из местной знати. Среди этих чужих и напыщенных лиц мелькали светлые лица
товарищей. Многие из них готовились к переправке за границу. Они исчезали
незаметно среди общего веселья... Никич провожал уезжающего через сад...
Крачковские часто посещали эти вечера. Их экипаж с важно восседающим
на козлах кучером вводил в заблуждение сыщиков...
- Здравствуйте, Полина Владиславовна! - машинально повторяет Марина, и
щеки ее вспыхивают густым румянцем.
Полина Владиславовна, улыбаясь, протягивает Марине обе руки и вместе с
сыном шествует по дорожке к дому.
- Гога! Посмотри, какая прелестная дачка! Ну, вы великолепно
устроились! А мы ужасно скучаем в наших хоромах... Мой муж сейчас на
Урале... Осенью мы всей семьей отправимся путешествовать по Италии, -
непринужденно болтает Крачковская.
Она кажется старшей сестрой своему сыну. Они почти одного роста. Гога
- худой и высокий. Короткие штанишки не закрывают его колен, от этого ноги
мальчика кажутся слишком длинными. Кроме того, Гога носит темные очки и
поэтому кажется старше своих лет.
- Ах, какие славные девочки! Как они выросли - ведь я видела их
прошлым летом! Гога! Вот идут твои юные подружки... Ха-ха! Он очень смущен,
мой бедный мальчик! - перебивая себя, болтает мадам Крачковская; она
болтает без умолку, задает вопросы и не слушает ответов, поминутно
поворачиваясь к своему Гоге, который обращается с ней рыцарски вежливо, с
оттенком мужской снисходительности.
- Маме свойственно сильно преувеличивать. Я нисколько не смущен, -
поправляя отложной воротничок и торопясь навстречу девочкам, заявляет Гога.
- Зачем, однако, вы забрались в такую глушь? Это же совсем не
фешенебельное место! Узнаю вашу скромность, моя дорогая! - бойко тараторит
Крачковская, не давая раскрыть рот хозяйке.
Нo Марина и не стремится поддерживать эту болтовню, она слушает свою
гостью с любезным вниманием, ощущая пустоту и глубокую усталость.
Динка останавливается на дорожке и толкает сестру.
- Это Гога-Минога, - недовольно говорит она.
Мышка хочет что-то ответить, но Гога уже подходит к ним с громким
приветствием:
- Здравствуйте, девочки! Вы очень выросли с тех пор, как и видел вас!
- Здравствуй, Гога! Ты тоже вырос! - отвечает ему Мышка.
Гога старше ее только на один год, но он держится так самоуверенно,
что девочка совершенно подавлена его превосходством.
Динка, наоборот, с открытым любопытством разглядывает старого
знакомца; она еще в прошлом году дала ему прозвище "Гога-Минога" и
запомнила его взрослый тон. Но Гога не подавляет ее этим тоном, он просто
кажется ей забавным кривлякой.
- Посмотрите, какая прелестная группа! - указывая на детей, говорит
Крачковская и, снизив голос, интимно спрашивает: - Скажите, как
самочувствие вашего мужа? Есть ли от него какие-нибудь вести?
- Спасибо, он за границей, - кратко отвечает Марина.
Полина Владиславовна прижимает к себе ее локоть и хочет продолжить
свои участливые вопросы, но Динка и Мышка подходят здороваться.
- Ах вы, мои милые! Ну, как вам здесь живется? - наклоняясь к
девочкам, спрашивает Крачковская.
- Спасибо.
Хорошо, - отвечают девочки вместе.
Гога смеется.
- Они говорят хором, как солдаты! - замечает он матери по-французски.
Марина досадливо сдвигает брови. "Надо же сделать из своего ребенка
такое чучело!" - с возмущением думает она, предлагая своей гостье выпить
чашку чая на прохладной террасе.
Полина Владиславовна поднимается по ступенькам и шумно падает в
кресло.
- А где же Катюша? - спрашивает она. Катя в ез представлении осталась
такой же шестнадцатилетней девочкой, какой была на элеваторе. - Где ваша
старшая дочка? Где ваша красавица Лина? - засыпает она вопросами хозяйку.
Между тем Гога уже сидит в комнате девочек и, обводя стены оценивающим
взглядом, делает небрежные замечания:
- Гм... Это картина Репина. Так называемые знаменитые "Бурлаки".
Вернее, репродукция картины. - Гога снимает очки, протирает их и отходит в
глубину комнаты. - Довольно плохая репродукция, между прочим. Здесь было бы
лучше взамен ее повесить большую географическую карту - тогда я смог бы
показать вам те страны, где я побывал.
- А где ты побывал? - с живым интересом спрашивает Мышка.
- Ну, говори, где ты побывал? - усаживаясь на пол, говорит Динка.
Гога пожимает плечами и снисходительно усмехается:
/ Я, конечно, мог бы обойтись и без карты, но ведь многие вещи для вас
пустой звук. И мне придется раньше устроить вам нечто вроде экзамена.
Он присаживается на ручку кресла и, сняв очки, смотрит в потолок
блестящими выпуклыми глазами. Динка фыркает, но Мышка не поддерживает ее;
она напряженно смотрит в лицо Гоге и ждет, о чем он спросит. Ей не хочется
ударить лицом в грязь и осрамиться перед гостем.
- Ну вот, например: назовите мне родину Чарлза Диккенса. Кстати, кто
такой Чарлз Диккенс? - живо спрашивает Гога.
Динка бросает быстрый взгляд на Мышку; сама она не решается ответить,
так как не совсем уверена в своих знаниях.
- Чарлз Диккенс - писатель. Он родился в Англии, - торопится Мышка.
- Правильно, - подтверждает Гога. - Теперь я вам могу сообщить, что мы
с мамой прошлой зимой путешествовали по Англии и осматривали различные
достопримечательности.
- А что вы смотрели? - с загоревшимися глазами спрашивает Мышка.
- А какие там люди? Говорят они по-русски? - искренне
заинтересовываясь, спрашивает и Динка.
- Ну, люди как люди! Пьют, едят, говорят. Говорят, конечно,
по-английски... Мне лично ближе французский язык, - разглагольствует
мальчик, чувствуя себя как столичный артист в глухой провинции.
- Так что же ты видел в Англии, что там самое-самое интересное? -
нетерпеливо спросила Мышка.
Гога высоко поднял плечи:
- Какой детский вопрос! Там все интересно! Это же передовая страна,
совсем не то, что наша Россия!
- Как? Чем же они такие передовые? - взволновалась друг Мышка. - Если
писателями... Если у них Диккенс, так у нас тоже есть! Ты, может, просто не
знаешь... - язвительно усмехнулась она.
- Как я не знаю? Я всех классиков читал! - возмутился Гога.
- Хорошо. Тогда назови мне, какого ты знаешь великого русского
писателя? - чувствуя себя на твердой почве, спросила Мышка.
- Пожалуйста! Лев Николаевич Толстой! "Война и мир". Великолепная
вещь! Я читал не отрываясь, - уничтожающе улыбнулся Гога.
Но Мышка не сдалась.
- А еще? - упрямо спросила она.
- Ну, Тургенев, Гончаров, Короленко... Не могу же я всех перечислять!
- пожимая плечами, сказал Гога.
- А, не можешь! - вдруг выскочила Динка. - Тогда и не хвались! Потому
что ты врушка! Все только бл-бл-бл своим языком!
- Что это за "был-был-был"? Я тебя не понимаю, - насторожился Гога и,
обращаясь к Мышке, добавил: - У тебя довольно странная сестра!
- Я совсем не странная! - взъерошилась Динка. - А вот ты так очень
даже странный! И по-настоящему ничего не знаешь. Вот скажи, например, где
утес Стеньки Разина? Ага!
- Утес Стеньки Разина? - Гога в затруднении потер лоб.
- Ну да! Вот о котором поется в песне! Так где он? - добивалась Динка,
торжествуя победу.
До сих пор ей не удавалось вставить ни одного слова в общий разговор и
ни на один вопрос Гоги она не ответила, полагаясь на сестру. А теперь сам
Гога вынужден был молчать.
- Может, ты даже не знаешь атамана Степана Разина? - с насмешкой
спросила она озадаченного мальчика.
- Нет, почему не знаю... Слыхал, конечно. Но вот утеса такого я не
знаю... А ты знаешь? - обратился он к Мышке.
- Я никогда не была там... - мягко уклонилась Мышка и, заметив
свирепый взгляд сестры, перевела разговор на другую тему. - А вот стихи,
Гога... Любишь ты стихи?
- Ну как же!
Гога вскочил и, держась за спинку стула, начал четко и красиво
декламировать отрывки из "Полтавы" Пушкина:
Горит восток зарею новой...
Динка, сердито посапывая, отошла в сторонку и издали пронизывала
сестру колючими взглядами. Поведение Мышки ей не нравилось, она уже не была
заодно с ней, с Динкой, а во все глаза таращилась на Гогу и старалась
показаться перед ним очень умной.
"Ладно, ладно..." - думала Динка, но стихи, которые читал Гога,
постепенно увлекли и ее. Она заслушалась, но, когда мальчик дошел до слов
"он прекрасен...", а потом с тем же пафосом повторил "лик его ужасен...",
Динка словно споткнулась на ровном месте; она беспокойно заерзала и снова с
раздражением взглянула на темные очки и клетчатый костюм мальчика.
А Гога, закончив длинный отрывок из "Полтавы" Пушкина, уже перешел на
другие стихи. Он читал их одно за другим, одно за другим... И Мышка стояла
как очарованная.
- "По небу полуночи ангел летел..." - проникновенно начал мальчик.
Динка снова споткнулась на слове, и, не выдержав, дернула Гогу за
пиджачок.
- Подожди... По какой луночи летел ангел? Что такое луночь? - с
беспокойством спрашивала она, глядя то на сестру, то на Гогу.
Те непонимающе пожали плечами.
- Какая луночь? Надо лучше слушать! - рассердился Гога.
- Что ты не даешь почитать? - возмутилась и Мышка.
Динка двинула об пол стулом.
- Нет, объясни, объясни раньше, а то буду двигать стулом! Ты сам
ничего не знаешь! Ты еще раньше переврал: "он прекрасен, лик его ужасен"!
Так не написано в книге! Ты несчастная бормоталка! А Мышка вытаращилась на
тебя, как лягушка, и слушает! - возбужденно и капризно кричала Динка.
Гога воздел к потолку обе руки.
- У вас есть Лермонтов? - спросил он Мышку и, получив утвердительный
кивок, быстро попросил: - Принеси, пожалуйста!
Мышка побежала за Лермонтовым и, боясь грубых выходок сестры,
бросилась к маме.
Мама сидела на террасе и слушала мадам Крачковскую. Катя была тут же.
Она принесла из гамака проснувшуюся Марьяшку, демонстративно усадила
девочку за стол против мадам Крачковской, налила ей чашку молока и
раскрошив туда сладкую булочку, кормила ее, не обращая никакого внимания на
сидящих за столом.
Выспавшаяся Марьяшка возила по столу своей ложкой, громко взвизгивала
и смеялась, перебивая болтовню мадам Крачковской.
- Ах, боже мой! - подпрыгивая от ее визга, восклицала та, - Какая
подвижная девочка! Я совершенно отвыкла от маленьких детей!
- Уйди с ней в комнату, Катя, - мягко сказала Марина.
- Не уйду, - заупрямилась Катя. - Это ребенок! Когда поест, тогда и
отнесу!
Сестра показала ей глазами на Крачковскую и строго повторила:
- У нас гости. Отнеси ее в мою комнату.
Катя в сердцах подхватила девочку на руки, молча взяла чашку с
молоком, но уронила Марьяшкину ложку.
- Лозку! - истошно взревела Марьяшка, выгибаясь и дрыгая ногами. -
Лозку улонила!
- Ах, Катя... - расстроенно сказала Марина, наклоняясь за ложкой. -
Кому ты делаешь назло? - тихо прошептала она, поднимая на сестру усталые
глаза.
Марьяшка мгновенно утихла, и Катя ушла, но из комнаты выбежала красная
как кумач Мышка.
- Мамочка! Пойдем скорей! Там Динка кричит и сердится на Лермонтова! -
возбужденно сообщила она.
- Что такое?
Мышка путаясь и торопясь, рассказала, в чем дело. Мама встала, мадам
Крачковская, запинаясь громким смехом, поспешила за ней.
- Ах, Гога, Гога! Неужели ты не можешь объяснить своей юной даме эти
строчки? - шутливо сказала она сыну.
- Да я первый раз вижу такое невежество! Честное слово, с ней
невозможно говорить о поэзия! - пожаловался Гога, чувствуя себя
оскорбленным и беспомощным.
- Я после объясню ей, - сказала мама.
Динка стояла красная, сердитая и молча смотрела в пол.
- Дети, идите в сад! Поиграйте в крокет, - предложила мама.
- Пойдем? - спросила Гогу Мышка.
- С удовольствием! С тобой хоть на край света! - галантно ответил Гога
и, пропустив вперед свою "юную даму", пошел за ней.
Полина Владиславовна пожелала посмотреть комнаты. Когда все вышли,
Динка схватила томик Лермонтова и жадно уставилась глазами в раскрытую
страницу.
- Полуночи... - прошептала она с удивлением и, наморщив лоб, стала
припоминать другое стихотворение. Там тоже было одно непонятное слово:
"Подушу". Динка старательно припоминает всю строчку:
Да в Москву приехав,
Вдруг он захворал,
И господь бедняге
По душу послал...
Когда Мышка прочитала эти стихи, Динка подумала, что господь послал
больному бедняге такую сладкую и пышную, как подушка, булку - "подушу", а
потом уже Лина объяснила, что это вовсе не булка, а просто господь послал
за душой бедняги, чтобы тот умер.
"Умер так умер! И нечего тут какую-то "подушу" посылать!" - сердито
думает Динка и, важно выпятив губу, сочиняет свои слова:
И господь бедняге
Передать велел:
Умирай, бедняга,
Если заболел!
Глава восемнадцатая
КОСТЯ
В комнату заглянула Марина.
- Дина, ты тут? Отведи, пожалуйста, Марьяшку домой и найди Катю. Куда
она исчезла... у меня же гости, - расстроенно добавила мать. Лицо у нее
было усталое, на лбу лежала глубокая складка.
- Сейчас, мама! - вскочила Динка.
Марьяшка расхаживала по террасе и, словно из детского упрямства, лезла
к незнакомой нарядной женщине, облокачивалась на ее колени, тянулась к
золотой брошке, трогая пальчиком запонки на манжетах.
- Подожди, подожди, крошка!.. Я так отвыкла от детей... - брезгливо
отстраняя ее, оправдывалась Крачковская.
Динка взяла Марьяшку за руку и пошла с ней к калитке. Девочка
вырвалась и побежала вперед. Динка шла за ней по дорожке, прислушиваясь к
оживленным голосам, доносившимся с крокетной площадки.
- Неужели ты не читала? Обязательно прочти! Это же интересная книга...
- говорил Гога.
Динка не слышала, что отвечала Мышка. Она была очень обижена и на
сестру и на Гогу.
За калиткой стояли Катя и Костя. Они о чем-то тихо разговаривали.
Костя познакомился с семьей Арсеньевых еще на элеваторе. Сначала он
приходил только на занятия в воскресную школу Марины, потом, сблизившись с
Арсеньевыми, стал выполнять небольшие поручения товарищей, а когда в
подпольной типографии понадобился знающий и верный человек, Костя привел к
Арсеньевым своего друга, типографского рабочего, Николая... Бывали дни,
когда Костя и Николай выходили из типографии с воспаленными от усталости
глазами, но работа никогда не останавливалась. Потом Николая арестовали,
Косте пришлось уйти со службы... Долгое время он жил в семье Арсеньевых и
особенно сдружился с Катей. Дружба эта была неровна и часто кончалась
ссорой, которую разбирала Марина... Шестнадцатилетняя Катя ходила еще в
гимназическом платье, она была очень строга и не любила шуток, а Костя
часто поддразнивал ее, выпрашивал на память ленточки, а потом терял их...
Катя обижалась, плакала... В тысяча девятьсот седьмом году Костя был
арестован. Когда он вышел из тюрьмы, семьи Арсеньева уже не было на
элеваторе. Марина с Катей и с детьми уехала к Олегу, сам Арсеньев был в
Финляндии. В эти тяжелые годы Катя выросла, повзрослела, Костя вступил в
партию... Ему поручались серьезные, ответственные дела, в которых нередко
участвовали и сестры.
В семье Арсеньевых Костя по-прежнему был своим, близким человеком, и,
когда он долго не приезжал, Марина тревожилась, а Катя не находила себе
места...
Теперь, стоя у калитки, Костя почему-то не шел в дом, а о чем-то тихо
советовался с Катей. Потом громко сказал:
- Так ты иди, а я вслед за тобой. Только предупреди Марину Леонидовну,
что мне необходимо это знакомство.
Катя открыла калитку и увидела Марьяшку.
- Возьми ее за ручку! - сказала она Динке.
Но Динка подбежала к Косте поздороваться.
- Здравствуй, здравствуй! - рассеянно сказал он, погладив ее по
голове.
- Иди к нам. Костя! Что ты тут делаешь? - спросила Динка и, вспомнив
мамино поручение, обернулась к Кате: - Катя, тебя мама ищет!
- Иди, иди! Мы сейчас... - ответила Катя.
Динка взяла Марьяшку за руку и пошла. Посредине дороги девочка вдруг
попросила:
- Понеси меня!
Но Динке не хотелось нести тяжелую Марьяшку, настроение у нее было
испорчено, ссорой с Мышкой и Гогой, она злилась на Крачковскую за то, что
эта гостья замучила маму, обижалась на Костю, который встретил ее как-то
равнодушно, и жалела весь этот пропавший зря мамин день.
- Иди ножками, - сказала она Марьяшке.
Мать девочки была уже дома. Она подхватила дочку на руки и, целуя ее,
сказала:
- Ишь выспалась, наелась, румяная какая! - И, обернувшись к Динке,
добавила: - Спасибочко вам...
Марьяшка что-то защебетала, полезла с ногами на лоскутное одеяло и,
показывая Динке бумажные цветы, спускающиеся двумя гирляндами с иконы,
причмокнула языком:
- Эна!
- Не тронь, не тронь, дочка! - снимая ее с постели, сказала мать. -
Это боженькины цветочки!
Когда Динка пришла домой, Костя уже сидел на террасе, пил чай и
оживленно рассказывал что-то мадам Крачковской, Катя и Марина были тут же.
- Я очень люблю рыбную ловлю, - вдруг сказал Костя. - Хотелось бы
недельки на две снять где-нибудь тут комнатку и порыбачить... Но, кажется,
все комнаты и дачи уже заняты.
Динка
с удивлением взглянула на мать. Как было б хорошо, если бы Костя пожил у
них! Но мама как-то неуверенно сказала:
- Можно было б у нас... может, на террасе?
- Позвольте! У меня в саду совершенно пустует флигель. Там никто не
живет... Вы сможете свободно располагаться в нем, когда вам угодно! -
любезно предложила Крачковская. - Кстати, Гога тоже мечтает о рыбной ловле.
Это было б чудесно!
- Ну что ж... Спасибо за гостеприимство! Я с удовольствием
воспользуюсь им на недельку, - поклонившись, сказал Костя. На лице его
действительно было выражение полного удовольствия, и Динка сердито пожала
плечами.
"Очень надо идти к Крачковским! Как будто один Гога хочет ловить
рыбу... - обидчиво подумала она, искоса взглядывая на Костю. - Подумаешь,
какой... Пойдет к Крачковской! И почему это ни мама, ни Катя ничего не
говорят ему?"
Катя даже, наоборот, быстро сказала:
- Вот и хорошо! А то у нас и правда негде отдохнуть. На террасе шумно.
Костя еще раз поблагодарил за любезное приглашение.
- Я могу даже дать вам ключ. И познакомлю вас с нашим сторожем...
Можете приходить когда угодно, вы никого не побеспокоите! - рассыпалась в
любезностях Крачковская.
Костя был очень доволен. Высокий, черноволосый, с живыми карими
глазами, Костя был бы даже красивым, если бы его не портил широкий нос и
веснушки. Сейчас он казался моложе своих лет, смеялся, острил... И в конце
концов пошел провожать мадам Крачковскую с Гогой до самой их дачи.
Когда гости ушли, из-за забора выглянула голова Алины.
- Динка! - громким шепотом позвала она. - Ушли Крачковские?
- Ушли, ушли! - закивала ей Динка.
- Ой, я так устала! - пожаловалась, входя на террасу, Алина. - Я
ходила, ходила... Налей мне чаю, мамочка!
Костя вернулся скоро. Дети сидели за столом. Марина разливала чай.
- Ну, все хорошо! - потирая руки, сказал Костя. - Великолепная дача, в
саду отдельный флигель, калитка. Я имею ключ и милостивое разрешение
ночевать в этом флигеле, когда задерживаюсь у вас в гостях, - засмеялся он,
падая в кресло и задумываясь о чем-то.
- Черт побери! - сказал он вдруг. - До чего же несправедлива жизнь!
Богачи держат на замке пустые дачи, а беднякам негде головы приклонить.
Если бедняк женится и у него появляется семья, то дети его дышат смрадным
воздухом подвала. Если б я сейчас женился, то со мной произошло бы то же
самое... Негде жить, нечем детей кормить... - Костя закинул за голову руки
и хрустнул пальцами. - Знаете, когда я женюсь? - блеснув глазами, сказал он
неожиданно. - Я женюсь, когда мальчишки вытащат из струковского сада одну
самодовольную статую и будут волочить ее на веревке по улицам, когда над
дворцами взовьются красные флаги и тот, кто поведет нас в последний бой,
скажет: "Ну, Костя, теперь давай строить новую жизнь и растить свободных
людей..." Вот тогда я женюсь, и у меня родится сын! - мечтательно сказал
Костя. - Я хочу, чтобы мой сын родился свободным! - добавил он с гордостью.
- А я... - сказала Катя, вставая и держась за притолоку двери. - Я
хочу спасти тех детей, которые, уже родились... - Лицо ее вдруг побелело,
губы дрогнули.
- Что ты сказала? - удивленно переспросил Костя.
- Я сказала, что, кроме твоего сына, который еще не родился... - Катя
не договорила и поспешно вышла.
- Не понимаю, - серьезно сказал Костя и посмотрел на Марину.
- Она просто устала. Мы все устали сегодня! - сказала Марина.
Костя хмуро улыбнулся.
- Дети, пейте скорее чай и идите к себе!.. Алина, возьми Мышку и Динку
в свою комнату, почитайте книжку... Нам нужно поговорить, - строго сказала
мать.
Алина поморщилась, но ослушаться не посмела. Допив чай, дети ушли.
Марина зажгла в своей комнате лампу и увела туда Костю. Через несколько
минут туда же вошла Катя.
- Марина, не забудь рассказать Косте про Лининого поклонника, -
напомнила она.
Глава девятнадцатая
И СТЕНЫ ИМЕЮТ УШИ
Костя внимательно выслушал рассказ Марины о ночном посещении
городского дворника Герасима.
- Д-да... - задумчиво протянул он. - Но это ни в коем случае не может
быть поклонник Лины.
- Как? Почему? - всполошились сестры.
- Да хотя бы просто потому, что не пойдет какой-либо мастеровой
спрашивать у хозяина. Он постарается узнать у кого-нибудь во дворе: у
соседей и у того же Герасима. Скорее, это действительно какой-нибудь ваш
знакомый, проездом зашел узнать. Но почему же тогда не сказал своей
фамилии, не зашел на службу, не написал открытки...
- Ах, боже мой! - заволновалась Марина. - Хорошо, что мы предупредили
вас. Костя. Ведь вам приходится бывать на нашей квартире.
- Да, я один раз ночевал там. Прошел благополучно по двору, огня не
зажигал... - задумчиво припоминал Костя. - Но кстати!.. - вдруг оживленно
заговорил он. - Квартира, которая находится на примете у полиции, никогда,
как правило, не посещается днем сыщиком, жандармами и прочими лицами. Кроме
того, я уверен, что в полиции уже точно известно, куда и когда вы выехали
на дачу.
- Но мы никому не говорили, - вмешалась Катя. - Может, в полиции еще
не знают...
- Ну! - легонько присвистнул Костя. - Великолепно знают.
Мягкий свет лампы освещал встревоженные лица сестер и задумчивое,
серьезное лицо Кости.
- Послушайте, - сказала Марина. - А не мог это быть какой-нибудь
случайный человек от Саши?
Костя пожал плечами.
- Вряд ли Александр Дмитриевич прислал бы случайного человека с
поручением... Вы же обычно получаете письма через товарищей.
- Да, конечно. Но я просто не знаю, что и думать! - вздохнула Марина.
- А думать надо, что это касается меня, а не вас, - улыбнулся Костя. -
У меня есть небольшое подозрение на одного человека.
- Неужели опять тот? - с ужасом воскликнула Катя.
Костя кивнул головой.
Весной Косте и его товарищам поручили организовать побег из тюрьмы.
Среди заключенных был Николай, которому грозила бессрочная каторга. К
побегу все было готово, но на условленном месте оказалась полиция. Многих
товарищей арестовали. Костя успел скрыться. В полиции остались его приметы
и под ними фальшивая подпись: "Григорий Мордуленко". Организуя побег, Костя
достал себе паспорт на имя мещанина Григория Мордуленко. Под этим именем он
значился в среде товарищей и был прописан на новой квартире. После ареста
товарищей Костя снова переехал на новую квартиру и числился там уже под
своим собственным именем.
Провалившийся побег ясно показал, что в организацию пробрался
