О`Санчес.

Кромешник. Книга 1

(страница 1 из 33)

скачать книгу бесплатно

 -------
| bookZ.ru collection
|-------
|   О`Санчес
|
|  Кромешник. Книга 1
 -------

   Может быть, филин
   Ведает, кто проложил
   Тропы лесные…

   Своё семнадцатилетие он встретил на борту небольшой яхты, зафрахтованной непонятно кем у неизвестных владельцев. Экипаж состоял из шкипера и четверых матросов. Гек выполнял необременительные обязанности пассажира: ни к каким работам – повседневным ли, авральным – его не привлекали, а кормился он в каютке у шкипера, где трижды в день накрывался стол на двоих. Впрочем, стол отличался только местоположением и количеством едоков, сосредоточенных в невеликом объёме капитанской каюты или матросского кубрика. В роли кока подвизался один из матросов: приготовив нехитрую трапезу, чаще – невкусно, он распределял её среди находящихся на судне согласно их аппетитам, а остатки, не торгуясь, выбрасывал за борт. Гека все ещё задевало такое расточительство – жратва ведь, – но он не показывал виду, в конце концов не его это дело и не его деньги. В разговоры вступать ему прямо не запрещалось, но ещё на берегу Дядя Джеймс (Дудя, как его называли за глаза) напутствовал Гека, чтобы тот не полоскал зря языком – в море, мол, это производит невыгодное впечатление. Гек, уже привычный к подобным намёкам и недомолвкам, понял, что от него хотят, и заткнулся наглухо. Если столовался он в каюте, то спать ему приходилось все же в матросском кубрике. Когда позволяла качка, Гек спал и днём, благо морской болезнью не страдал, а свободного времени была уйма, но чаще лежал, шаря по переборке невидящим взглядом, и невесело размышлял о прошедшем и предстоящем. Размышлял и вспоминал свою такую короткую – оказывается, и вспомнить толком нечего – жизнь, которая осталась за бортом. Или, может, это он остался за бортом жизни? И что его теперь ждёт? И когда он вернётся… если вернётся? Время такое – никому верить нельзя.
   Матросы были парни простые и весёлые. Говорили все больше про баб и кабаки. Иногда вспоминали кинофильмы, кто какие смотрел, или события из спортивной жизни. Радио было только у шкипера. Точнее, радиостанция. Каждый вечер он лично выходил в эфир, буквально на секунды, принимал и отправлял одному ему известные сообщения, а потом обычно слушал музыку. Гек ни разу не слышал, чтобы он разговаривал со своими людьми на отвлечённые темы: он давал привычные распоряжения, без особой злости матерно распекал за нарушения, если таковые случались, а с Геком практически вообще не разговаривал – так, смотрел как на пустое место. Матросы его побаивались, но, по-видимому, он их устраивал: все четверо, как понял Гек из их разговоров, плавали с ним постоянно уже довольно давно.
Работы было немного, и матросы скучали. На судне хранился небольшой бочонок со спиртом, из которого они ежевечерне нацеживали пол-литровую банку, затем разводили водой из расчёта один к одному в банке побольше и ставили моментально мутнеющую жидкость на час в холодильник. Потом пили. Гек смотрел на них во все глаза: и папаша его, и Патрик во время запоев тоже не амброзию лакали, но чтобы такое… Но ничего страшного с матросами не случалось. Покончив с очередной порцией отравы, они принимались вполголоса петь, ругались порою, но до драк дело не доходило даже в конце рейса, когда все устают друг от друга и когда сама жизнь кажется глупым и никчёмным занятием. Гека ни разу не угощали, да он и не стал бы пить это. Покойный батя – другое дело, особенно с похмела. Он бы и от блевотины не отнекивался, лишь бы градусами пахла. Шкипер сам не пил, но не препятствовал в этом, – видимо, хорошо знал их пьяные и трезвые стороны и был в них уверен. И матpосы, кстати, словно бы подчиняясь невидимому приказу, существуя бок о бок с Геком, почти не обращали на него внимания. Сначала, конечно, наблюдали исподтишка, особенно в татуировки вглядывались, но постепенно привыкли и игнорировали его соседство вполне естественно, тем более что Гек и сам был необщительным по природе и предпочитал молчание всем остальным видам общения. В целом рейс проходил довольно однообразно, и Геку мало что из него запомнилось. В памяти застряла пегая, вечно мокрая бородёнка шкипера, дерьмо за бортом, которое охотно клевали чайки, боль в пояснице от подвесной койки в маленьком кубрике и тому подобный мусор.
   К середине апреля, чётко по плану, его доставили в Марсель; при этом складывалось ощущение, будто яхту через весь океан гоняли исключительно ради одного пассажира, хотя Гек понимал, что это далеко не так. Он даже знал, какой груз будет доставлен в Бабилон обратным рейсом, но контрабанда наркотиков – не его ума дело. Однако дальше пошли непонятные изменения в маршруте: после тайной переправы на берег Геку, не называя пароля, не требуя ответного, предложили сесть в машину, стоявшую прямо у пирса. Гек упёрся было, но ему в нос и под ребра сунули по пистолету и приказали молчать. Один из встречавших с неожиданной яростью ухватил его за рукав куртки повыше локтя и, больно вдавливая ствол пистолета в живот, погнал спиной вперёд, пока Гек не ударился о заднюю дверцу пикапа.
   – Лезь скорее, п-придурок, на месте все о-объяснят!
   И его, как узел со старым тряпьём, запихнули внутрь. Гек не сопротивлялся больше.
   «Видимо, накладка где-то вышла, – пытался он себя успокоить, – может, шухер или ещё что… Если прихват – Дудя велел молчать, будем молчать».
   Стояла глубокая ночь, и лиц тех, кто его встретил, было не разглядеть, но в том, что с этим заикой встречаться ему не доводилось, Гек был уверен. В автомобиле кроме него находились шофёр и заика, только они сидели впереди, а Гек лежал сзади, среди коробок и тюков, непонятных на ощупь. Все молчали. Ехали довольно долго, с многочисленными поворотами и остановками. Наконец шофёр, остановив машину, вышел, глянул по сторонам и крикнул приглушённо:
   – Эй, мы приехали! Вылезай, быстро!
   Чтобы понять сказанное, не требовалось знать итальянский, тем более что водила сопроводил свои слова осторожным похлопыванием по ноге Гека, торчавшей из-под груды барахла. Гек заворочался, нисколько не заботясь о сохранности окружающего, полез из машины. Задняя дверца, через которую Гек выбрался, пришлась прямо напротив входа в какой-то погреб. Сам же погреб находился во внутреннем дворе двухэтажного домика. Двор окружала двухметровая глухая стена то ли из кирпича, то ли из камня, – ночью да под штукатуркой не больно-то различишь. Дом был тих и мрачен, как надгробный поцелуй. Только здесь Гек окончательно уверился, что не лягавые прихватили его, нет, не лягавые. От соседнего куста, сплошь усыпанного чем-то белым, шёл мягкий и чистый аромат – там рос жасмин. Но Гек не знал, как пахнет жасмин, да и не подозревал о существовании растения с таким названием. А вот запах гнили и плесени из погреба был хорошо ему знаком – так пахло его детство, и дома и вне его.
   Из глубины погреба, снизу, на ступени пробивался тусклый сырой свет. Оттуда, опять же на итальянском, последовало приглашение:
   – Сюда, быстро… Да пригнись, не то башку расшибёшь!
   «С чего они взяли, пидоры, что я понимаю их язык? Так можно подумать, что я уже в окрестностях Рима, а не в Марселе…» Гек непонимающе глянул на шофёра, тот качнул подбородком в сторону ступенек и, тихо прикрыв дверцу машины, пошёл следом. Третий так и остался сидеть на своём месте – молча и не шевелясь.
   Гек взял направление на голос, пробуя ногами ступени. Он сразу про себя решил, что не понимает сказанного и ориентируется только на интонацию, а потому предпочёл «расшибить башку», впрочем, постарался сделать это аккуратно, так что шишка на лбу хотя и кровоточила, но угрозы для здоровья не представляла. Ссадину смочили мерзко пахнущей сивухой, в которой Гек без труда узнал ирландское виски; продезинфицировав ранку таким образом, её залепили пластырем.
   Строго говоря, хлопотал и оказывал первую помощь только шофёр – смуглый и суетливый парень лет двадцати, на макушке у которого уже созревала будущая плешь. Он-то уверенно поднырнул в знакомом месте и остался невредим. Другой же присутствующий, мясистый детина лет тридцати пяти, тщательно прикрыл за ними дверь погреба, изнутри больше похожего на бомбоубежище, защёлкнул её на два оборота ключа, плюхнулся на стоящий у входа трехногий табурет, закурил темно-коричневую сигаретку и, покуривая, стал терпеливо ждать, пока водила исполнит роль медсёстры. Это напоминало сценку, где подрядчик доставил клиенту мебель на дом и, в надежде на чаевые, усердно протирает пятно, случайно попавшее на полированный бок во время перевозки.
   – Откуда ты, парень? – вдруг спросил Гека толстый. Видя, что тот не отвечает, он перешёл на английский и повторил: – Ты откуда, мальчик?
   – Не твоё собачье дело, – уклонился от ответа Гек, рассматривая в настенное зеркало заклеенный пластырем лоб. «Однако, – успел он при этом подумать, – толстый-то, похоже, землячок». Он уже успел оправиться от шока, вызванного тревожащими изменениями в чётком и недвусмысленном сценарии, и спешно оценивал обстановку. Нечто неуловимое для сознания – в акценте ли, в манере одеваться или в чертах лица нового знакомца – подсказывало Геку, что перед ним соотечественник.
   Но чем в данную минуту это могло ему помочь? Ближайшие часы и минуты занимали его гораздо сильнее, чем воспоминания о родимом крае, из всего многообразия которого на долю Гекатора выпадали в основном помойки. Серьёзность ситуации не вызывала сомнений. Геку что-то не доводилось слышать об извинениях за допущенную бесцеремонность и вмешательство в чужие дела в тех кругах, где правили бал Дудя и другие гангстерские Дядьки. Там все вопросы предпочитали решать силой, хотя на словах превозносили разум и способность договориться полюбовно. Понятно, что Дядькой становился далеко не всякий сколь угодно крутой и решительный бандит – для этого требовались ум, воля, гибкость, организаторские способности и много чего ещё, но любой из Дядек доставал свой титул из кровавой лужи и дерьма – чистоплюев там не было. Одним словом – в курсе ли Дядя Джеймс или не в курсе происходящего, а хорошим тут не пахнет. В памяти всплывали рассказы о пытках и казнях в гангстерском подполье Бабилона. Геку по молодости лет не довелось ещё присутствовать при таких казнях, но в правилках он участвовал и результаты видел неоднократно.
   «Господи, сохрани и помилуй!…»
   Он был почти готов вернуться в иссохшее лоно матери-церкви, лишь бы кто объяснил ему: что, собственно, происходит? Но как раз в этом никто не пошёл навстречу благочестивым порывам встревоженного Гека.
   Толстяк только хмыкнул и, загасив сигарету, встал. Чернявый, похоже, счёл свою задачу выполненной. Он тихо нашептал что-то толстяку, негромко потренькал дверными ключами, уже наполовину скрытый дверью обернулся, сделал ручкой: «Чао», – и исчез. Заработал мотор, зашуршали шины по утрамбованному дворику, и все затихло. Гек вдруг смутно удивился сам себе, насколько малодушным он оказался: все существо его в страхе перед неведомой угрозой цепляется за малейший проблеск привычного. Вот, казалось бы, шоферчик – да он его увидел впервые час назад и знать его не знает, а с ним вроде и не так тоскливо было…
   – Как тебя звать-то? – возобновил разговор толстяк. Он уже успел опять защёлкнуть замок, да ещё задвинул засов, а теперь стоял перед Гекатором и, похоже, ждал ответа.
   – Ну что ты пристал, как банный лист к жопе! – неожиданно громко заявил Гек. – Только увидел человека, а уже кто-о, да за что-о… Может, спросишь ещё, куда я попал и что здесь делаю? Что вылупился, пончик?…
   Гека мутило от страха и сигаретного дыма, плававшего в маленьком помещении, – сам он не курил, и запах табака был ему действительно неприятен. Хамство помогло ему удержать в границах сознания ужас, холодок которого пробежал вдоль спины и осел в моментально заледеневшем очке. Кроме того, он поступал как учили: выведенный из равновесия человек менее склонён скрывать свои мысли и желания от окружающих. Неплохо бывает также, когда удаётся взять на испуг: Гек придвинулся было к толстяку, имитируя угрозу.
   – Тише, малый! – зашипел толстяк. В его розовой пухлой лапище вдруг оказался тяжёлый, судя по размерам, пистолет-кольт, какой бывает у полицейских, но с хитро пристроенным глушителем. – Тише, а то враз мозги повышибаю. Мне все права даны. Ишь, шустряк! Куда ты попал и что будешь делать – я и сам знаю. А может, и ты узнаешь… завтра. Пока же веди себя примерно. А ежели ещё раз хай подымешь – пеняй на себя, нянчиться с тобой никто не будет… – Он помолчал. – Ты вроде парнишка неплохой – как мне говорили, – и я тебе только добра желаю. Потерпи, все узнаешь в своё время. – Чтобы подтвердить, что он желает Гекатору только добра, толстяк даже опустил кольт немного пониже, так что глушитель глядел Гекатору прямо в колени. Дурнота прошла, но задёргалась, заныла коленная чашечка на правой ноге. Несмотря на мирные слова, Гек остро почувствовал, что толстому нетрудно убивать и что Гек значит для него не больше крысы. Рисковать в неясной ситуации было совсем ни к чему. Он осторожно покивал головой:
   – Так бы сразу и говорил… А то взяли, повезли, кто да что… Войди в моё положение – откуда я знаю, может, ты не наш?
   Но толстяк не клюнул:
   – Ваш, наш… Давай-ка, шлёпай впереди меня. Сейчас ляжешь спать – я покажу где, – а то завтра дел много.
   Весь диалог шёл на бабилосе, Гек верно угадал земляка, но последняя фраза прозвучала на английском. И ни разу больше не слышал Гек от своего нового хозяина ни единого слова на родном языке.
   Так Гек оказался в положении рабочей скотинки на подпольной фабрике по очистке и переработке опиума в героин. И не ведал он, что здесь суждено ему было проработать, просуществовать два долгих месяца. Что ж, и это жизнь… Но по представлениям Гека она была немногим лучше смерти.
   «Что же случилось, ну что?» – эта мысль беспрестанно мучила его, и она же, внушая слепую надежду, удерживала от безрассудных поступков. Он прикинул, что мог бы, пожалуй, застать врасплох и заделать толстого, но слишком много риска, да и зачем?
   «Ведь если меня до сих пор не тронули, значит, я им зачем-то нужен? Может, чёртов Дудя испытывает меня таким образом? Хотя на фига ему это?»
   Но чутьё говорило Геку, что испытания тут ни при чем; и мало-помалу окончательно окрепло понимание, что хорошего ждать не стоит.
   В ту ночь толстяк проводил его через погреб в подвал, где ему была отведена свободная койка. Две другие уже оказались заняты: как выяснилось потом, коллегами по его новой профессии. Эти двое говорили крайне мало, только между собой и только по-английски. На Гека реагировали лишь во время работы или по необходимости, например, когда требовалось подождать, пока освободится унитаз или душ. Попытки завязать с ними контакт не дали результатов: «да», «нет», «отвяжись» – в лучшем случае, а то и вовсе не отвечали.
   Все они: два этих друга, Гек и сам толстяк – вели простую, размеренную жизнь. Утром, после завтрака и сигарет, они переходили в другой подвал, причём переходили подземным же коридором, узким и от сырости скользким. А потом до вечера, не считая перерыва на обед, занимались сортировкой, очисткой и упаковкой товара. Работали в респираторах, каждый раз новых. Так и шло: день да ночь – сутки прочь. Впрочем, им никто не говорил, где ночь и где день, какой день недели какого месяца. Каждое «утро» их будило звяканье ключей: открывалась дверь подземного коридора. Хозяин вкатывал тележку с завтраком и сипел:
   – Мальчики, к столу, быстро!
   Нехотя, но быстро, как и требовал надсмотрщик, умывались по очереди, завтракали, курили (все, кроме Гека) и уходили в подвал, где их ждали опостылевшие намордники. Гек ради эксперимента пытался сломать пару раз установившийся порядок: перед завтраком садился на унитаз или спрашивал таблетки от головной боли. Но толстяк молча становился перед низенькой дверцей и смотрел на скрюченного Гека с такой откровенной злобой в глазах, что Гек решил не искушать более судьбу, и без того не ясную, и эксперименты прекратил.
   Работа была несложная: все трое на подхвате у толстяка – подай, положи, отрежь, упакуй… Основное же действо, особенно с кислотами, он совершал собственноручно. И взвешивал только сам. Видно было, что работает профессионал.
   Даже во время работы на животе за поясом у него всегда торчала пушка, которая, по-видимому, нисколько его не стесняла. Все трое подручных стояли за длинным столом, похожим на прилавок в мелком магазинчике, где каждый выполнял свой набор операций, а по другую сторону стола, в метре от него, находилась электрическая плита. И только за ней уже, почти впритык, стоял стол, за которым священнодействовал толстяк. («Можешь звать меня Фэт», – представился он в ту первую ночь, но Гек ни разу не обратился к нему так, а про себя продолжал называть «толстяк». Сам же Гек почему-то представился Бобом, и никто не возражал – Боб так Боб.) Когда это диктовалось работой, они обходили стол-прилавок и брали что нужно с плиты или с его стола, но только поодиночке и всегда с его разрешения. Постели, туалет за ширмой, да и вообще комнату никто из них не убирал. Однако когда толстяк, вынув часы-луковицу, снимал фартук и объявлял перерыв на обед, в помещении все было аккуратно прибрано и стол накрыт. То же самое происходило после окончания работы, только на столе ещё лежала новая пачка сигарет с неизменным верблюдом на ней. За едой толстяк расслаблялся отчасти и не принимал таких строгих мер предосторожности против своих подопечных, хотя сидел все же чуть поодаль, как бы во главе стола. Может, кто-то незримый подстраховывал его, а может, он просто любил пожрать и отметал заботы, способные отвлечь его от любимого занятия. Но кольт и здесь был у него под рукой.
   Ни телевизора, ни радио, ни газет им не полагалось. После ужина толстяк молча выкатывал тележку с грязной посудой и запирал дверь снаружи. Предоставленные сами себе, они развлекались тем, что перебирали огромную кипу старых иллюстрированных журналов, самых различных по тематике: от порно до религиозных, и почти на всех европейских языках – встречались даже китайские и на бабилосе. Пит и Лао – так, похоже, звали молчаливых подельщиков – постоянно играли в какую-то странную игру, где камешки или иные мелкие предметы, их заменяющие, то ставились в перекрестья расчерченного поля, то снимались. Одна партия продолжалась порою по несколько дней. Иной раз Гекатору хотелось просто посидеть рядом, понаблюдать… и понять суть игры, научиться ей, не выспрашивая игроков о правилах. А потом поразить их своим неожиданным умением и на этой почве скорешиться наконец с ними и понять, что происходит…
   «Тьфу, пропасть! Что за дрянь в голову лезет! Нашёл о чем мечтать – в двух шагах от морга».
   «Нельзя размякать, – увещевал он сам себя, – рано ещё в детство впадать. Пусть себе играют, а ты должен думать, чтобы у тебя все стало ништяк».
   Но Гек не знал, как должен выглядеть этот вожделенный ништяк; в голову ничего не лезло, а действовать хотелось. И опыт других, и собственное разумение предписывали: не знаешь, что делать, – не делай ничего. Самураи в подобных случаях советовали как раз противоположное: не знаешь, что делать, – сделай шаг вперёд. Но Гек не слыхал об этом, да и самураем не был. Жди. И шли дни за днями, серые и тревожные.
   Однажды, на исходе пятой недели, во время обеда, пришла удача. Гек понял это только после работы, когда, покончив с вечерней жратвой, рассеянно листал очередной журнал. Толстяк за обедом слушал радио – передавали репортаж с футбольного матча. И после продолжал слушать – уже во время работы. Это было впервые. Геку, разумеется, было глубоко плевать, кто там с кем играл, но по радио дважды сообщали время. Гек почти машинально соотнёс темп работы с этим промежутком и таким образом запомнил его. Вечером уже, путём нехитрых выкладок, ему удалось сделать такие выводы, от которых долго не хотелось спать.
   Итак, их рабочий день, за вычетом обеда, длится десять часов или близко к этому. Итог каждого дня, если сделать поправку на разные технологические мелочи, примерно четыре килограмма высокосортного героина. Их суточный цикл смещён на шесть часов вперёд, против обычного для нормальных людей. Так, они ложились спать около пяти утра, когда в комнате вырубалось электричество – сначала две лампочки, а через пару минут третья. А вставали – ну, в полпервого, где-то так… В первую ночь, когда он здесь оказался, те двое уже спали, а значит, к работе они приступили одновременно с ним, а не раньше; да и опыта у них не было поначалу – теперь-то очевидно, если вспомнить. Потому и скальпель удалось незаметно тяпнуть, что бардак ещё был: либо точка новая, либо в резерве была. Вон они спят… и сопят так дружно, ублюдки, а Гекатору не спится. Значит, в Марселе по-прежнему гонят героин на всю катушку, несмотря на полицейские враки об успехах… И толкают – оптом. Недаром весь товар в углу накапливают, а не порциями дневными выносят… Это раз. Долго они здесь не пробудут – при таких-то темпах переработки понятно, что работа сезонная. Это два. После «Праздника урожая», то есть когда все закончат, их либо наградят и отпустят на все четыре стороны, либо перегонят на новую точку, либо на Луну… Скорее третье. А кому они нужны? Все по первому разу в этом деле, держат – как в тюрьме и даже хуже. Ему обещал толстый объяснить что к чему – и молчит, Дядя Джеймс так и не проявился – а должен был бы по всем договорённостям. Он, конечно, сволочь, но слово без нужды не нарушит… Хозяин, надо понимать, останется, а вот нас точно ухлопают. Непонятно, кстати, на что надеются эти двое скотов…
   Самым непонятным для Гека было, почему он здесь. Его не убили, его не допрашивали, ему ничего не объяснили. Но ведь все это что-то значит? Конечно, во всем есть свой смысл, но он-то его не знает! Гек и так и сяк вертел в голове самые замысловатые версии, а потом уснул.
   На следующий день, по его счёту, выходило воскресенье, но они трудились, не зная выходных, что ещё раз подтверждало догадку об «аккордной», временной работе: ну, они-то скоты бессловесные, но хозяин и себе поблажки не даёт – пашет наравне, даже больше… В этот день Гек устал больше обычного, потому что не выспался и потому что был возбуждён передуманным, а показывать этого никак не хотел. К вечеру он вполне успокоился, принял душ, поужинал (сначала – поужинал, конечно), выждал за журналом приличное время и завалился спать. Пит и Лао играли в свою нескончаемую игру, и привычная монотонность её помогла Геку быстро расслабиться и заснуть по-настоящему. Пусть все отлежится в голове, успокоится; тогда, может, что и дельное соображу, а то такого напридумываю, что и поварёшкой не размешаешь. Так он решил в воскресенье, сознательно отгоняя от себя соблазн поразмышлять на волнующую тему. Этому его никто не учил; он сам заметил, ещё мальчишкой, что заманчивую идею, если есть возможность, лучше «забыть» на время, а потом вернуться к ней с холодной головой. Так было и когда он задумывал кражи на рынке, и когда решал задачки в журналах, да и позднее, когда перенимал приёмы у Патрика…
   Умея читать и писать, Гек не любил тратить на это время, разве что необходимость заставляла (документы и магазинные вывески не в счёт), предпочитал доходить до всего своим умом, не подозревая, что зачастую изобретает велосипед. Или перенимал опыт других – учился вприглядку: у Субботы, Патрика и даже Дуди. Так делали все вокруг, так делал и он. Особенность Гекатора заключалась в том, что учился он быстрее остальных и умел приспосабливать усвоенное к повседневной жизни. Однако из-за другой его особенности – скрытности и сдержанности – это просекали немногие. Дядя Джеймс заметил и Патрик тоже, но они, вероятно, приписывали это и своему педагогическому дару, что, кстати, тоже имело место.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Поделиться ссылкой на выделенное