди, иди. Как бы сама палки не отведала!
   – А мне за что?
   – За то же, что и мне.
   – Ты же, говорят, его Федора околдовала.
   – Мало ли что говорят. И о тебе разное плетут.
   – А про меня что?
   – Сплетен не оберешься, – уклончиво сказала Христя, чтобы не заводить ссору.
   А тут и хата Супруненко показалась.
   Девчата подошли к воротам.
   – Ну, идем! – крикнула Горпына.
   – А если и вправду палкой стукнет, да еще собаку науськает? От него всего можно ждать. Да и спать уже, видно, легли, темно в хате, – сказала какая-то девушка.
   – Ты что, слепая? – крикнула Горпына. – Вот же окошко светится.
   Девчата остановились у плетня.
   – Светится, в самом деле светится!
   – Заходите! – скомандовала Горпына и побежала во двор.
   Рябая здоровенная собака на привязи около сарая громко залаяла.
   – Вот расходилась! Хозяин не лучше тебя, да не лает, – сказала Маруся, побежав следом за Горпыной.
   Другие, громко смеясь, тоже пошли во двор. Передние уже были под окном, тогда как задние топтались около калитки, выламывая хворостину из плетня.
   – Благословите колядовать! – крикнула Горпына, заглядывая в окно. Стекла замерзли, и, кроме желтого пятна света, ничего не было видно.
   – Благословите колядовать! – еще раз крикнула Горпына, не дождавшись ответа.
   – Кто там? – донеслось из хаты.
   – Колядники. Благословите колядовать.
   – Вот я вам поколядую! Чертовы дети! Вместо того, чтобы спать, они ходят под чужими окнами, собак дразнят.
   Несколько девчат засмеялось, другие пустились наутек; осталась Горпына и с нею еще три подружки.
   – Да тише вы! – крикнула Горпына, прислушиваясь к тому, что происходит за окнами.
   – Вот я сейчас! Подождите немножко! – послышался голос Грыцька.
   – О-о, видите – «подождите!» Он таки впустит нас, – подбадривала Горпына девчат, которые уже собирались убежать.
   Дверь скрипнула, из сеней донесся какой-то шорох. Собака на привязи чуть не разрывается! То бросится в одну сторону, то прыгнет в другую, даже веревка трещит.
   Наконец дверь из сеней приотворилась, и наружу высунулась кочерга. Девчата, увидя кочергу, – только дай Бог ноги! – мигом выскочили со двора, а кто потрусоватей – побежали вниз по улице. Одна Христя стояла на дороге и заливисто смеялась.
   – Ну что, досталось?
   – Я вас! Я вас, бесово отродье! – орал Грыцько. – Бог праздник дал, весь день гуляем, а теперь отдохнуть негде – ходят, глотки дерут и добрым людям не дают покоя. Рябко! Куси их!
   – Куси, Рябко, лысого! – откликнулись девчата.
   – А что заработали? – кричала одна.
   – Всего набрали – аж сума продралась! – добавляет другая.
   – Заработали – насилу ноги унесли! – вставляет третья.
   – У такого богача заработаешь! – сердито бросает Горпына.
   А чернявая Ивга передразнивает Горпыну: «Благословите колядовать!..» И ее смех разносится по улице.
   В это время Грыцько спустил Рябка с цепи. Лютая собака с злобным воем, как ветер, помчалась вдоль огорода, прыгая на тын.
   – Тю! Тю! – выкрикивали девчата, быстро убегая.
   – Благословите колядовать! – повторяет Ивга.
   – Убирайтесь к бесу! Мне и Рябко наколядует, – передразнивая Грыцька, грубым голосом крикнула Христя.
   Безудержный хохот девчат бурей промчался по селу.
   – Ха-ха-ха! Ха-ха-ха!
   Уже далеко отбежали от двора Супруненко, уж и на другую улицу свернули, а хохот все не умолкал. Долго он еще оглашал морозный воздух и вызывал сердитый лай дворовых собак.
   От Супруненко направились к богатому казаку Очкуру. Старая Очкуриха с почетом приняла дорогих гостей, угостила на славу, да еще и двугривенный дала. Повеселевшие вышли девчата из очкуровского двора и направились к попу. Там пришлось раз шесть колядовать: батюшке, матушке, их детям. Хотя батюшка денег им не дал, зато матушка хорошо накормила и напоила, а как пошли – у некоторых зашумело в голове. Ивга едва не уронила пирог, которым наделила их матушка; как наиболее здоровая, она была носильщицей. Но ее пришлось сменить, а лицо чернявой Ивги натирали снегом, чтобы она очухалась. Смех, хохот, шутки… и снова смех.
   Веселая пора колядки. Недаром девчата их ждут не дождутся; и нагуляешься, и нахохочешься вволю.
   На Христю точно нашло: не было того двора, из которого она, выходя, не передразнивала бы хозяев, не посмеивалась бы над подругами, не дразнила бы палкой собак.
   – Это, Христя, не к добру. Что-то с тобой случится, – говорили девчата.
   – Гляди, раков ночью не налови, больно много хохочешь, – зло ввернула Ивга.
   – Это твоя привычка, – смеясь, ответила Христя.
   – Или когда домой вернешься, мать побранит, – сказала маленькая Приська.
   – Пусть бранит, зато повеселюсь! – ответила ей Христя.
   С соседней улицы донеслись мужские голоса.
   – Девчата! Хлопцы!.. – сказала одна.
   – Хлопцы-поганцы! Ведьма родила того, что в шапке! – крикнула Христя.
   – Тю! – откликнулись хлопцы.
   – Тю-ю-ю! – снова крикнула Христя.
   – Христя, не трогай их, может, это чужие! – сказала Горпына.
   – А если чужие, так что?… – И еще громче крикнула: – Тю-ю-ю!
   – Тпррр!.. – дружно раздалось невдалеке. Христя хотела уже передразнить, но слова застряли в горле.
   Вскоре эти звуки повторились настойчивей. Большая ватага хлопцев в белых тулупах, серых шапках показалась на улице; они двигались лавой, поскрипывая сапогами по снегу. Девчата пустились врассыпную.
   – Лови! Лови! – закричали хлопцы.
   Поднялся крик и беготня. Хлопцы ловили девчат, здоровались, шутили… Это были все знакомые – свои: Тимофей, Иван, Грыцько, Онисько, Федор. Последний так и бросился к Христе.
   – Ты куда разогнался, разиня? – вскрикнула та.
   – За тобой. А ты куда убегаешь?
   – Зачем мне убегать? Разве ты такой же, как твой отец? Пришли к нему колядовать, а он собак науськивает… Богатей, мироед!
   – Христя! Не вспоминай о нем. Разве ты его не знаешь? – умоляюще сказал Федор.
   – А что он обо мне говорит? И не грех такое плести?
   – Ну и пусть говорит! За язык не удержишь!
   – А совесть есть? Фу, постылый! – крикнула Христя и побежала к подругам. Федор, насупившись, пошел за ней.
   Девчата мирно беседовали с хлопцами, шутили, смеялись.
   – Так пойдем вместе колядовать? – спрашивали хлопцы.
   – Не надо, не нужны вы нам. Вы кричите больно, – отнекивались девчата.
   – А вы не кричите?
   – Все же не так, как вы.
   – Да ну! Смотрите, только не перекричите нас!
   – Все равно, мы не хотим идти с вами.
   – А мы хотим! Куда вы – туда и мы.
   – Мы убежим.
   – А мы догоним!
   – Не удастся. Запутаетесь в полах тулупов и упадете.
   – Посмотрим!
   Немного еще поспорили, потом поладили. Споры эти были больше для виду; девчата были рады, что хлопцы с ними, – и веселей, и сподручней: пьяный ли пристанет, собака ли набросится – есть кому защитить.
   Все вместе двинулись дальше, но отделились и парочки. Ивга словно прилипла к Тимофею, хотя тот больше говорил с другими девчатами. Федор мрачно шагал за Христей. Так и ходили по всему селу, не пропуская почти ни одного двора.
   Уже повсюду затихли колядки, уже и в редкой хате виден свет, а наши колядники все еще бегали да выискивали, кому бы поколядовать.
   – А вы были, девчата, у матери?
   – Были.
   – А мы не были.
   – Хороши!
   – Верно, она еще не спит. Пойдем!
   – А пойдем, в самом деле, – сказала Горпына.
   – Поздно будет. Вот уж луна заходит, – сказала Христя.
   – Пусть заходит. И без нее дорогу видать. А если боишься, проводим домой, – поддержали хлопцы.
   Христя отказывалась, отступая.
   – Если Христя не пойдет, то и мы не хотим, – уперлись девчата.
   Два хлопца подбежали к Христе и, взяв ее за руки, повели вперед.
   Месяц совсем спустился к горизонту и лежал над землею, точно каравай; из ярко-серебристого он стал мутно-багровым, на небе мигали потускневшие звезды, да земля светилась своим белоснежным покровом. Не слышно людских голосов, угомонились собаки, только на улицах, где проходили колядники, стоял еще собачий лай и нарушал тишину.
   Пока подошли к хате Вовчихи, месяц совсем скрылся, и в хате было темно и тихо.
   – Видите, я сказала – не надо идти, мать уже спит, – сказала Христя.
   – Разве ее нельзя разбудить? – спросил Тимофей, направляясь во двор.
   – Тимофей, Тимофей! – вскричали девчата. – Не буди! Вернись!
   Тимофей остановился. Хлопцы настаивали – разбудить мать, девчата говорили – не надо.
   – Пусть старуха хоть в праздник выспится. Мы ей и так не даем спать, – доказывали девчата.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Поделиться ссылкой на выделенное